Дмитрий Игоревич Комаров резонанс

-Вы хотите сказать, что под красные знамена встает нечисть со всей планеты? Может быть, вы ошибаетесь?

Доктор смутился, а Лоренцо упер немигающий взгляд в фон Штайнера.

-Я надеюсь, что вы, как богобоязненный человек сделаете пожертвование Святому Престолу и более не будете сомневаться в его непогрешимости?

-Прошу прощения. ваше преосвященство. – привстал и поклонился финансист, а Лорензо Бьянчи продолжил.

— Это только один человек, а ущерб от его деятельности оценивается равносильно пехотному батальону с усилением. Подобных сведений у нас достаточно, чтобы вызвать озабоченность Святого Престола.

-Мы не можем стрелять в каждого, кого подозреваем, - произнес Фриц, словно выступая на плацу, - вы должны дать нам цель.

Райнер наконец чуть расслабился.

-Мы можем это сделать. Пример есть! В Англии три года назад, в театре «Лирик» одна нота из трубы заставила людей бежать от беспричинного ужаса. Их физиология просто сломалась. Люди потом массово жаловались на тошноту и головокружение.

В комнате повисла тишина. Даже пишущая машинка в углу замолкла.

Фон Штайнер вновь побледнел.

-Вы хотите сказать, что эти агитаторы – такая же труба с похожей нотой?

-Хуже, - развел плечи в стороны доктор. –Труба издает звук, а этот человек… Он заставляет толпу звучать самой.

Райнер вдруг замолчал, потрясенно прислушиваясь к себе. Его пальцы сами скользнули к запястью и нащупали пульс.

-Но звук – это частота, - пробормотал он так, что все услышали. – Мы измеряем ее в Герцах. Колебания в секунду.

Он выхватил переданный ранее барону листок и начал что-то на нем чертить карандашом.

-шестьдесят ударов в минуту… Ровно один герц. Один такт на всех как в метрономе. А затем появляется новый, более сильный такт, и метроном меняет частоту своих колебаний!

Подполковник чуть склонил голову, оценивая мысль.

-Насколько я знаю, сейчас в войсках начали применять радиостанции, которые передают сигнал в радиоэфире, используя волны различных частот. Вы об этом говорите?

- Верно, верно! – Глаза Райнера загорелись безудержным интересом. - Если это волна, то ее можно заглушить. Создать генератор спокойного ритма. Он собьет резонанс. Толпа перестанет воспринимать агитатора. В теории…

В глазах легата мелькнуло мрачное удовлетворение.

-Вы получите всю необходимую поддержку от матери-церкви для борьбы с этой порчей! А с одержимыми, ее распространяющими, будет бороться армия.

Фон Левински кивнул.

-Дайте нам оружие, укажите цель, и рейхсвер сокрушит любого врага.

-В первую очередь надо защитить выдающихся людей великого рейха, потому что идеи равноправия уже оказывают сильное влияние на ведение дел. – фон Штайнер грузно сменил позу в кресле. – Доктор, вы отвечаете за разработку. Подполковник, вы обеспечиваете логистику и силовое прикрытие. Мы с его преосвященством проследим, чтобы у вас были все необходимые ресурсы.

Из угла снова донеслись щелчки клавиш.

Глава 5

1945 год, март, восточнее Штарграда.

Земля здесь была перепаханная гусеницами, прошитая осколками, пропитанная гарью и кровью. Прорыв шел третьи сутки, и каждый метр давался не приказом, не героизмом даже, а каким-то звериным упрямством, когда человек перестает быть собой, а становится частью общего движения вперед.

Рядовой сводного пехотного полка Лев, тащил на себе ящик с пулеметными лентами, когда увидел его. Не сразу понял, кто это. Просто заметил фигуру, которая двигалась иначе, чем остальные.

Вокруг метались люди: кто-то кричал, кто-то полз, кто-то падал и уже не поднимался. Ритм боя был рваным, судорожным. А этот человек – с капитанскими звездами, - передвигался сквозь хаос, не ускоряясь не замедляясь. Он не озирался на свист, но знал, где упадет следующая мина. Он не надрывался в крике, отдавая команды, но его слушались и к нему тянулись бойцы. Будто к спасательному кругу во время шторма.

Боец замер на мгновение, и вдруг ощутил невидимую волну, ударившую в грудь. Спустя секунду над головой росчерком промелькнул трассирующий снаряд. Лев с трудом перевернулся и выполз из-под навалившегося снаряжения. Он с опаской приподнялся, ожидая повторения очереди, однако до слуха донесся крик:

-Товарищ капитан! Слева в овраге пулемет!

