Полная версия:
Дмитрий Павлов Мара и Чума
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Пошли, — скомандовал Николай.
В лесу было сумрачно и прохладно. Лучи солнца косыми мечами падали в подлесок, на моховых кочках бриллиантами сверкали капли росы, папоротник-орляк широко раскинул резные листья. Высокий с подвывом лай гончих далеко разносился среди дубов. Вдруг лай изменился, стал частым и плачущим.
— Ага, подняли зайчишку, — негромко сказал Николай. — Быстрей!
Брат словно чувствовал, где гончие выставят зайца на открытое место. Не прошло и минуты, как из кустов боярышника на тропу серым клубком выкатился здоровенный русачина и сел озираясь. Заяц не замечал замерших охотников.
— Не стреляй, — прошептал Николай. — Смотри, что будет.
Почти сразу в сотне аршин от братьев на тропу выскочил Бом и завертелся с приподнятой мордой. Пёс пытался уловить запах русака верхним чутьём. А заяц сидел между псом и охотниками, готовый к бегству в любой момент.
— Ну же, дебил вислоухий, — шептал Николай. — Оглянись, придурок! Добыча перед тобой, хватай!
Из кустов на зайца выбежал Бим, русак одним длинным прыжком соскочил с тропы, и гон возобновился.
— Нет, ну каков придурок! — брат пришёл в восторг от разыгравшейся перед ним сценки. — Он сидит! А тот крутится! И тут из кустов — прыг! А тот в кусты — порск!
Тон лая снова изменился, теперь он доносился из одного места.
— Слышишь! — насторожился Николай. — Кого-то большого остановили. Уж не медведь ли?
Брат напролом двинулся через кусты. За своих гончих он мог броситься на топтыгина с одним ножом. Сергей поспешил следом, на ходу заталкивая в стволы «зауэра» патроны с пулями вместо дроби. Братья выскочили на полянку и увидели совершенно фантастическую картину: рослая девица в ситцевом платье и платке стояла, прижавшись спиной к дубу, и палкой отбивалась от гончих. Свободной рукой она удерживала давешнего русака. Псы хрипели и выли, стремясь вырвать добычу. Рядом в траве валялось лукошко и рассыпанная малина.
— Твою мать! — у Николая просто не было слов. — Бим, Бом, ко мне!
Псы оглянулись на голос хозяина. Заяц воспользовался заминкой, лягнул свою спасительницу лапами в живот, метнулся в бурьян и был таков.
— Ох! — от крепкого удара девица шлёпнулась в траву.
— Ты кто такая?! — вытаращился на девицу Николай и тут же рявкнул гончим: — Стоять, бестии! Вот я вас своркой!
Он ловко прицепил к сворке сперва одного пса, потом другого.
— Мара! — узнал девицу Сергей. — Ты что здесь делаешь?
— Я-то?
— Ты-то!
— Я вот! — Мара подняла лукошко с тремя оставшимися на дне ягодками. — Собираю. А тут заяц! Прыг на руки! А за ним эти, блохастые. Думала, сожрут.
— Но-но, поговори мне! — пригрозил Николай. Он тщательно ощупывал и осматривал своих драгоценных псов — не ушибла ли их злая девка?
Сергей помог Маре встать на ноги и собрать рассыпанные ягоды. Они встретились взглядами, и на мгновение Аннушкину показалось, что зрачки Мары имеют форму эллипса, как у кошки. Присмотрелся — нет, обычные зрачки, только левый глаз чуть косит.
— Ты что здесь делаешь? — спросил Сергей. — Я думал, ты в поезде, у Пуришкевича.
— Малой болеет, — ответила Мара, не разъясняя, кто этот Малой. — Пока болеет, не могу уезжать далеко от Царского. А ты живёшь здесь? У тебя дача?
— У родителей.
— А у меня дом в Царском. На Липовой.
— Подвезти?
— Давай.
Болтая о пустяках, молодые люди дошли до опушки. Там они поймали стреноженных коней и разбудили Митрофана, сладко почивающего под сенью бузины. Сергей запрыгнул в седло и уступил стремя Маре.
— Забирайся.
Девушка вскочила на круп коня, одёрнула подол и обхватила Аннушкина за пояс. Сергей сквозь тужурку почувствовал жар, исходящий от Мары. Всадники тронулись по лесной тропинке. Впереди ехали Сергей с Марой, следом брат на Азарде, замыкал маленькую колонну Митрофан верхом на приземистой долгогривой савраске.
