Неужели мало спасающихся?

Дмитрий Андреевич Шашков
Неужели мало спасающихся?

Вступление

"Неужели навсегда отринул Господь,

и не будет более благоволить?

Неужели навсегда престала милость Его,

и пресеклось слово Его в род и род?

Неужели Бог забыл миловать?

Неужели во гневе затворил щедроты Свои?

И сказал я: «вот мое горе

– изменение десницы Всевышнего."

(Пс.76:8-11)

Вопрос, на который (пока существует время) нет ответа, но на него невозможно не искать ответа. Неужели мало спасающихся? "Где смерть твоё жало? Где ад твоя победа?" – говорят апостол Павел и пророк Осия. Неужели возможен дерзкий ответ из бездны: "Большинство чад Божиих навеки тут, со мною! Вот моя победа!"? Да не будет!

Мучительная антиномия христианства – любовь ко всем людям и идея спасения только "малого стада", "много званных, но мало избранных", – создаёт тем самым его важный нерв ("всё премудростью устроил Ты"!): Церковь, собрание немногих избранных, не может, однако, замкнуться в себе, в самоуспокоенности обетованными немыслимыми благами; она послана в погибающий мир, чтобы быть "светом миру". "Не любите мира…", но "так возлюбил Бог мир, что послал Сына Своего Единородного". (Эту и другие великолепные антиномии христианства подмечает С.И.Фудель в книге «У стен Церкви»: «Очень нужно понять, что христианское отречение от мира не только не есть отречение от любви к миру, но, наоборот, – ее первое истинное утверждение.»)

В святоотеческой литературе вопрос о соотношении спасающихся и погибающих едва ли не самый «безответный», – точнее, ответы на него звучат почти диаметрально противоположенные – в то время как по многим другим вопросам отцы, напротив, поражают единомыслием, несмотря на то что писали, зачастую, в разные эпохи и на разных языках… Попробуем исследовать немного этот вопрос. Для начала, один из самых авторитетных отцов Церкви – свт. Григорий Нисский – отвечает почти невероятно для православной традиции: спасутся все.

1. Апокатастасис?

1.1 Свт. Григорий Нисский говорит следующее: "Но порок не столько могуществен, чтобы превозмогать ему добрую силу; и безрассудство естества нашего не выше и не тверже Божественной премудрости. Да и невозможно превратному и изменяемому быть сильнее и постояннее того, что всегда то же и водружено в добре. Совет же Божий всегда и непременно непреложен, а нашей природы превратность не тверда даже и во зле. И непременно всегда движимое, если оно на пути к добру, по беспредельности проходимого дела никогда не прекратит стремления вперед и не найдет никакого конца искомому, достигнув которого могло бы со временем остановиться в движении, а если уклонилось оно в противоположное, то, когда совершит путь порока и достигнет самой крайней меры зла, тогда приснодвижность стремления, по природе своей не находя никакого покоя, как скоро пройдет поприще порока, по необходимости обращает движение к добру. Ибо, так как порок не простирается в беспредельность, но ограничен необходимыми пределами, то по этому самому за пределом зла следует преемство добра; а таким образом, по сказанному, всегдашняя подвижность нашей природы опять наконец возвращается на добрый путь, памятью прежних несчастий уцеломудриваемая не отдаваться снова в плен подобным бедствиям. Поэтому нам снова будет возможно течение на поприще добра, потому что порок по природе своей ограничен необходимыми пределами" ("Об устроении человека", гл.21)

Блестящая логика Григория Нисского о достижении некоего «дна» во зле и необходимого после этого движения вверх находит интересный отклик-параллель через полтора с лишним тысячелетия, в XX веке, у другого греческого святого – Паисия Святогорца: «Знаешь, что делают, когда хотят запустить ракету в космос? Ведут обратный отсчет: “Десять, девять, восемь, семь… один, ноль!» Когда доходят до нуля, ракета стартует. Ты дошел до нуля – теперь полетишь вверх». (Паисий, однако, имеет здесь в виду обращение при земной жизни.)