Капитан даже не повернул головы. Он замер, будто прислушиваясь, но не к словам, а к чему-то, слышимому ему одному.

-Вперед. Через ложбину. Там сектор обстрела не дотягивает.

Бойцы, перебегая по воронкам тенями, двинулись к вспышкам недалекого дота. Побежал и Лев.

Он догнал капитана, когда грохот взрыва разворотил бетонную амбразуру. Еще один взрыв вышиб дверь. Сквозь пыль раздались частые выстрелы и силуэт капитана мелькнул в проеме. Лев, рванул за ним и чуть не сбил с ног замершего посреди помещения командира.

Тот остановился над испятнанным кровью офицером с двумя молниями в петлицах. Немец что-то прохрипел и встретившись взглядом с советским командиром, вдруг задрожал, а слова приобрели истерические нотки. Командир наклонился и сорвал с немца шлем, ловя его взгляд. В тот же миг лицо немецкого офицера дрогнуло и расслабилось, будто во сне. Рядовой почувствовал давление на виски, а вдоль спины пробежали мурашки.

Капитан выпрямился, и волна уверенности накрыла окружающих. Бойцы переглядывались, хоть и устало, но уже уверенно.

-Свяжите его, - сильный голос командира звучал спокойно, пока медбрат перевязывал пленника.

Лев снова ощутил давление в голове, на этот раз окружающие звуки потонули в шуме в ушах. Сквозь этот шум он скорее уловил, чем услышал: «Значит Аненербэ. Ты из них. Знаешь обо мне».

Немец начал вырываться из рук вязавших его бойцов. Визгливые крики перемежались знакомыми словами с пряжек этих «электриков».

Рядовой стоял и смотрел на капитана, а в голове крутилась единственная мысль: «Я слышал твои мысли…»

Капитан бросил на Льва взгляд:

-Ты так долго стоять будешь? Или поможешь?

Боец кивнул и подхватил угол брезента, которым пеленали пленных. Помог бойцам спеленать немца.

-Товарищ командир. Разрешите обратиться, – не выдержал Лев, когда они отошли в сторону.

Капитан смотрел на него долго, будто принимая решение. Усмехнулся. – Разрешаю, и давай на ты. Алексей Воронов, капитан разведки.

-Рядовой Лев Гумилев. Рядовой приданного подразделения. –Уверенно представился боец. – Что это было, товарищ капитан?

-Ты про что?

-Про это… - Гумилев махнул рукой, пытаясь подобрать слова. – Про то, как я услышал вас, товарищ капитан.

Воронов мрачно усмехнулся.

— Тебе просто показалось, боец.

-Я смотрел на вас, и так же отчетливо слышал. Анербе… Не все понял!

-Аненербэ. Еще раз говорю, - прищурился капитан. – Забудь. Это время такое. Война вытаскивает суть людей. Ты лишь почувствовал эмоции. Все люди так могут. Только повседневные дела притупляют чувства. А здесь из людей вылезает сила, что и так в них была. А еще страх. Злость. Желание жить. А я… - Он на секунду запнулся, будто подбирая слова, которые не привык произносить вслух. – Просто умею чувствовать. Как ветер чувствуешь. Знаешь откуда он дует и куда повалит деревья.

-Но это же антинаучно! – воскликнул возбужденный Лев.

-Война – она вообще неестественная, - ответил Воронов, заменяя обойму пистолета. – Но она настоящая. И сила – настоящая. Не магия, не чудо. Просто свойство, у меня как у магнита. Он тянет железо, потому что такой. Вот и некоторые люди тянут других. Не потому, что умные, или злые. А потому, что внутри есть перекос. Эта искра.

Он замолчал, глядя на восток, где небо уже начинало светлеть.

-Знаешь, - вдруг сказал капитан, не глядя на Гумилева. – Когда мне было восемнадцать. Я поступил на службу в пограничные войска. Направили меня в глухомань сибирскую. Первый патруль – и на тебе – контрабандный караван накрыли. Первый бой. Погоня. А потом небо раскололось надвое. После этого я стал другим. Не лучше, не хуже. Просто способным чувствовать то, чего другие не замечают. И вот что я тебе скажу, Лев. Сила эта не принадлежит человеку. Она всюду, как воздух, вода. Проходит сквозь нас не задевая. Но если заденет. Прилипнет, впитается. То внутри человека загорается искра. А если искр этих много, то и народ, наверное, смогут зажечь.