Николай по складу характера не мог долго сердиться. Поравнявшись с Сергеем и Марой, он рассказывал свежие сплетни из университета. Старший брат кивал невпопад и помалкивал. Он чувствовал затылком горячее дыхание Мары, от этого мысли путались, исчезало желание говорить. Митрофан страдал, предвкушая заслуженную выволочку. Сон на посту, даже в безопаснейших окрестностях Царского Села являлся тяжёлым проступком в глазах старого князя. Оставалось надеяться, что молодые княжичи не сболтнут о том, как сперва искали конюха в зарослях, а потом не могли его добудиться.
Лес кончился, и всадники выехали к домам на окраине Царского Села, утопающим в зелени садов. На город спускались сумерки. Вспыхнули уличные фонари. На фоне светлого северного небосклона они, казалось, ничего не освещали, а только сгущали сумрак вокруг.
— Я здесь живу, — Мара указала на новенький, ещё не успевший потемнеть бревенчатый домик с резными наличниками и флюгером-корабликом на коньке.
Девушка соскочила с коня, одёрнула платье.
— Родители твои здесь живут? — спросил Сергей.
— Нет. Отец в Питере, а мать в Тобольской губернии.
— Как вас, однако, разбросало! Не страшно тебе одной?
— Нет. Если кто в дом полезет, я его скалкой. У меня рука тяжёлая, мало не покажется. — До свиданья, Сергей Викторович.
Мара закрыла за собой калитку, чуть погодя во дворе скрипнули ступени на крыльце, хлопнула входная дверь.
— Знаешь, кого ты подвёз? — спросил Николай у брата.
— Конечно знаю, — ответил Сергей. — Это Марья Новых, медсестра из санитарного поезда.
— Это Распутина! — Колька сделал страшное лицо. — Старшая дочка Гришки Распутина. Того самого, что царей окормляет.
Сергей знал о Распутине только то, что такой проходимец есть. А между тем брат не унимался:
— Гришка по паспорту Новых. А по прозвищу и по сути — Распутин. А ты не стесняйся, заходи к Маре. Она, небось, в папу. Тебя в бане на полоке разложит и веником так вздует…
— Язык придержи, — оборвал брата Сергей.
— Да ты…! — Николай мгновенно вспылил, дал Азарду шенкелей и поскакал прочь из города. Гончие помчались следом.
Митрофан растерянно озирался, не зная, догонять ли младшего княжича или остаться со старшим.
— Ну что, Митрофанушка, бросили нас, — сказал Сергей. — Поехали-ка домой. Поздно уже.
На другой день Виктор Петрович позвал старшего сына к себе в кабинет.
— Расскажи, что ты намерен делать после выздоровления?
— Отгуляю отпуск и вернусь в полк, — ответил Сергей.
Отец прошёлся по кабинету, заложив руки за спину, зачем-то переставил на столе бронзовый бюстик Сократа.
— Понимаешь, Серёжа, — сказал старый Аннушкин. — Твоё желание вернуться в полк очень похвально, но есть нюанс. Как в том анекдоте про попа и дьякона. Даже два нюанса. Во-первых, гвардия у нас штакетно-марафетная и парады составляют главный смысл её существования. Для парадов нужна внешность. Война немного привела гвардейский корпус в чувство, но потом всё вернётся на круги своя. И моего влияния при дворе не хватит, чтобы оставить в гвардейском строю тебя с такой отметиной на лице.
Сергей кивнул. Он и сам догадывался, что после войны мытьём или катаньем командование Измайловского полка вынудит его уйти в запас.
— А во-вторых и в главных..., — продолжал отец. — ...мать не переживёт ещё одного твоего отъезда на фронт. Ты отдал долг Отчизне сполна. Будет разумно, если ты вернёшься в Военно-Медицинскую Академию и продолжишь образование.
— Боюсь, что врач из меня тоже не получится. С такой-то отметиной!
— Не можешь работать врачом — займись наукой. У тебя выходили прекрасные статьи до войны. Ты был дружен с академиком Кравковым. Сейчас он испытывает действие удушающих газов на собачках. Говорят, результаты совершенно убийственные. Для собачек и в перспективе для немцев. Съезди в Питер, зайди на кафедру к Николаю Павловичу. Я более чем уверен: он возьмёт тебя в свою команду. Имей в виду, безделья в своей семье я не потерплю.
— Хорошо, — Сергей встал, собираясь уходить, — поговорю с Кравковым.
