Полная версия:
Дмитрий Офросимов Превратности судьбы
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Московский, стало быть, — протянул он. — Издалеча ж тебя занесло.
— Издалеча, — согласился Дмитрий.
Они постояли ещё немного. Мужик, видимо, колебался. Пустить в дом незнакомого человека ночью — это всегда риск. Но и выгнать на мороз — грех. Дмитрий видел эту внутреннюю борьбу на его лице и решил добавить последний, самый весомый аргумент. Он полез в карман, медленно, чтобы не спровоцировать, и достал зажигалку.
— Можно погреться? — спросил он. — Я заплачу.
И щёлкнул колёсиком.
Вспыхнул огонь. Маленький, жёлтый язычок пламени вырос прямо из его пальцев — во всяком случае, так это должно было выглядеть со стороны. Мужик отшатнулся, едва не перекрестившись снова. В его глазах мелькнул страх, но вместе с ним и жгучее, неудержимое любопытство.
— Это что ж такое? — прошептал он, глядя на зажигалку как на чудо.
— Искусство московское, — сказал Дмитрий и впервые за этот бесконечный вечер позволил себе слабую, едва заметную улыбку. — Пустите погреться — покажу.
Через минуту он уже сидел в избе.
Внутри было темно и дымно. Единственным источником света служила лучина, воткнутая в железный светец на стене, — тонкая щепка горела неровным, коптящим пламенем, отбрасывая на бревенчатые стены пляшущие тени. Пахло кислой капустой, печным дымом, сушёными травами, развешанными под потолком, и ещё чем-то, чему Дмитрий не знал названия — тяжёлым, примитивным запахом немытого человеческого тела, который в его времени был немыслим, а здесь, судя по всему, являлся нормой.
Изба была маленькой, но ладной. Русская печь занимала почти треть пространства — огромная, белёная известкой, с лежанкой наверху, с которой свешивался край овчинного тулупа. В углу, под иконами с тёмными ликами, стоял грубо сколоченный стол. У стены — лавка, на которой сидела женщина с двумя детьми, мальчиком и девочкой, и смотрела на Дмитрия круглыми, испуганными глазами. Дети жались к матери и молчали.
— Проходи, гостем будешь, — сказал хозяин, закрывая дверь и задвигая засов. — Жёнка моя, Агафья. Ребятишки — старшой Тихон, меньшая Настька. А я Тимофей, сын Прокопов. Кузнец мы.
Кузнец. Дмитрий мысленно поставил галочку. Уже легче. Кузнец — это человек, который работает с металлом, с огнём, с инструментами. С ним будет проще найти общий язык, чем с крестьянином-землепашцем. Кузнецы во все времена были технарями. Почти коллеги.
— Дмитрий, — представился он. — Хворостов. Сын Александров, — добавил он, вспомнив, что отчества здесь, кажется, в ходу.
Тимофей кивнул и жестом пригласил его к столу. Дмитрий сел на лавку, чувствуя, как нагретое дерево отдаёт тепло через ткань штанов. Хорошо. Тепло. Он вдруг осознал, насколько замёрз, — пальцы рук и ног начали отходить, и в них впились тысячи мелких иголок.
Агафья, не говоря ни слова, поставила перед ним глиняную миску с чем-то съедобным. Каша была горячей, густой, с кусочками сала и лука — простая крестьянская еда, от которой у Дмитрия, привыкшего к офисным обедам и домашним ужинам Ольги, сначала свело скулы. Но голод оказался сильнее, и он ел, чувствуя, как тепло разливается по телу. Тимофей сидел напротив и молча наблюдал за гостем, не притрагиваясь к своей миске. Агафья возилась у печи, дети затихли на полатях.
Дмитрий вдруг вспомнил про квас. Бутыль — три литра тёмного, нефильтрованного, — всё ещё стояла у него в котомке. Он вытащил её и поставил на стол.
