Дмитрий Офросимов Превратности судьбы

Глава 11. Глаза в глаза с исполином

Шлиссельбург встретил Дмитрия запахом казармы. Кислая капуста, мокрое сукно, дешёвый табак, конский навоз и ещё что-то неуловимое — кажется, смола, которой смолили днища галер, стоявших у причалов. Крепость была старая, шведская, взятая русскими войсками восемь лет назад, но уже обжитая, обрусевшая, пропитанная запахами солдатского быта так, что никакой сквозняк не мог её проветрить.

Дмитрию выделили угол в офицерском флигеле — крошечную комнату с топчаном, столом и печью, которая дымила так, что приходилось держать дверь приоткрытой. Он не жаловался. После двух ночей в лесу и одной на печной лежанке у Тимофея эта комната казалась почти роскошной. Здесь был стол. Здесь можно было разложить бумаги — чистые листы, которые ему выдал писарь Брюса вместе с чернильницей и гусиным пером. Дмитрий вертел перо в руках, пытаясь понять, как им пользоваться, и в конце концов просто отломил кончик под углом, как когда-то читал в книге по каллиграфии. Получилось грубо, но писать было можно.

Он сел за стол и начал чертить.

Это была его старая привычка: когда мыслей слишком много и они путаются в голове, нужно выложить их на бумагу. Он чертил не для Брюса и не для Петра — для себя. Схема генератора переменного тока. Принцип работы четырёхтактного двигателя. Устройство простейшего радиопередатчика. Электролизёр для получения водорода. Он не собирался показывать это всё прямо сейчас — это было бы слишком, непонятно, подозрительно, — но ему нужно было упорядочить знания, понять, с чего начать. Что можно объяснить в терминах XVIII века, а что придётся отложить до лучших времён.

Он просидел за этим занятием до вечера. Потом пришёл вестовой и сообщил, что генерал-фельдцейхмейстер Брюс просит его к ужину.

Ужинали в доме коменданта крепости — просторной избе, мало отличавшейся от крестьянской, разве что размерами. За столом, кроме Брюса, сидели ещё два офицера-артиллериста, оба немцы, оба говорили по-русски с акцентом. Брюс представил Дмитрия как «голландского инженера», и тот не стал поправлять. Легенда начинала обрастать плотью.

Разговор за столом шёл о войне. О шведах, которые всё ещё огрызались, несмотря на Полтаву. О турках, которые грозили с юга. О нехватке пушек, пороха, обученных канониров. Дмитрий слушал и запоминал. Он знал из истории, чем закончится эта война, знал про Прутский поход и его катастрофу, но молчал. Всему своё время.

После ужина Брюс задержал его.

— Завтра прибывает государь, — сказал он, раскуривая длинную голландскую трубку. — Я говорил о вас с ним в письме. Он заинтересован, но... — Брюс сделал паузу, выдохнул клуб ароматного дыма. — Государь не любит, когда ему морочат голову. Он будет проверять вас. Лично. И если заподозрит обман — я вам не завидую.

— Я понимаю, — сказал Дмитрий.

— Понимаете ли? — Брюс посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Я многое повидал, господин Хворостов. Я видел алхимиков, которые обещали превратить свинец в золото. Я видел механиков, которые утверждали, что построят вечный двигатель. Я видел шарлатанов всех мастей. Но вы... — он запнулся, подбирая слова. — Вы не похожи на шарлатана. Вы говорите о вещах, которых не знает никто в Европе, и говорите так, будто это азбучные истины. Это либо гениальность, либо безумие. Либо и то и другое сразу.

— Я не безумен, — сказал Дмитрий.

— Это-то меня и пугает.

Они помолчали. Потом Брюс поднялся.

— Идите спать. Завтра вам понадобятся все силы.

Утро выдалось ясным и морозным. Дмитрий проснулся затемно, умылся ледяной водой из кадки, оделся в свой голландский костюм — единственную одежду, которая у него была, если не считать подаренного Тимофеем тулупа, — и вышел во двор.

Крепость гудела, как растревоженный улей. Солдаты чистили мундиры, офицеры носились с бумагами, у ворот выстраивался почётный караул. Прибытие государя было событием, которое встряхивало весь гарнизон.

Около полудня на дороге показался санный поезд. Десяток саней, запряжённых отборными лошадьми, с грохотом и звоном бубенцов влетел в ворота крепости. Из первых саней, не дожидаясь, пока они остановятся, выпрыгнул человек.