— И ещё одно, — остановил сына Аннушкин-старший, — эта девушка, Марья Новых… Она из очень специфической семьи. Отношения с ней вызовут нежелательные толки. Надеюсь, у вас нет никаких отношений?
«Митрофан, скотина!» — догадался Сергей. Очевидно, конюх разболтал среди слуг о вчерашней встрече, и сведения о Маре дошли до отца.
— Нет у нас никаких отношений, — заверил отца Сергей.
В Академии
До чего же хорошо иметь собственный автомобиль! Не надо скучать в поезде, трястись в пролётке, вдыхая смесь из запахов лошадиного пота и давно не мытого ваньки-извозчика. Сел и поехал.
«Руссо-балт» Аннушкина промчался по Московскому проспекту, свернул с Садовой на Гагаринскую набережную, и перед Сергеем открылся простор Невы с чайками, лодками, серой речной волной, бьющейся о гранитные набережные. У пристани и складов Гагаринского буяна теснились баржи, финские лайбы, закопчённые толстобокие буксиры. Бастионы Петропавловской крепости, не без основания прозванной «русской Бастилией», пристально смотрели на город из-за ажурных ферм Троицкого моста, напоминая шустрым питерцам: не зарекайтесь!
Автомобиль Аннушкина пересёк мост и свернул направо, где возвышались дома Арсенальной набережной, скучные, сплошь окрашены либо жёлтой охрой, либо красным суриком, словно нет в природе и на рынке других красок. Зато яркими пятнами на тротуарах выделялись механические ларьки кондитерской фирмы «Эйнем». За гривенник они продавали шоколадки, а в автоматических кафе Квисисанна за пятнадцать копеек обыватели перекусывали салатиком или сэндвичем. В клубах пара катились могучие локомобили, с рекламой «Московского гужевого товарищества» на бортах, извозчичьи клячи опасливо косились на проносящиеся мимо трескучие мотоциклы фирмы «Дукс». Словно призрак грядущей эпохи упирался в облака над Охтой железный скелет недостроенного тучереза Газо-Промышленного треста.
Под колёсами тарахтела зубодробительная булыжная мостовая, иногда сменяющаяся ровной брусчаткой, и только в местах проезда царских поездов появлялась тихая, удобная для машин и лошадей торцовая мостовая, составленная из шестигранных деревянных шашек. По тротуарам, мощёным известняковыми плитами, текла толпа: зимогоры в обносках, рабочие в пиджачных парах и в сапогах с галошами, солидные господа в лёгких парусиновых костюмах и панамах, уличные торговцы, кто с лотком через плечо, кто с глиняной корчагой на голове. Что в той корчаге, приличному человеку лучше не знать — желудок целее будет. На Арсенальной гуськом ходили одинаково одетые пожилые мужчины. Каждый держал в руках плакат на бамбуковой раме с единственной большой буквой. А если все буквы сложить, получалась фраза: «ИДИТЕ В ЦИРК». Что за цирк, коренному питерцу разъяснять не надо — разумеется, цирк Чинизелли в помпезном здании на Фонтанке. Все остальные цирки — жалкая любительщина.
Военная форма стала модной в Петрограде шестнадцатого года. В толпе попадалось немало мужчин в кителях или гимнастёрках военного образца, некоторые даже при кортиках, но без погон и в фуражках самых невероятных для армии расцветок. А ещё в Питере появился феномен, ранее невиданный Аннушкиным: очереди. Молчаливые и сумрачные, они тянулись из булочных, включая порой по нескольку десятков человек. Однажды трамвай затормозил перед «руссо-балтом», да так неожиданно, что Сергей едва не врезался в сцепку. Вагоновожатый выскочил из трамвая, метнулся в магазин с румяным кренделем на вывеске и минуту спустя выбежал обратно. Из сумки-авоськи довольного работника торчал длинный багет. Оказывается, вагоновожатый увидел булочную, у которой не скопилась большая очередь, и не упустил шанс разжиться хлебом.
Аннушкин остановил автомобиль напротив сквера с памятником долгоносому шотландскому доктору Виллие. В глубине сквера средь старых лип виднелись колонны и купол главного корпуса Императорской Военно-Медицинской Академии. Штабс-капитан заглушил мотор, пошарил в ящике под сиденьем и вынул здоровенный амбарный замок. Машины в Петрограде угоняли редко ввиду малочисленности самих автомобилей, но прецеденты случались, вынуждая автовладельцев принимать меры против воров. Сергей накинул дужку замка на рычаг стояночного тормоза, находящийся снаружи у правого борта, и замкнул в проушину, приклёпанную к обшивке. С заблокированным тормозом «руссо-балт» не сопрут. По крайней мере, не сопрут без слесарного инструмента.