— Вот, — сказал он. — Угощайтесь. Это квас. У нас... у нас в Москве такой делают.
Тимофей с сомнением посмотрел на пластиковую бутыль. Такой посуды он никогда не видел — прозрачная, лёгкая, с непонятной крышкой. Дмитрий отвинтил пробку и налил немного в глиняную кружку, стоявшую на столе. Тёмная жидкость с лёгкой пеной пахла ржаным хлебом и чем-то ещё — сладковатым, незнакомым.
— Пробуйте.
Тимофей взял кружку, поднёс к губам и сделал осторожный глоток. Потом ещё один. Лицо его, до этого настороженное, вдруг разгладилось. Он отставил кружку и посмотрел на Дмитрия с новым выражением — не страха и не подозрения, а удивления, смешанного с чем-то похожим на уважение.
— Хорош, — сказал он. — Мягкий. Не такой, как наш. Наш кислее. А этот... сладкий будто. И хлебом пахнет. Московский, говоришь?
— Московский.
Агафья, осмелев, тоже подошла и отхлебнула из кружки мужа. Потом дала попробовать детям — Тихону и Настьке. Девочка, младшая, зажмурилась от удовольствия и облизнулась. Мальчик, старший, серьёзно кивнул, словно подтверждая: «Хорош».
— Не пойму только, — Тимофей покрутил в руках бутыль, разглядывая её на свет лучины, — из чего посуда? Не стекло. Не глина. Не береста. Лёгкая, как пёрышко.
— Это пластик, — ответил Дмитрий. Он понимал, что объяснить технологию производства пластика кузнецу из XVIII века невозможно, но и врать не хотелось. — Особый материал. У нас в Москве научились делать. Долго рассказывать.
Тимофей покачал головой и вернул бутыль на стол.
— Чудной ты человек, Дмитрий Александрович. Но квас добрый.
Дмитрий усмехнулся и плеснул ещё себе. Они сидели в полумраке, пили квас из будущего, заедали кашей из прошлого, и на какое-то время все тревоги отступили. Просто люди за одним столом. Просто еда и питьё. Просто мир, который ещё не знал, что такое электричество, но уже знал, что такое гостеприимство.
Тимофей смотрел на гостя, и в его взгляде читалась напряжённая работа мысли. Дмитрий знал этот взгляд. Так смотрят инженеры на незнакомый механизм — пытаются понять, как он устроен, где вход, где выход и не опасен ли он.
— Стало быть, московский, — повторил Тимофей. — А одёжа на тебе... не московская. Не русская даже.
Дмитрий перестал жевать. Вот он, момент истины. Сейчас нужно быть очень осторожным.
— Заморская, — сказал он. — От немцев.
Это объяснение, кажется, удовлетворило Тимофея. Немцы в России были всегда — ещё со времён Ивана Грозного, а уж при Петре и подавно. Заморская одежда была странной, но не колдовской.
— А та штуковина, — Тимофей кивнул на карман, куда Дмитрий убрал зажигалку, — тоже немецкая?
— Своя, — сказал Дмитрий. — Я сам делаю.
Глаза Тимофея блеснули. Вот оно. Кузнец услышал слово «делаю» — и проснулся профессионал.
— Сам? — переспросил он. — Из чего ж?
Дмитрий понял, что сел в лужу. Объяснять устройство зажигалки кузнецу из XVIII века — всё равно что объяснять квантовую механику ребёнку. Но отступать было поздно. Он снова достал зажигалку и положил её на стол.
— Вот, — сказал он. — Внутри — огниво, только не камень, а металл. Особый сплав. Даёт искру. А здесь, — он указал на колёсико, — кремень. Маленький. Крутишь — сыплется искра. А здесь жидкость горючая. Воспламеняется от искры и даёт огонь.