Лев слушал, и слова Воронова падали в его сознание будто камни в тихий пруд, расходясь кругами. Он вдруг понял, что все, что он видел сегодня – не просто бой, удача, храбрость. Это все было проявлением Силы. Невидимая, но реальная сила. Она поднимала людей из окопов, заставляла бежать сквозь пули, побеждать, даже тогда, когда никакой победы быть не могло.

Рассвет сменился мелким дождем, напитывавшем переполненную горячей сталью землю. Воронов достал блокнот немца, мельком глянул на свою фотокарточку в нем, хмыкнул и сунул его обратно. Потом посмотрел на Гумилева так, будто увидел в нем не просто бойца, а кого-то, кто способен понять.

-Найди меня после войны, - сказал он тихо. – И запомни, что сила эта в людях не вечна. Она горит в них ярко, но быстро и сжигает.

Он развернулся и снова повел бойцов в бой. Солдата отправил в тыл, конвоировать пленных.

Рядовой сводного полка Лев Гумилев смотрел ему вслед, а в груди рождалось чувство причастности к чему-то великому.

Часть 1.

Глава 1.

2013 год. Челябинск.

Город ещё не знал, что ударная волна от метеорита — это только верхушка айсберга. Настоящий удар шёл глубже, туда, где у каждого человека живёт свой собственный ритм: биение сердца, ток крови, тихий гул уставших нервов.

На улицах падали люди. Кто-то оседал на асфальт, будто из него вынули кости, и через минуту вставал, потирая виски, не понимая, что случилось. Кто-то, наоборот, вцеплялся в фонарный столб и кричал, что «земля дышит». Машины замирали на перекрёстках, потом дёргались вперёд, врезаясь друг в друга. Водители не теряли сознание — они просто на миг переставали видеть.

Но самое странное было не в том, что люди падали. А в том, как они поднимались.

Волна не била равномерно. Она скользила по людям, как статическое электричество, и по-разному с ними договаривалась.

Молодые принимали её легко — потому что им было нечему сопротивляться. У них не было накопленной усталости, не было старых шрамов, которые могли бы треснуть от напряжения. Их нервная система не гасила этот импульс, как вода гасит брошенный камешек. Вместо этого волна проникала внутрь и оседала там, меняя настройки.

Вот парень лет двадцати, который только что рухнул у витрины, теперь стоял, слегка покачиваясь, и смотрел на мир так, будто впервые его увидел. Цвета стали ярче. Он услышал, как в соседнем доме капает вода из крана, и этот звук был таким громким, что хотелось зажать уши. Он не понимал, что с ним, но чувствовал вибрацию этого мира. Это был тихий, но настойчивый гул внутри, к которому придётся привыкать всю оставшуюся жизнь.

А вот те, у кого в теле накопились свои шрамы и устоявшиеся ритмы жизни, пытались сопротивляться этой вибрации всей своей историей. И для некоторых это было слишком. Их внутренние настройки были жёсткими, выстроенными годами, и волна била прямо по этим точкам напряжения.

Пожилой мужчина у подъезда рухнул без звука. Его сердце остановилось ровно на девять минут и двадцать три секунды. А потом — вдох. Самостоятельно. Без дефибриллятора. Он просто открыл глаза, посмотрел на медиков с лёгким удивлением и тихо спросил: «Где я?» Но в этом взгляде уже не было того человека, который выходил вынести мусор. Он вернулся, но часть его — та, что держала ритм, — осталась где-то там, за гранью этих девяти минут.

В здании УВД было душно, пахло пылью, старым деревом и дешёвым табаком. Следователь Николай Первухин, сидел за столом, и казалось, что он держится на одном упрямстве. Лицо серое, под глазами тяжёлые мешки, а пальцы чуть подрагивали, когда он потянулся за очередной кружкой кофе. Он не мог позволить себе уснуть. Не сейчас.

С момента вспышки прошло уже больше часа, но город не успокаивался. Нервная суета, только нарастала. Гудки машин, рев сирен гражданской обороны и спецсигналов. Первухин чувствовал это даже здесь, за толстыми стенами: в висках пульсировало, а в груди было такое ощущение, будто он стоит на краю обрыва и пытается удержать равновесие.

Он отдал службе двадцать три из своих сорока трех лет. Успел повоевать в чеченскую кампанию, обрести и потерять семью. Однако такого истощения еще не испытывал и пока не понимал, что это не просто усталость.