Сергей прицепил шашку и пошёл к главному корпусу, козырнув по пути стайке учащихся школы военных фельдшеров. Будущие медики с любопытством смотрели вслед странному офицеру с замотанной в бинты головой.
На кафедре фармакологии царили тишина и безлюдье. Сквозняк из форточек раскачивал подвешенные на шнурах лампы в конических жестяных абажурах. Скрипел под ногами старый паркет. Кабинет Кравкова оказался заперт, зато из аудитории напротив доносились голоса. Сергей узнал голос академика и приоткрыл дверь. Так и есть: Кравков, высокий, худощавый, с лихо закрученными усами, с аккуратной бородкой в духе Наполеона III что-то внушал своим лаборантам. Академик заметил штабс-капитана, деликатно остановившегося в дверях, обернулся, блеснул «анной» на груди элегантного кителя и объявил сотрудникам:
— Господа, позвольте представить вам первостатейного мерзавца.
Сергей онемел, не зная, что ответить. А Кравков продолжал:
— В четырнадцатом году сей господин убыл на фронт в должности врача. И что мы наблюдаем в году шестнадцатом? Он поменял благородный белый халат на мундир, звенит шпорами, бренчит саблей и мнит себя героем. А мы в Академии из кожи вон лезем, чтобы отправить в действующую армию хоть кого-то, кто умеет бинтовать и отличает шприц Жане от шприца Люэра. Клиника Виллие забита солдатами с жутчайшими гнойными осложнениями, потому что их раны не обработали вовремя. Не зря коллеги прозвали вас Чумой, господин Аннушкин. Катитесь отсюда, и чтоб я вас больше не видел!
Красный как рак, Сергей выскочил из аудитории и нос к носу столкнулся с крупным дядькой в звании генерал-майора медицинской службы.
— Сергей Викторович! — генерал-майорище близоруко сощурился сверху вниз на опозоренного гвардейца. — Что, отделал тебя Николай Павлович? Я ещё на лестнице слышал, как он тебя разносит. Кравков это умеет. А что с тобой приключилось? Что за новая форма маскировки бинтами?
— Огнемёт, — ответил Сергей.
Он отчаянно пытался вспомнить, где и когда мог встречать лысого близорукого генерала с бородой-веником и золотым пенсне.
— Ах ты боже мой! — воскликнул здоровяк. — Я всегда знал: немцы — умная нация, но порой у них ум заходит за разум. Это же надо додуматься: людей бензином обливать! А ты меня узнал?
Аннушкин отрицательно покачал головой.
— Боткин я. Евгений Сергеевич. Как сейчас помню: родители привезли тебя к нам в клинику Виллие. Спасите, дескать, и помогите, все врачи отказались, только вы можете сохранить ребёночка. Я тебя осмотрел и применил последнее средство — вырвал гланды. А ваша светлость изволили тяпнуть меня за палец. Вот, на всю жизнь отметина осталась.
Боткин продемонстрировал белый шрамик на указательном пальце.
— Ну ничего, дела прошедшие, — генерал от души хлопнул Сергея по спине. — Сейчас я буду мирить тебя с Николаем Павловичем.
Боткин вошёл в аудиторию. Некоторое время оттуда доносился густой бас генерала, прерываемый высоким тенорком академика. Двери распахнулись, из аудитории один за другим выскользнули лаборанты. Последними вышли Кравков с Боткиным. Евгений Сергеевич махнул штабс-капитану рукой: следуй за нами.
Медики вошли в кабинет заведующего, Боткин по простоте душевной рухнул в удобное хозяйское кресло. Оно жалобно скрипнуло под могучей фигурой врача. Аннушкин скромнейше присел сбоку от письменного стола. Кравков открыл несгораемый шкаф, достал три мензурки, графин с морсом и большую колбу с таинственной прозрачной жидкостью.
— В отличие от Евгения Сергеевича я не имею счастья консультировать Императорскую фамилию, и у меня нет доступа к царским погребам, — пояснял Кравков, разливая по мензуркам содержимое колбы. — Покупать коньяк из-под полы я боюсь. Поэтому, чем богаты…
— Это что? — осторожно спросил Сергей. В его роте несколько солдат ослепли, выпив разбавленный древесный спирт вместо водки, и штабс-капитан панически боялся любых неизвестных жидкостей, пахнущих алкоголем.