Тимофей взял зажигалку в руки — осторожно, как берут новорождённого котёнка. Повертел. Понюхал. Поднёс к глазам, пытаясь разглядеть устройство в скупом свете лучины. Он явно хотел понять, как это работает, но не мог — слишком чуждым, слишком далёким был этот предмет от всего, что он знал.
— Металл даёт искру, — повторил он задумчиво. — А что за металл?
— Сложный, — ответил Дмитрий. — Я могу показать, как сделать. Если захочешь.
Это был аванс. Предложение сотрудничества. И Тимофей его понял. Он медленно кивнул, возвращая зажигалку, и в его глазах Дмитрий увидел то, на что и надеялся: не страх, не враждебность, а жадный, живой интерес мастера, столкнувшегося с новой, неизвестной технологией.
— Завтра покажешь, — сказал Тимофей. — А сейчас спи. Утро вечера мудренее.
Он указал на печную лежанку. Дмитрий не заставил себя упрашивать. Он забрался на печь, зарылся в овчины, которые пахли дымом, шерстью и ещё чем-то, и закрыл глаза.
Сон не шёл. Несмотря на усталость, несмотря на тепло, несмотря на сытость, мозг продолжал работать, перебирая факты, как чётки. Деревня. Кузнец. Лучина вместо электричества. Зажигалка, принятая за чудо. Что он знает о России начала XVIII века? Пётр I. Северная война. Санкт-Петербург строится. Армия реформируется. Флот создаётся. Страна с дикой скоростью, с кровью и скрежетом, разворачивается на Запад. И где-то совсем рядом — может быть, в нескольких днях пути — государь всея Руси, который, если верить истории, обожал всё новое, всё техническое, всё заморское.
Завтра нужно будет расспросить Тимофея. Узнать, какой сейчас год. Кто на престоле. Далеко ли до Петербурга или до Москвы. А пока — спать. Сохранять силы. Думать.
Он заснул под утро, когда за оконцем, затянутым бычьим пузырём, начало сереть небо. И ему приснилась Ольга. Она стояла на пороге их московской квартиры, в своём синем халате, и говорила: «Ты опять задерживаешься». А он отвечал: «Я скоро. Уже иду». И не мог сдвинуться с места.
Глава 9. Чужеземец под стражей
Проснулся Дмитрий от холода. Печь за ночь остыла, и теперь от неё тянуло не теплом, а сухим, едва уловимым тепловым дыханием угасающих углей. Овчины, в которые он закутался, сбились в ногах, и левое плечо, оказавшееся с краю, заледенело так, что он не сразу смог пошевелить рукой.
За оконцем, затянутым мутным пузырём, брезжил серый зимний рассвет. Где-то за стеной мычала корова — низко, протяжно, требовательно. Ей ответил собачий лай, потом другой, третий, и вскоре вся деревня наполнилась утренним хором: скрип ворот, перекличка петухов, глухие удары топора по мёрзлому дереву, женский голос, зовущий кого-то по имени.
Дмитрий сел на лежанке, спустил ноги и несколько минут просто сидел, привыкая к реальности. Реальность была всё та же: бревенчатые стены, прокопчённый потолок, пучки сушёных трав под потолочной балкой, запах кислой капусты и печного дыма. Вчерашний вечер не был сном. Он действительно находился в прошлом. В России. В начале XVIII века — если его предположения верны.
— Проснулся, московский гость? — раздался голос от двери.
Тимофей стоял, привалившись плечом к дверному косяку, и смотрел на Дмитрия всё с тем же цепким, оценивающим прищуром, что и вчера. Одет он был уже по-уличному: тулуп, валенки, меховая шапка. Видимо, уже успел выйти со двора и вернуться.
— Проснулся, — ответил Дмитрий, растирая затёкшее плечо. — Который час?
— Час? — Тимофей не понял. — Утро уже. Солнце встало.