Невидимая ударная волна прошла сквозь него, как сквозь старый, изношенный фильтр. Его моральные принципы, его внутренний стержень — вместо того чтобы сопротивляться, вступили с волной в странный, болезненный резонанс. Будто старая, ржавая деталь прошла через наковальню и стала прочнее. Чище. И от этой чистоты ему было не по себе.

В голове вновь мелькали образы прошлых дел, он видел детали, которые раньше проскальзывали мимо: нестыковки в отчётах, паузы в голосах, дрожь в руках допрашиваемых. Теперь эти мелочи складывались в узор, от которого становилось не по себе. Совесть снова проснулась и тяжело ворочалась в душе.

— Коля, ты как? — голос рядом был молодым. Это стажёр Витя, которого к нему приставили неделю назад. Он сидел на краешке стола то и дело проводя ладонью по лицу, и проверяя собственный ритм сердца. — У меня… как будто в ушах звенит. И пульс какой-то странный. Может нам надо к медику?

Первухин посмотрел на него. В глазах стажера читался настоящий, детский страх — не перед преступниками, а перед собственным телом. Он тоже видел вспышку в небе, а следом хлопок. Но молодость сгладила удар невидимой ударной волны. Для него это был просто сбой, который скоро пройдёт. Или он хотел в это верить.

— Сиди, — хрипло сказал Первухин. — У нашего медика сейчас и так с дел хватает. Если ты не падаешь в обморок — ты в строю. Лучше пройдись по кабинетам, посмотри, может кому нужна помощь.

Когда стажер вышел, он снова уставился в монитор. Перед ним бежали строчки сводок. Он созвонился со знакомым из колл-центра службы спасения. На вопрос о поступающих вызовах спасателей после взрыва метеорита тот заговорил с напряжением, какого Первухин не слышал даже во время крупных аварий.

— Слушай, Коль, — зачастил голос в трубке, — у нас вал звонков. Сильное разделение по возрасту. Молодые звонят и говорят: «У меня всё горит», «я всё слышу», «я заморозил воду в стакане». А пожилые… те, кто выжил, говорят одно и то же: «я чувствовал, как не дышал», «я был там, но парил над собой». Еще говорят, что видели разноцветную волну, был запах озона. Наши же фельдшера уже два случая воскрешения зафиксировали, представляешь? Почти десять минут сердце у одного не билось, его уже паковать начали, а он вдруг пакет разорвал, да руками махать начал.

После разговора следователь затребовал доступ к серверу и начал сортировать данные. Вытаскивать из общей ленты те вызовы, где пострадавшие приходили в себя сами. Сводил их в единую карту. И видел закономерность, от которой становилось холодно.

— Смотри сюда, — Первухин ткнул пальцем в экран, когда Витя вернулся. — Видишь этот радиус? Первые десять минут — эпицентр. Там в основном контузии, выбитые стёкла, смертельные исходы. А вот здесь, в промзоне — смотри на тэги: «Не дышал», «остановилось сердце», а через несколько минут звонки об отмене вызова. А здесь, возле школ и детсадов… — он провёл пальцем по экрану, — здесь уже другое. «Вижу слишком ярко», «слышу, как часы тикают в соседнем доме». Это не ударная волна, Витя.

Стажёр наклонился ближе, вглядываясь в карту. Профессиональный интерес победил неуверенность.

— То есть ты хочешь сказать, что волна как-то… воздействует на людей? По возрасту? По состоянию здоровья?

— Я хочу сказать, — Первухин откинулся на спинку стула, и тот жалобно скрипнул, — что это не ударная волна. Ударная волна — вот здесь, в эпицентре. А это что-то более мощное, но не разрушительное.

В этот момент из коридора донёсся резкий, звенящий крик, перекрывший даже вой сирен за окнами.

— Не трогайте! — голос был высоким, почти детским, но в нём была такая ярость, что казалось, будто стены дрогнули.

Первухин и Витя переглянулись.

— Это задержанный, —Проговорил быстро стажер. — Не успел доложить. Пацана только что патрульные привезли. Грабил бесчувственных стариков в сквере. Взяли с поличным. Патрульная машина врезалась в стену недалеко от него.

Они выскочили в коридор. У двери в допросную двое патрульных пытались удержать парня лет семнадцати. Он был тощим, с синяком под глазом, и сейчас его трясло. Когда один из патрульных заломил ему руку, парень закричал — и в этот момент воздух в коридоре будто сгустился.