В некоторых произведениях святителя Григория, однако, можно встретить упоминание о вечности страданий, например: "Внимательны и не шутят стражи врат царствия; они видят душу, имеющую знаки отлучения; как бы узника, который имеет на себе следы зловония и нечистоты темничной, они гонят ее с пути ведущего к блаженству, не дозволяют видеть лики праведных и ангельское веселие. Жалкая же душа много обвиняя тогда себя в неразумии, плача, скорбя и стеня, будучи заключена в мрачное некое место, как бы в затвор, останется там, казнясь нескончаемым и во веки непрекращающимся плачем." ("Против тяготящихся церковными наказаниями")

Однако сочинение это имеет обличительно-наставительный характер, обращено к некоторому духовному чаду свт. Григория, причём чаду настолько строптивому, что Григорий, епископ Нисский, вынужден говорить ему: "не порицай меня по углам"! (Там же). Не использует ли епископ Григорий представление о вечности мук в педагогических целях? Как пишет далее: "Послушен ли кто и удобопреклонен к назиданию? Для него прилично простое и кроткое слово. Упорен ли и необуздан? Для него нужны розги. Что же нам делать, когда розог мы не употребляем? Неужели оставить такого без вразумления? Нет! Но мы при помощи слова дадим ему иной вид, соответственный тому, какой будет нужен. И как кушанье чрез малую прибавку приправ получает противоположный вкус, из горького делаясь сладким, и из сладкого переменяясь в горькое; так и наше слово чрез приложение новых форм, приспособляется к различным нуждам, дабы соответствовать воспитанию каждого." (Там же). Аналогичное «страхом спасайте» встречаются и в его слове «Против ростовщиков».

Кроме того, (и тут исследователь сошлётся на серьёзное исследование) в Православной энциклопедии в статье «Апокатастасис» по поводу особенностей используемой святителем терминологии указано следующее: "Во всех этих случаях он употребляет слова αἰών («век») и αἰώνιος («вечный»), которые, по мнению митр. Макария (Оксиюка), исследовавшего эсхатологическое учение свт. Григория Нисского, означают здесь «чрезвычайно долгую продолжительность». Когда же свт. Григорий размышляет о «вечности в абсолютном смысле», то использует слова ἄπειρος («беспредельный», «бесконечный») и ἀΐδιος («постоянный», «вечный»). С их помощью он описывает, напр., вечность Божественной жизни, Бога как Царя предвечного, Который «будет царствовать вовеки и в вечность» (Исх 15. 18), и т. п. (Макарий (Оксиюк), митр. Эсхатология св. Григория Нисского. К., 1914. М., 1999р. С. 386–387)."

Так, в другом месте свт. Григорий прямо говорит об исцелении даже дьявола: "когда по истечении долгого времени изъято будет из естества зло, ныне к ним примешанное и сроднившееся с ними, поскольку совершится восстановление пребывающих ныне во зле в первоначальное состояние, единогласное воздастся благодарение всей твари и всех, претерпевших мучение при очищении, и даже не имевших нужды в начале очищения. Это и подобное этому преподает великое таинство Божия вочеловечения. Ибо тем самым, что приобщился человечеству, приняв на себя все свойственное естеству: рождение, воспитание, возрастание, и дошедши даже до смерти, совершил Он все сказанное прежде, и человека освободя от порока, и врачуя самого изобретателя порока." ("Большое огласительное слово", гл.26)

1.2 Отдельного исследования требует эсхатология прп. Исаака Сирина (еп. Ниневийского)

В первом собрании сочинений прп. Исаака, которое известно русскоязычному читателю под названием «Слова подвижнические», Исаак по меньшей мере дважды обращается к теме мучений грешников в аду, подробно раскрывает её, не упоминая при этом никак о конечности этих мучений. Так, в Слове 18 он пишет: «Говорю же, что мучимые в геенне поражаются бичом любви! И как горько и жестоко это мучение любви! Ибо ощутившие, что погрешили они против любви, терпят мучение вящшее всякого приводящего в страх мучения; печаль, поражающая сердце за грех против любви, страшнее всякого возможного наказания. Неуместна никому такая мысль, что грешники в геенне лишаются любви Божией. Любовь есть порождение ведения истины, которое (в чем всякий согласен) дается всем вообще. Но любовь силою своею действует двояко: она мучит грешников, как и здесь случается друг другу терпеть от друга, и веселит собою соблюдших долг свой. И вот, по моему рассуждению, геенское мучение есть раскаяние. Души же горних сынов любовь упоявает своими утехами.»