— Это новейшее изобретение нашей кафедры, порождённое сухим законом, — ответил Кравков. — Медицинский спирт смешивается в равных долях с раствором глюкозы, добавляется аскорбиновая кислота в количестве «quantum hvatit». Глюкоза смягчает вкус спирта, аскорбинка ускоряет метаболизм алкоголя. Вздрогнули!
Медики опрокинули мензурки, не спеша запили морсом.
— Замечательная вещь, скажу я вам, — продолжал Кравков. — Принимаешь чарку, и через полчаса ты абсолютно трезв, можешь идти читать лекцию. Мои лаборанты прозвали этот напиток бальзамом Виллие. Но вернёмся к нашим баранам, — академик обернулся к Сергею. — В настоящее время моя кафедра разрабатывает рецептуры боевых отравляющих веществ и средства противохимической защиты. Для работы мне необходим человек, не понаслышке знакомый с газовыми атаками и при этом владеющий азами токсикологии. Вы, Сергей Викторович, подходите нам. Думаю, подав прошение, вы сможете поступить в адъюнктуру и помочь мне в благородном деле истребления германцев. Напоминаю, что Академия не место для политики. Однажды вас уже отчислили за участие в первомайском сборище, уверен, это послужило вам хорошим уроком.
Кравков снова наполнил мензурки.
— Вздрогнули!
— А что это за пятна у тебя на руке? — спросил Боткин и ткнул пальцем в запястье штабс-капитана.
— Наверное, ожоги.
— Это не ожоги, — Боткин снял пенсне, присмотрелся. — Такие пятна я видел у китайских кули в Маньчжурии и позднее в лепрозории «Крутые Ручьи».
Врач долго осматривал странные пятна, колол в них писчим пером и, наконец, сказал, словно огласил приговор.
— Это проказа.
Аннушкин пошатнулся.
— Наше фамильное проклятие, — заговорил он быстро, будто оправдываясь, — Наш предок Берке выехал из Большой Орды на службу Ивану Калите и по легенде, его старый хозяин проклял изменника проказой. С тех пор она проявляется у одного из пяти-шести мужчин нашего рода и только в старости. А у меня проявилось раньше, вероятно, из-за ожогов.
Кравков развёл руками.
— В таком случае вынужден взять все свои слова обратно. Сергей Викторович, вы не сможете учиться в Академии. Вам следует обратиться в нашу клинику инфекционных болезней для обследования, изоляции и лечения. Хотя, какое там лечение! Способов борьбы с лепрой не существует.
— Способ есть! — воскликнул Боткин. — Мара Новых поможет.
— Её методы антинаучны, — возразил Кравков. — Не говоря уже о репутации её семьи…
— А, брось! — Боткин взмахнул рукой, отметая все доводы профессора. — О какой репутации речь, если у молодого человека жизнь на кону. Он сейчас же отправится к Маре или в лепрозорий. Вот что, Серёжа, — врач положил ладонь штабс-капитану на плечо. — Езжай прямо сейчас в Царское Село на улицу Липовую, найди дом с корабликом на коньке. Упади Маре в ножки, обещай что угодно. Она поможет.
Аннушкин внезапно заторопился.
— Простите, мне надо идти.
— Ступай, — благодушно разрешил Боткин.
Аннушкин шагнул к выходу и столкнулся в дверях с молодым военврачом в идеально пошитой форме. Сергей не слишком вежливо подвинул коллегу с прохода и быстрым шагом, почти бегом устремился прочь с кафедры.
— Ты всерьёз думаешь, что мадам Новых, она же Распутина, сможет исцелить князя? — спросил Кравков у Боткина.
— Я в этом уверен! — заявил лейб-медик. — Она же ведьма. Натуральнейшая — клейма ставить негде. Во времена Парацельса я бы её сжёг.
Доктора заметили стоящего в дверях молодого человека.
— Вам чего? — спросил Кравков.
— Хочу быть зачисленным на вашу кафедру в качестве адъюнкта, — военврач изящным жестом извлёк из кожаной папки клочок бумаги и протянул Кравкову. — Ознакомьтесь, пожалуйста.