«Который час» было ещё одним выражением, которое здесь не имело смысла. Дмитрий сделал мысленную пометку: часы, минуты, расписание — всё это здесь не работает. Время меряют по солнцу, по петухам, по церковным колоколам. Нужно отвыкать от хронометража. Нужно отвыкать от очень многого.
Агафья уже хлопотала у печи. На столе стояла та же глиняная миска, что и вчера, только теперь в ней дымилось что-то новое — похлёбка с грибами и какой-то крупой, кажется, ячменной. Рядом лежал ломоть чёрного хлеба, грубого, с вкраплениями отрубей. Дмитрий ел, а Тимофей сидел напротив и молчал. Молчание было не враждебным, а, скорее, выжидательным. Кузнец явно хотел что-то сказать, но не торопился.
Первым заговорил Дмитрий. Ему нужно было знать. Прямо сейчас. Пока он не сошёл с ума от неопределённости.
— Тимофей Прокопович, — начал он, старательно выстраивая фразу на старинный лад. — Скажи мне, какой нынче год от Рождества Христова? И кто на царстве?
Тимофей поднял бровь. Вопрос был странным для человека, который называет себя московским. В Москве такие вещи должен знать каждый.
— Год 1710-й, — ответил он медленно. — А на царстве государь Пётр Алексеевич. Уж который год воюет со свеем. Аль в Москве про то не ведают?
1710-й. Дмитрий мысленно выдохнул. Его догадка подтвердилась. Пётр I. Северная война. До Полтавы — два года назад, если он правильно помнил школьный курс. Прутский поход — через год. Санкт-Петербург уже строится. Россия, истекая кровью, разворачивается на Запад, прорубая окно в Европу. И он, Дмитрий Хворостов, инженер по автомобильной электронике из Москвы 2026 года, сидит в курной избе и ест ячменную похлёбку.
— Ведают, — сказал он. — Я просто... память отшибло. От холода.
Объяснение было шатким, но Тимофей, кажется, принял его. Или сделал вид, что принял. Он продолжал смотреть на Дмитрия с тем же выражением, с каким смотрят на диковинного зверя: любопытно, но лучше не подходить близко.
— Ты вчера говорил, что покажешь, как сделать ту штуковину, — сказал он. — Огниво твоё.
— Покажу, — пообещал Дмитрий. — Но сначала — другое. Мне нужно добраться до города. До Петербурга. Или до любого города, где есть власть. Где есть люди, которым я могу... пригодиться.
— Пригодиться? — Тимофей хмыкнул. — Кому ж ты пригодишься? Государю, что ли?
— Может, и государю.
Тимофей помолчал. Потом встал, подошёл к двери и выглянул наружу, словно проверяя, не подслушивает ли кто. Вернулся, сел обратно и заговорил тише.
— Ты, Дмитрий Александрович, человек странный. Одежда заморская, говоришь чудно, вещи при тебе невиданные. Я кузнец, я металл знаю. Та сталь, из которой твоё огниво сделано, — такой стали у нас нет. Ни у кого нет. Может, у аглицких мастеров, может, у голландских, но у нас — нет.
Он сделал паузу, и Дмитрий понял, что сейчас последует вывод. Тимофей не был дураком. Он был мастером, а мастера мыслят логически.
— Я так думаю, — продолжал кузнец, — что ты либо лазутчик, либо беглый. Может, из немцев, может, из своих, кто за границу сбежал и теперь вернулся. А может, — он перекрестился, — колдун. Прости Господи за такие слова.
— Не колдун, — сказал Дмитрий.
— А кто ж?
— Инженер. — Он произнёс это слово, забыв, что в XVIII веке оно звучит иначе. Тимофей нахмурился. — Инженер, — повторил Дмитрий. — Розмысл. Человек, который машины строит. Механизмы. Корабли. Крепости.
— Розмысл, — повторил Тимофей, и в его голосе прозвучало что-то похожее на уважение. — У нас таких при государе много. Только все из иноземцев. Своих мало. А ты, стало быть, свой?