В слове 58 читаем: «Спаситель многими обителями у Отца называет различные меры разумения водворяемых в оной стране, т. е. отличия и разность духовных дарований, какими наслаждаются по мере разумения. Ибо не разность мест, но степени дарований назвал Он многими обителями. Как чувственным солнцем наслаждается каждый соразмерно чистоте и приемлемости силы зрения и как от одного светильника в одном доме освещение бывает различно, хотя свет не делится на многие светения, так в будущем веке все праведные нераздельно водворяются в одной стране, но каждый в своей мере озаряется одним мысленным солнцем и по достоинству своему привлекает к себе радость и веселие, как бы из одного воздуха, от одного места, седалища, видения и образа. И никто не видит меры друга своего, как высшего, так и низшего, чтобы, если увидит превосходящую благодать друга и свое лишение, не было это для него причиною печали и скорби. Да не будет сего там, где нет ни печали, ни воздыхания! Напротив того, каждый, по данной ему благодати, веселится внутренне в своей мере. Но зрелище, находящееся вне всех, есть одно, и место одно, и кроме сих двух степеней нет иной посредствующей степени, разумею же одну степень горнюю, другую дольнюю, посреди же их разнообразие в разности воздаяний.

Если же это справедливо (как и действительно справедливо), то что несмысленнее или неразумнее такой речи: «Довольно для меня избежать геенны, о том же, чтобы войти в Царство, не забочусь»? Ибо избежать геенны и значит это самое – войти в Царство; равно как лишиться Царства – значит войти в геенну. Писание не указало нам трех стран, но что говорит? «Егда приидет Сын человеческий в славе Своей… и поставит овцы одесную Себе, а козлища ошуюю» (Мф. 25, 31, 33). Не три наименовал сонма, но два – один одесную, другой ошуюю. И разделил пределы различных обителей их, сказав: «и идут сии», т. е. грешники, «в муку вечную, праведницы же» в животе вечном (Мф. 25, 46) просветятся яко солнце (Мф. 13,43). И еще: «от восток и запад приидут, и возлягут» на лоне Авраамовом «во Царствии Небеснем; сынове же царствия изгнани будут во тму кромешную, где плач и скрежет зубом» (Мф. 8, 11, 12), что страшнее всякого огня. Не уразумел ли ты из сего, что состояние, противоположное горней степени, и есть та мучительная геенна?»

 

Однако в заключительных трактатах второго тома прп. Исаака обнаруживается совсем другая эсхатология, утверждающая апокатастасис:

"Не для того милосердный Владыка сотворил разумные <существа>, чтобы безжалостно подвергнуть их нескончаемой скорби – тех, о ком Он знал прежде их создания, во что они <превратятся после сотворения>, и которых Он <все-таки> сотворил." (II,39.6)

"Утвердившись в том, что всемудрый наш Бог, Который благ, делает все для нашего исправления и не попускает ничего для нашей погибели или во зло нам, а также в том, что есть конец у этих болезненных <наказаний>, но не у тех благ. Ибо Он попускает первые для того, чтобы мы изменились и воспользовались тем, что ведет нас к добру и чтобы утверждались в <добре>. Таким образом, все виды и формы наказаний и мучений, которые <происходят> от Него, попускаются Им не для того, чтобы воздать за деяния прошлого, но использует Он их ради <последующей> пользы, происходящей от них." (II,39.15)

"Где любовь, там нет возмездия; а где возмездие, там нет любви. Любовь, когда совершает добрые дела или исправляет прошлые поступки, не воздает тем самым за дела прошлого. Но заботится она о том, что наиболее полезно в будущем: она исследует грядущее, а не прошедшее.

И если противным образом думаем мы, тогда, в соответствии с таким ребяческим взглядом, Создатель окажется немощным, – я говорю как человек, – ибо после того, как созданное Им растлилось против Его воли, Он задумал какое-то другое средство и в воздаяние за его растление уготовал для него <множество> зол. Такие мнения являются немощными по отношению к Создателю!" (II,39.17)

"Хотя и <говорится> о ярости, гневе, ненависти и прочем применительно к Создателю, мы не должны представлять, что Он также и делает что-либо из гнева, ненависти или зависти. Многие образы употреблены в божественных Писаниях по отношению к Богу, которые весьма далеки от естества Его. И как разумное естество мало помалу все более просвещается и умудряется в святом знании о тайнах, сокрытых в словах о Боге, – то есть, что мы не все должны понимать как написано, но <что мы> должны видеть под телесной внешностью повествований сокровенное домостроительство вечного знания, которое ведет всех, – точно так же многое предстоит нам постичь и ощутить, <по отношению к чему> наше теперешнее знание окажется противоположным <тому, каким оно будет> тогда; и все тамошние устроения уничтожат всякое точное мнение, которое мы имеем сейчас в наших предположениях относительно истины. Ибо много поистине бесконечных вещей, которые даже не приходят в наше сознание здесь – даже в качестве обещаний или обетований" (II,39.19)