Академик глянул на записку. На ней корявым почерком, каким пишут дошколята, было нацарапано: «Милай Дарагой! Помоги хорошаму человеку. Шибко умный. Распутин».
Кравков покраснел. Потом побелел.
— На кафедру хотите? — уточнил он у изящного медика.
Врач кивнул.
— Науку двигать?
Эскулап ответил лёгким поклоном. Кравков развернул коллегу к себе спиной, к двери передом. Бац! — полуботинок академика врезался в зад соискателя.
— Двигай отсюда, и чтоб духу твоего здесь не было!
Кравков скомкал записку и бросил в мусорную корзину. Боткин тут же извлёк бумажку с каракулями Гришки Распутина и аккуратно разгладил.
— Сохраню это. Для истории.
Мара
«Руссо-балт» Аннушкина вихрем пронёсся по отсыпанному щебёнкой шоссе, пересёк Царское и с железным скрежетом затормозил у дома Мары. Сергей выскочил из автомобиля, подбежал к воротам, занёс кулак, чтобы постучать… И замер. А что, если Мара — мошенница? О людишках, трущихся при Дворе, ходят разные слухи, порой совершенно дикие. Что если чалдонка запросит за лечение цену, неподъёмную даже для не бедного семейства Аннушкиных? Что если это вовсе не лепра, а какая-то редкая форма псориаза? Боткин мог и ошибиться.
— А, была не была! — воскликнул Сергей и робко постучал в калитку.
Со двора не донеслось ни звука. Налетел ветерок, зашелестели рябины в палисаднике. На забор сел голубь и посмотрел на штабс-капитана глазом в золотистом ободке. Сергей забарабанил сильней. Сообразил, что его в доме могут не услышать, подобрал палку и, перегнувшись через ограду палисадника, постучал в окошко. Неистовство охватило Аннушкина, он орал и колотил в забор, и наконец, решил вломиться в дом, даже если обратно его выведут с полицией.
— Ты чего шумишь?
Сергей оглянулся. Перед ним стояла Мара, одетая по-городскому, в узкое светлое платье, подпоясанное алым кушаком. Каштановые волосы подстрижены в каре, на голове модная шляпка-клош, в руках кошёлка с продуктами.
— Я эклеры купила, — сказала Мара. — Ты же любишь эклеры. Заходи, будем пить чай.
Мара отперла калитку, офицер вошёл вслед за нею. Интересно, подумал Аннушкин, как девица догадалась, что он питает совершенно детскую слабость к эклерам? И как она узнала, что Сергей приедет сегодня?
Аннушкин вошёл в дом, обернулся налево, привычно поднял руку ко лбу ради крестного знамения... Вместо иконы в красном углу на столике стоял граммофон с раструбом, расписанным розочками. Зато на стене висела литография Казанского собора в деревянной рамке, увитой лентами. С фронтона собора на капитана испытующе смотрело око Великого Архитектора.
Обстановка в доме представляла собой странное смешение крестьянского и городского быта. Вдоль бревенчатых стен тянулись лавки, застланные пёстрым рядном. Блестела светлым кафелем печь-голландка, тикали часы-ходики с гирьками. От пучков трав, развешенных на верёвках под потолком, пахло сеновалом. Посреди комнаты находился стол, накрытый льняной скатертью, на столе блестел полированными боками ведёрный самовар, и рядом с ним на дощечке темнел закопчённый примус.
— Садись, не стой столбом, — велела Мара.
Девушка быстро и ловко раскочегарила примус, поставила на него чайник.
— Ну расскажи, с чем тебя Евгений Сергеевич прислал?
Аннушкин подпрыгнул, словно его кольнули шилом.
— Откуда ты знаешь, что я говорил с Боткиным?
— Знаю, — пожала плечами Мара. Она сняла закипевший чайник с примуса и налила кипяток в заварочник. По комнате распространились ароматы мелиссы, душицы и ещё чего-то терпкого. — Достань чашки из шкафа.
— Может, ты и про это знаешь? — Сергей вытянул перед Марой руки с бледными пятнами на запястьях.
Девушка мельком глянула на пятна.
— Знаю, не кричи. Только это не проказа. Кто-то очень давно проклял вашу семью. Вот и страдаете. Чашки достань.
Сергей открыл сервант и вынул две фарфоровые чашки с блюдцами, настолько тонкими, что за них страшно браться. Офицер заметил, что посуда в серванте с императорскими вензелями. Чем дальше, тем страньше. Откуда у простой мещанки сервиз из царской резиденции?