— Свой, — сказал Дмитрий. — Русский. Только... долго жил за границей.
Это была легенда, которую он начал выстраивать прямо сейчас, на ходу. Русский розмысл, долго живший и учившийся за границей, вернулся на родину, чтобы служить государю. Правдоподобно? Вполне. Пётр и сам учился за границей. Пётр ценил тех, кто привозит знания из Европы.
— Допустим, — сказал Тимофей. — Тогда тебе и впрямь надобно в Петербург. Только идти туда не близко. Вёрст тридцать, а то и больше. Через леса. Одному — не дойти.
— Ты можешь помочь?
Тимофей вздохнул. Видно было, что он разрывается между любопытством мастера и осторожностью крестьянина. С одной стороны, этот странный гость обещал показать, как сделать диковинное огниво. С другой — связываться с подозрительным чужеземцем было опасно. Если он действительно лазутчик или беглый каторжник, помогать ему — значит навлечь на себя гнев властей.
— Я подумаю, — сказал он наконец. — А пока — сиди здесь. На улицу не выходи. Люди у нас разные, могут и донести. Понял?
Дмитрий кивнул. Он понял. Он был здесь чужим, и любой неосторожный шаг мог стоить ему жизни.
День прошёл в томительном бездействии. Дмитрий сидел на лавке, смотрел, как Агафья хлопочет по хозяйству, как дети играют на полу самодельными тряпичными куклами, как Тимофей то уходит во двор, то возвращается, принося с собой клубы морозного пара. Он чувствовал себя зверем в клетке потому, что сама эпоха была его клеткой. Каждая минута здесь была наполнена риском. Он не знал местных обычаев, не знал, как разговаривать с людьми, не знал, что можно, а что нельзя. Любой его жест, любое слово могло показаться подозрительным. Он был как ребёнок, который только учится ходить, — только ставкой была не разбитая коленка, а жизнь.
К вечеру Тимофей вернулся мрачным. Он долго молчал, сидя у печи и глядя в огонь, потом заговорил:
— Я говорил со старостой. Сказал, что у меня гость московский, больной, лежит с лихорадкой. Староста велел завтра доложить приказчику. Приказчик — человек въедливый, будет спрашивать, кто таков, откуда, зачем. Если заподозрит неладное — пошлёт за солдатами. А солдаты, сам понимаешь...
Дмитрий понимал. Солдаты в петровской России — это не милиция из его времени. Они не будут разбираться, не будут выяснять личность. Схватят, бросят в яму, будут пытать, пока не сознается в шпионаже или колдовстве. А потом — казнь или каторга.
— Что предлагаешь? — спросил он.
Тимофей пожевал губами. Было видно, что решение даётся ему нелегко.
— Уходить тебе надо, — сказал он. — Прямо сейчас. Ночью. Я дам тулуп, валенки, хлеба в дорогу. Провожу до тракта, а там уж сам. Иди в Петербург. Коли ты и впрямь розмысл, там твоя судьба. А коли нет... — Он не договорил.
Дмитрий кивнул. Выбора не было. Нужно было уходить.
Агафья, всё это время молчавшая, вдруг поднялась с лавки и подошла к мужу. Она ничего не сказала — только тронула его за плечо и посмотрела долгим, тревожным взглядом. Тимофей накрыл её руку своей ладонью и кивнул: «Всё будет хорошо». Дмитрий почувствовал острый укол в сердце. Так смотрела на него Ольга, когда он задерживался на работе допоздна. Тревожно. Любяще. С надеждой, что всё обойдётся.
Он отвёл глаза.
Сборы были недолгими. Старый тулуп, пахнущий овчиной и дымом. Валенки на размер больше — пришлось намотать портянки в несколько слоёв. Холщовая котомка с краюхой хлеба, несколькими варёными яйцами и куском солёного сала. Огниво — настоящее, кремень и кресало, — потому что зажигалку Дмитрий решил не показывать лишний раз. И нож — тот самый, из чемодана с инструментами, с лезвием из шведской стали, которое Тимофей рассматривал особенно долго.