Дмитрий увидел его впервые — не на портрете, не в учебнике, не в фильме, а живого, настоящего. Пётр был огромен — не просто высок, а широк и массивен, как корабельный брус. Ростом под два метра, с крепкими мозолистыми руками, которые казались способными согнуть подкову. Одет он был не в царские одежды, а в простой зелёный кафтан, какие носили офицеры Преображенского полка, — с пятнами смолы на рукавах. На ногах — стоптанные ботфорты. На голове — старая треуголка без галуна. Если бы не рост и не то, как почтительно расступались перед ним офицеры, его можно было бы принять за простого корабельного мастера.

Пётр окинул двор быстрым, пронзительным взглядом и сразу же заметил Дмитрия. Тот стоял в стороне, у стены кузницы, и смотрел на царя, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Это он? — спросил Пётр у Брюса, не поздоровавшись.

— Он, государь.

Пётр подошёл к Дмитрию. Тот невольно вытянулся, хотя был выше среднего роста и привык смотреть на людей сверху вниз. Сейчас он чувствовал себя мальчишкой перед директором школы.

— Голландский инженер, значит, — произнёс Пётр, разглядывая его одежду. Голос у него был низкий, хрипловатый, но не грубый. — А по выговору — московский. Странно.

— Я родился в Москве, государь, — сказал Дмитрий, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — В Голландию уехал учиться.

— И чему ж ты там выучился?

Дмитрий набрал воздуха. Вот он, момент истины.

— Многому. Механике. Гидравлике. Электричеству. Фортификации. Корабельному делу. Металлургии. Химии. Математике. Астрономии.

Пётр слушал, и на его лице попеременно отражались скепсис, любопытство и нетерпение.

— Электричество, — повторил он. — Я слышал про это. Англичанин Гильберт писал, и немец Герике тоже. Но дальше искр дело не шло. Что ты знаешь об электричестве такого, чего не знают они?

И Дмитрий начал рассказывать. Он говорил о зарядах, о проводниках и изоляторах, о батареях и аккумуляторах, о том, как электричество можно использовать для связи и освещения. Он старался избегать терминов, которых здесь ещё не знали, но иногда они вырывались сами собой — «напряжение», «ток», «сопротивление», — и тогда Пётр перебивал его и требовал объяснить. И Дмитрий объяснял. На пальцах, на палочке, рисуя на снегу, прямо на глазах у изумлённых офицеров и замерших солдат почётного караула.

Наконец Пётр поднял руку, останавливая его.

— Довольно. Я вижу, что ты знаешь много. Но слова — это только слова. Я хочу видеть дело. Ты говоришь, что можешь сделать батарею. Делай. Сколько тебе нужно времени?

— Зависит от материалов, государь. Мне нужна медь, цинк и серная кислота. Или хотя бы уксус.

— Всё будет. — Пётр повернулся к Брюсу. — Яков, проследи. Дайте ему всё, что нужно. И людей. И мастерскую. Через два дня я хочу видеть это... как ты его назвал?

— Электрическая батарея, государь.

— Батарея. — Пётр попробовал слово на вкус и кивнул. — Хорошо. Через два дня. И если ты меня обманешь, — он усмехнулся недоброй усмешкой, — пеняй на себя. Я шарлатанов не жалую.

Дмитрий поклонился, чувствуя, как по спине бежит холодный пот. Два дня. У него было два дня, чтобы построить первую в России электрическую батарею.

— А теперь, — сказал Пётр, — показывай свою белую карету.

Дмитрий замер.

— Ваше величество?

— Мне доложили, — произнёс Пётр с усмешкой, в которой сквозило и любопытство, и что-то, похожее на мальчишеский азарт. — Из деревни, где ты объявился, прибежал мужик. Говорит, в лесу стоит белая карета без лошадей. Мои драгуны её нашли. Твоя?

Дмитрий выдохнул. Машина. Они нашли машину.

— Моя, государь.

— Тогда веди. Я хочу посмотреть, на чём ездят голландские инженеры.

Машина стояла на той же поляне, где он её оставил. За двое суток её занесло снегом почти до половины, но белый корпус Ford Explorer всё ещё возвышался над сугробами, словно айсберг, отколовшийся от далёкой планеты. Вокруг толпились драгуны — человек двадцать, — и лица у них были растерянные, даже испуганные. Они никогда не видели ничего подобного. Гладкий металл, прозрачное стекло, колёса из чёрной резины с непонятным рисунком протектора, фары, которые не были ни свечами, ни фонарями, ни масляными лампами.