"Если бы Царство и геенна с самого появления добра и зла не были предусмотрены в сознании благого Бога нашего, тогда не были бы вечными помыслы Божии о них; но праведность и грех были известны Ему прежде, чем они проявили себя. Таким образом, Царство и геенна суть следствия милости, которые в своей сущности задуманы Богом по Его вечной благости, а не <следствия> воздаяния, даже если Он и дал им имя воздаяния.

Если бы мы, опять же, говорили или думали, что <это> действие не преисполнено любви и милосердия, это было бы мнением, исполненным богохульства по отношению к Господу Богу нашему."(II,39.22)

"ни демоны не останутся в своем демоническом <состоянии>, ни грешники – в грехах своих; но к единому равному <состоянию> совершенства по отношению к Своему собственному Бытию намеревается Он привести их – <к состоянию>, в котором святые ангелы находятся сейчас, в совершенство любви и бесстрастного сознания" (II,40,4)

1.2.1 Высказываются сомнения в принадлежности заключительных трактатов 2-го тома прп. Исааку – см. статьи иеромонаха Никона (Скарга) «Бичом любви» и «Второй том преподобного Исаака Сирина. Текстологический обзор изданных трактатов на русском языке». Есть и более радикальное мнение – что весь 2-й том прп. Исааку не принадлежит.

О. Георгий Максимов в статье "Вечны ли адские муки" замечает, что "та специфическая интерпретация идеи «всепрощающей» Божией любви, являющаяся исходным пунктом эсхатологического богословия Псевдо (?) Исаака Сирина, встречается не только в 39–40 беседах, но является сквозной для всего 2-го тома и при этом ни разу не встречается в томе 1-ом."

А.И. Сидоров также высказывает сомнения в принадлежности прп. Исааку ряда трактатов 2-го тома («Разумный воздержан в писаниях своих. По поводу книги иеромонаха Илариона (Алфеева) «Мир Исаака Сирина»»), кроме того, обращает внимание на "сослагательное наклонение, в котором высказываются Исааком (или неизвестным автором Бесед 39–41) указанные воззрения. Оно показыва¬ет, что здесь высказываются не более чем частные мнения. И именно в качестве таковых они и должны рассматриваться."

Однако митр. Иларион в защиту принадлежности всего 2-го тома прп. Исааку приводит аргумент источниковедческий, который на корню подрубает все отвлечённые построения критиков. «Беседы из 2-го тома преподобного Исаака полностью или частично содержатся в общей сложности в девяти известных сегодня науке рукописях» ("Духовный мир преподобного Исаака Сирина"; "Введение. Исаак Ниневийский как духовный писатель церкви Востока").

Сомнения критиков, кажется, связаны во многом с тем, что они (как, кстати, и автор этих строк) пользовались переводом, сделанным с исправленной (западно-сирийской) редакции 1-го тома, известном как «Слова подвижнические». (Хотя ставить точку в столь серьёзной научной дискуссии никак не входит компетенцию автора данных строк, сам автор, поражённый тонким, глубоким и исключительно подробным исследованием митр. Илариона, в этом вопросе всецело «внемлет арфе серафима».)

1.2.2 Оригеновскую идею о приведении всех Богом к равному состоянию всё же неожиданно слышать из уст прп. Исаака, если вспомнить как ярко у него звучит противоположенная идея преимущественного избрания Богом: «знаю, что никто не возлюблен Тобою паче меня, и потому возвеличил Ты меня над многими. И дал мне познать чудные и славные силы Твои так, как не дал ни одному из другов моих, апостолов. И наименовал меня «сосудом избранным» (см. Деян. 9, 15), как могущего сохранить чин любви Твоей … для Тебя не столько важно то, чтобы множилось наипаче дело проповеди Евангелия Твоего в мире, сколько то, чтобы мне была польза от искушений моих и чтобы душа моя сохранилась у Тебя здравою» («Слова подвижнические», слово 47).

Рейтинг@Mail.ru