— Добрый нож, — сказал кузнец, возвращая его Дмитрию. — Береги.
Вышли затемно. Ночь была ясная, морозная, с огромными, невероятно яркими звёздами, каких Дмитрий никогда не видел в Москве. Млечный Путь висел над головой серебристой дугой, и от этого неба, от этих звёзд, от этой первозданной тишины захватывало дух. Если бы не обстоятельства, можно было бы даже залюбоваться.
Они шли через лес около часа. Тимофей шагал впереди, уверенно, не сбавляя темпа, и Дмитрий едва поспевал за ним, проваливаясь в снег и цепляясь за ветки. Наконец лес расступился, и перед ними открылась дорога — наезженный санный путь, укатанный полозьями до ледяного блеска.
— Вот, — сказал Тимофей. — Тракт на Петербург. Иди прямо, никуда не сворачивай. К утру дойдёшь до заставы. А там — как Бог даст.
Он замолчал. Потом, неожиданно для самого себя, перекрестил Дмитрия — широко, истово, как крестят в дорогу родного человека.
— Храни тебя Господь, розмысл.
Дмитрий не нашёлся, что ответить. Просто кивнул, пожал кузнецу руку — тот удивлённо посмотрел на этот жест, но руку не отдёрнул, — и пошёл по дороге на северо-запад. Туда, где, как он надеялся, его ждал Пётр.
Он прошёл метров двести, когда услышал за спиной шум. Конский топот. Много копыт. Скрип полозьев. Крики.
Дмитрий обернулся и увидел, как из леса, с той самой тропы, по которой они только что шли с Тимофеем, выезжают всадники. Человек десять, в зелёных мундирах, при саблях и ружьях. Во главе — офицер на гнедом коне, с лицом, не предвещавшим ничего хорошего. Они окружили Тимофея, который так и стоял на краю дороги.
— Стоять! — крикнул офицер. — Кто таков? Куда идёшь?
Тимофей что-то ответил — Дмитрий не расслышал слов. Один из солдат спешился и грубо толкнул кузнеца в снег. Другой заметил Дмитрия и указал на него рукой.
— Гляди, командир! Ещё один!
И тогда Дмитрий побежал. Он не был героем. Он был инженером, который всю жизнь проработал в автоателье и никогда не участвовал в драках, не считая пары стычек в студенческом общежитии. Но сейчас его тело действовало быстрее разума: нырнуть в лес, спрятаться за деревьями, уйти, исчезнуть, выжить.
Он бежал, проваливаясь в снег, слыша за спиной крики и выстрелы. Пуля ударила в ствол сосны рядом с его плечом, разорвав кору. Вторая просвистела над головой. Он нырнул в овраг, скатился вниз, больно ударившись плечом о замёрзший корень, и затаился.
Топот копыт приблизился. Всадники остановились на краю оврага.
— Ушёл, сволочь, — произнёс чей-то голос.
— Найдём, — ответил другой. — Тут недалеко. Провалиться ему некуда.
Кони всхрапнули. Копыта затопали, удаляясь.
Дмитрий лежал в снегу, тяжело дыша, и смотрел в небо, на равнодушные звёзды, которые светили ему так же, как светили его предкам триста лет назад. И в этот момент он понял, что его путешествие только начинается.
Глава 10. Механика доказательств
Овраг, в котором лежал Дмитрий, оказался глубже, чем он думал. Снег на дне был рыхлым, нетронутым, и он провалился в него почти по пояс, когда попытался встать. Выбраться удалось не сразу — пришлось ползти, цепляясь за корни и мёрзлые комья земли, пока наконец он не выполз на противоположный склон, мокрый, замёрзший, но живой.
Погоня ушла. По крайней мере, на время.