Пётр обошёл машину кругом, два раза. Потрогал капот рукой, постучал костяшками пальцев по стеклу, заглянул в салон. Дмитрий стоял рядом и молчал, понимая, что сейчас каждое его слово может стать решающим.

— Что это? — спросил Пётр тихо. Без усмешки, без вызова, с искренним, почти детским изумлением.

— Самодвижущаяся повозка, государь. Такие делают... в очень далёких землях.

— Далёких? — Пётр прищурился. — Голландия — далеко, но я был в Голландии. Я жил в Амстердаме. Я работал на верфях Ост-Индской компании. И я никогда не видел ничего подобного. Ни в Голландии, ни в Англии, ни в Германии.

Дмитрий молчал. Пётр посмотрел на него в упор — тем самым взглядом, от которого, по легенде, у самых храбрых офицеров подкашивались ноги.

— Ты не голландский инженер, — сказал он. — Я не знаю, кто ты. Может быть, ты человек из другого мира. Может быть, ты колдун. Может быть, шпион или беглый каторжник. Но я знаю одно: ты обладаешь знанием, которого нет ни у кого в Европе. И если ты поделишься этим знанием со мной, я сделаю тебя богатым и могущественным. Если нет — я прикажу тебя пытать, пока ты не расскажешь всё, что знаешь. Выбирай.

Он говорил это спокойно, без злобы, как о чём-то само собой разумеющемся. И Дмитрий понял, что это не угроза. Это просто констатация факта. Пётр действительно думал и действовал именно так: всё для государства, всё для России, а средства не важны.

— Я выберу первое, государь, — сказал Дмитрий. — Я расскажу вам всё. Но это долгий разговор.

Пётр кивнул.

— Тогда начинай.

Глава 12. У карты империи

Разговор начался в тот же вечер. Брюс, понимая важность момента, предоставил свой кабинет — небольшую комнату в комендантском доме, с дубовым столом, заваленным бумагами, с голландской печью, пышущей жаром, и с огромной картой Европы на стене. Карта была старая, с неточностями, — Дмитрий заметил это сразу, едва взглянув. Очертания Балтийского моря были смещены, Каспий растянут, а Сибирь обрывалась где-то за Уралом, уступая место белой пустоте с надписью «Tartaria Incognita». Но для своего времени это была лучшая картография.

Пётр сидел во главе стола, подперев голову рукой. Он был уставшим — Дмитрий видел это по красным прожилкам в глазах, по тому, как тяжело он опустился на стул, — но взгляд оставался цепким, живым, голодным до информации. Больше в комнате никого не было, только они двое. Пётр приказал страже никого не впускать.

— Говори, — приказал царь. — С самого начала. Кто ты такой и откуда.

И Дмитрий заговорил. Он рассказывал не так, как рассказывал бы историк или шпион, — он говорил как инженер, который описывает механизм. Факты, даты, причинно-следственные связи. Он начал издалека — со своего рождения в 1983 году, — но быстро понял, что это бессмысленно, и перешёл к сути.

Он сказал, что прибыл из будущего. Из очень далёкого будущего, отделённого от нынешнего времени тремя столетиями. Он рассказал о том, что в его времени машины летают по небу, а информация передаётся мгновенно через невидимые волны. Он рассказал о том, что попал сюда случайно, и что не знает, можно ли вернуться обратно.

Пётр слушал молча, не перебивая. Лицо его оставалось каменным, но руки выдавали напряжение — он то сжимал, то разжимал кулак, лежащий на столе. Когда Дмитрий закончил, в комнате повисла долгая, звенящая тишина.

— Если ты лжёшь, — медленно произнёс Пётр, — ты умрёшь мучительной смертью. Если ты говоришь правду — я не знаю, что с тобой делать. Молиться на тебя или сжечь как колдуна.

— Я не колдун, государь. Я просто человек, знающий больше, чем знают сейчас.

— Больше, чем знают сейчас, — повторил Пётр. — Хорошо. Тогда скажи мне: что будет с Россией?

Дмитрий глубоко вздохнул. Вот ради чего он здесь. Вот ради чего он прожил эти дни, выжил в лесу, починил пушку, стоял сейчас перед царём. Он подошёл к карте и провёл рукой по огромному пространству от Балтики до Тихого океана.