У одного патрульного подкосились ноги, и он рухнул на колени, хватая ртом воздух. Второй побледнел, отпустил задержанного и схватился за грудь.

— Что ты делаешь?! — рявкнул Витя, бросаясь вперёд, но Первухин схватил его за рукав, оседая на пол.

Парень смотрел на них дикими глазами, не понимая. Он не делал ничего. Просто боялся и злился. Его тело, испуганное и взвинченное, само выплеснуло ту самую волну, которую город уже чувствовал. Он попытался рвануть к вертушке на проходной. Оставшийся на ногах патрульный с силой дернул пацана за куртку и приложил лицом о стену, выбивая дух.

— Выведите его в одиночную, — приказал Первухин вставая. Голос звучал глухо, но твёрдо. — Никого к нему не пускать.

Патрульные, всё ещё приходя в себя, кивнули и увели парня.

Первухин закрыл глаза. В голове крутилась одна мысль: «Невероятно».

Стажер подпирал его плечом, тяжело дыша.

—Ты это тоже почувствовал? — тихо спросил он. — Как будто давление резко упало, а потом ударило обратно?

— Да, — коротко ответил Первухин. Он не стал говорить, что чувствует это после взрыва. Каждую секунду. Как будто его внутренние настройки сбились, и теперь мир звучит на полтона выше. — Записывай всё. Время, место, реакцию патрульных. И отдельно — реакцию задержанного.

— Зачем? — спросил Витя, усаживая Первухина на скамью в дежурке и доставая блокнот. — Это же не вписывается ни в один протокол.

— Именно поэтому, — Первухин, взял стаканчик с водой и сделал большой глоток. — Если мы не опишем это сейчас, пока помним, как это было на самом деле, завтра нам скажут, что мы всё придумали. Или что это была паническая атака.

Телефон в кармане завибрировал. Первухин взял трубку.

— Первухин.

— Николай, это Данилов. Срочно принимай задачу. Готовь сводки по пострадавшим. Нужны детали: возраст, хронические заболевания, время потери сознания, наличие свидетелей. Особенно тех, кто пришёл в себя сам.

— Слушаюсь, товарищ подполковник. — ответил Первухин, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок. Он только делал первые предположения, но аналогичные выводы однозначно уже были кем-то сделаны и даже принято решение.

—Коля, нам не говорят напрямую, - продолжил начальник, - но я слышал, что в город уже вылетели люди из Москвы. Ходят слухи, что это не просто метеорит.

Первухин сжал трубку так, что побелели костяшки пальцев.

— Понял. Приступаю.

Он положил трубку и посмотрел на стажера.

— К нам едет ревизор, — мрачно ухмыльнулся следователь. – Пойдем, побеседуем с пацаном.

Глава 2.

2013 год. Челябинск.

На окраине города, в тихом дворе между панельными домами, семья Игнатовых грузила последние сумки в машину.

Егор нервно поглядывал на экран кнопочного телефона, который показывал время. Он знал: если сейчас замешкаться, дороги начнут перекрывать, и тогда выбраться из города будет уже не на чём. Машина — старенькая «сотка» — досталась ему в наследство от отца. Тот ушёл из НИИ в Новосибирске в восемьдесят девятом и в девяностые строил свой маленький, но крепкий бизнес, и эта машина была его опорой: тяжёлой, надёжной, способной проехать там, где другие буксовали. Егор не любил её за громоздкость и прожорливость.

Марина стояла, прижимая руки к животу. Лицо у неё было бледное, но решительное.

Идея уехать в Чебоксары принадлежала не ей. Её предложила бабушка — седая женщина с прямой спиной. В НИИ, где она проработала почти сорок лет, её осанка была такой же неизменной, как перечень допусков. Там она привыкла, что любая паника лечится расчётом, а любой хаос — планом.

— Отправляйтесь в Чебоксары, — сказала она ещё утром, до того, как небо вспыхнуло. — Там тихий роддом, хороший. И главное — там работает моя сестра.

Марина села на заднее сиденье, осторожно откинулась на спинку. Егор скользнул за руль. Японский внедорожник чихнул, будто ворча на спешку, и ровно заурчал — старый, уверенный мотор, который отец когда-то перебирал своими руками.