Он отряхнулся от снега, прислушался. Тишина. Только ветер шумит в кронах, да где-то вдалеке ухает сова — низко, протяжно, как старый сторож, отмечающий часы. Ни конского топота, ни криков. Можно было двигаться дальше, но вопрос «куда?» встал с новой остротой. Тракт отрезан. Солдаты явно ищут чужака, и ищут тщательно. Возвращаться в деревню нельзя — подставишь Тимофея. Лес кругом, мороз, ночь.
Он сел под старой елью, чьи лапы опускались до самой земли, образуя подобие шалаша, и попытался собраться с мыслями. Ситуация была паршивой, но не безвыходной. У него был нож. У него был газовый паяльник — источник огня. У него был плед, тулуп, валенки и немного еды. И у него была голова на плечах — не самая умная голова в мире, но способная анализировать и принимать решения.
Факты, — приказал он себе. — Сначала факты.
Факт первый: я нахожусь в лесу, в окрестностях строящегося Санкт-Петербурга. Год 1710-й. Северная война в разгаре. Повсюду военные патрули. Любой незнакомец вызывает подозрение.
Факт второй: я только что сбежал от солдатского патруля. Это усугубляет моё положение. Если меня поймают, будут допрашивать с пристрастием. Придётся либо врать, либо...
Либо — что? Сказать правду? «Я из будущего, господа офицеры, и могу быть полезен государю»? После таких слов его не просто арестуют, а немедленно сдадут в Преображенский приказ как колдуна и шпиона. Там разговор короткий: дыба, кнут, огонь. Он читал про петровские застенки. Этого добра в России хватало всегда.
Нет, правду сказать он не мог. Но и врать бесконечно — тоже не выход. Ложь требует деталей, детали путаются, а путаницу быстро раскусывают. Особенно такие люди, как Пётр, если верить историческим описаниям — умные, подозрительные, нетерпеливые.
Значит, нужна легенда. Простая, непротиворечивая, объясняющая и его знания, и его необычную одежду, и его необычный говор. Русский, долго живший в Голландии. Учился у тамошних мастеров. Вернулся на родину, чтобы служить государю. Документов нет — потерял в дороге. Вещи заморские — купил там же. Говорит странно — отвык от родной речи. Вроде бы всё сходится. А главное — эту легенду можно подкрепить делом. Если ему дадут шанс что-то починить, что-то построить, что-то объяснить, — он докажет свою полезность.
Он задремал под эти мысли и проснулся, когда небо начало светлеть. Мороз к утру усилился, и Дмитрий чувствовал, что пальцы на ногах онемели, несмотря на валенки. Нужно было двигаться. Он съел половину краюхи хлеба, отпил из бутыли с квасом (квас замёрз в ледяную кашу, но всё ещё утолял жажду) и двинулся на северо-запад, стараясь держаться параллельно тракту, но не выходя на открытое пространство.
К полудню он вышел к замёрзшей реке. Широкое белое поле, перерезанное редкими кустами тальника. На том берегу, в серой дымке, угадывались очертания строений — не деревенских изб, а чего-то более крупного, основательного. То ли монастырь, то ли крепость. Дмитрий прищурился, пытаясь разглядеть детали, но расстояние было слишком большим. В любом случае, там должны быть люди. А среди людей — кто-то, кто может принять решение.
Он перешёл реку по льду, стараясь ступать осторожно, — лёд был толстым, но кто знает, какие здесь могут быть полыньи, — и вскоре выбрался на дорогу, ведущую к поселению. Это оказалась не крепость и не монастырь, а что-то среднее: большое село с деревянной церковью и несколькими добротными домами, обнесённое частоколом. У ворот стоял караул — двое солдат в тех же зелёных мундирах, что и ночные преследователи. На плечах — фузеи. Лица сонные, замёрзшие, но при появлении незнакомца мгновенно подобравшиеся.