— Эта страна, государь, станет величайшей империей в истории человечества. По территории, по ресурсам, по военной мощи. Но путь будет долгим и кровавым.

И он начал рассказывать. Сначала — о том, что Пётр знал и так. О Северной войне, которая ещё не закончена. О том, что после Полтавы Швеция будет сломлена, но мир будет подписан только через одиннадцать лет, в Ништадте. Пётр кивнул — это соответствовало его планам.

Потом Дмитрий перешёл к тому, чего Пётр знать не мог. О Прутском походе. Он говорил медленно, подбирая слова, словно ступая по тонкому льду. Он рассказал, как летом следующего, 1711 года, русская армия во главе с самим Петром будет окружена турками на берегах Прута. Как положение станет отчаянным. Как царица Екатерина, которая будет сопровождать мужа в походе, соберёт все свои драгоценности, чтобы подкупить великого визиря. Как переговоры будут идти на грани катастрофы, и только чудо спасёт и армию, и самого Петра от гибели или плена.

Пётр слушал, и его лицо темнело. Он не верил. Дмитрий видел это по тому, как царь сжимал челюсти, как барабанил пальцами по столу.

— Ты утверждаешь, что я проиграю туркам? — переспросил он. — Я, который разбил лучшую армию Европы под Полтавой?

— Вы не проиграете, государь. Но и не выиграете. Армия будет спасена, но Азов придётся вернуть. И флот на Азовском море будет потерян.

Пётр встал и прошёлся по комнате. Шаги его были тяжёлыми, и половицы скрипели под его весом. Он повернул голову и посмотрел на Дмитрия с выражением, которое трудно было расшифровать: изумление пополам с ужасом.

— Допустим, — произнёс Пётр, останавливаясь у карты. — Допустим, ты не лжёшь. Тогда ты знаешь, как этого избежать. Зачем ты здесь, если не для того, чтобы предупредить меня?

— Для этого, государь. И для многого другого. Но предупреждение — только начало. Я знаю не только о Прутском походе. Я знаю обо всём, что случится с Россией в ближайшие триста лет.

— Тогда говори.

И Дмитрий начал говорить.

Он говорил о том, как после смерти Петра Россия погрузится в эпоху дворцовых переворотов. Он не стал называть имён преемников — это было бы слишком жестоко по отношению к Елизавете или Петру Алексеевичу, — но дал понять, что после смерти царя начнётся борьба за власть, которая затормозит все реформы.

Он говорил о войне с Наполеоном — не вдаваясь в детали, но упомянув, что через сто лет Россия столкнётся с величайшим полководцем Европы и выйдет победителем, но заплатит за это сожжённой Москвой.

Он говорил о Крымской войне — о том, как Россия окажется в изоляции, как падёт Севастополь, как флот будет затоплен в бухте.

Он говорил о революции. Медленно, осторожно, стараясь не выдать своих чувств. О том, как в начале XX века рухнет монархия. Как царская семья будет расстреляна в подвале Ипатьевского дома. Как начнётся гражданская война. Как к власти придут большевики. Пётр при этих словах перестал ходить и замер у окна, глядя в темноту.

— Царская семья, — повторил он глухо. — Мои потомки. Расстреляны?

— Да, государь.

— Кем?

— Своими же. Русскими.

Пётр молчал. Потом резко повернулся, схватил со стола чернильницу и швырнул её в стену. Чернила брызнули во все стороны чёрными каплями. Дмитрий вздрогнул, его сердце ушло в пятки, но он остался стоять на месте, глядя прямо в глаза разъярённому царю.

— Ты понимаешь, — голос Петра дрожал от ярости, — что, если я тебе поверю, я должен буду изменить всё? Всё, что я делаю, всё, что я строю, — всё пойдёт прахом через двести лет?!

— Если вы не измените ничего, государь, так и будет. Но теперь вы знаете. И можете изменить.

Пётр несколько мгновений смотрел на него. Потом медленно, словно нехотя, кивнул.

— Продолжай.

И Дмитрий продолжил. Он рассказал о Второй мировой войне — не называя дат и имён, но описав масштаб: десятки миллионов погибших, блокада Ленинграда, битва за Сталинград. Рассказал о том, как Россия выйдет из этой войны сверхдержавой. Рассказал о холодной войне, о ядерном оружии, о полёте Гагарина, о крахе Советского Союза в 1991 году. Он говорил и говорил, и голос его становился глуше, а лицо Петра — мрачнее.