Егор потянулся к панели, чтобы закрепить навигатор, и зацепил пропуск-брелок, который он болтался на зеркале ещё с тех пор, как бабушка работала в НИИ. Навигатор пискнул — и тут же замолчал. На маленьком экране вспыхнула серая надпись: «Ошибка сети. Повторите». Егор встряхнул его, потёр о рукав, снова поднёс. Тот же результат.

Он хотел выругаться, но поймал спокойный взгляд бабушки в зеркале заднего вида. Она не удивилась. Совсем.

— Не трать время, — сказала она тихо, но твёрдо. — У нас мало времени. Скоро тут будет метеорит. После вспышки вся электроника будет сбоить.

Егор замер, пальцы так и остались висеть над панелью.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я занималась этим вопросом. Поспеши. — замолчала бабушка, глядя прямо вперёд, а затем, после паузы продолжила. — Мы называли это «резонансной сеткой». Она должна была защитить весь советский народ от действий искры. Задача сетки была в том, чтобы выравнивать фоновые помехи, а любые пики от источников искры, она должна была гасить. Однако в результате неверных стартовых настроек сама сеть стала источником шума. Именно это и стало причиной массовых появлений в конце восьмидесятых различных людей с паранормальными способностями. Такой шум никак не ощущается на физическом уровне. Только его последствия, зачастую спустя время. Я не стала будить вас. Надеялась, что время ещё есть.

Она чуть наклонила голову, будто прислушиваясь не к словам, а к чему-то, что подсказывало сердце.

— Сейчас будет не просто всплеск шума. Это будет перестройка. И если мы останемся здесь, когда она дойдёт до нас, то мы все окажемся в этой зоне. Я не хочу подвергать опасности тебя и ребёнка.

Егор опустил руку, отложил бесполезный навигатор.

— Тогда едем по памяти, — глухо сказал он, вставляя ключ в зажигание.

Машина аккуратно выехала со двора. За поворотом уже слышались сирены, а над городом висел странный, тяжёлый свет — будто небо ещё не решило, день сейчас или ночь.

Они миновали три перекрёстка. На четвёртом Егор притормозил, всматриваясь в пробку впереди.

— Надо было раньше выезжать, — пробормотал он, сжимая руль.

Бабушка не ответила. Она смотрела вперёд, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на вину. Не за то, что ошиблась в расчётах. А за то, что сознательно сдвинула этот момент. Потому что Марина спала так редко и так тяжело в последние недели, а Егор после ночной смены просто рухнул на диван, и бабушка тихо прикрыла за собой дверь, решив, что ещё полчаса ничего не решат.

— Держитесь, это волна десятого уровня, — вдруг резко сказала бабушка, доставая телефон и зажимая ряд кнопок. Телефон низко завибрировал, увеличивая частоту — Сейчас будет удар.

Не успела она договорить, как небо над ними взорвалось светом. Это был не обычный взрыв с дымом и пламенем — это был резкий, ослепительный импульс, будто кто-то выкрутил яркость мира на максимум. «Сотка» дёрнулась, мотор захлебнулся, фары мигнули и погасли. На секунду всё вокруг застыло в этой белой вспышке, а потом по кузову прошла дрожь — словно волна прокатилась по металлу, по стеклу. Звук из телефона наложился на вибрацию, идущую извне.

Внезапно из коробочки повалил дым, и затихающая вибрация коснулась пассажиров в салоне автомобиля. Марина тихо вскрикнула, прижимаясь к спинке сиденья. Егор вцепился в руль, чувствуя, как ладони потеют. Бабушка невидяще смотрела прямо на эту радугу света.

Вспышка отступила так же внезапно, как пришла, оставив после себя звенящую тишину и запах озона. Где-то впереди рухнуло дерево, перекрывая дорогу. С крыши пятиэтажки сорвалась и с грохотом упала металлическая панель.

Егор повернул ключ — мотор чихнул и снова ровно заурчал.

— Что это было? — хрипло спросил он. — Мы не успели?

Бабушка, не отвечая, выбросила телефон и дрожащими руками закрыла лицо.

Он повернулся к Марине, и его голос вдруг стал встревоженным.

— Ничего, ничего. Держи спину ровно, дыши. Мы найдём объезд. Все будет хорошо.

«Сотка», взревев, рванула вперёд.

Глава 3.

2013 год. Челябинск. Неделю спустя. УВД

В здании звенело тихое напряжение — такое плотное, что казалось, если щёлкнуть пальцами, воздух заискрит. Первухин сидел напротив задержанного, того самого парня, который неделю назад кричал на улице так, что патрульные повалились на асфальт, держась за виски.