Дмитрий Владимирович Чуркин День справедливости

Корабль мечты

В детстве я много болел легочными инфекциями, и родители часто держали семейный совет: что же еще можно придумать, чтобы осенью и зимой вечера наши проходили без приступов заливистого кашля, который временами становился похожим то на сытый брех старой собаки, что жила в школьном дворе, то на уханье голодной совы, что облюбовала городское кладбище, расположенное прямо за школой, через поле подсолнухов.

Если верить школьной легенде, сова ухала, когда предупреждала о визите незваных гостей из потустороннего мира. В то, что такое возможно, я верил, несмотря на пионерский галстук и алый значок на лацкане школьного пиджака. Тогда мне еще верилось, что есть на земле существа страшнее, чем люди, и все самое ужасное происходит непременно ночью.

Считалось, что отпугнуть шастающую в потемках нечисть может звонкая песня, поэтому, когда родители предложили записать меня в школьный хор, которым руководил седой музыкант-фронтовик, учивший еще мою маму, я быстро согласился.

Прослушивание прошло успешно, меня определили в подпевалы, задача которых была подхватывать песню за запевалами и выводить мелодию слаженно и ровно, чтобы ручейки детских голосков, совсем еще незрелых, сливались в единый поток. Позже, когда я совсем вырос, песня хора стала казаться мне костром, в котором сливаются воедино маленькие искорки детских голосов, чтобы освещать изнутри душу слушающего, заставив ее всколыхнуться и выплескивать наружу тщательно скрываемые от окружающих слезы.

Несколько раз в год хор давал отчетный концерт, самый яркий из которых всегда приходился на конец зимы, когда морозный и снежный февраль праздновал рождение армии. В каждом концерте обязательно звучала песня про крейсер «Аврору». Во-первых, она очень нравилась зрителям и проверяющему школу начальству, а во-вторых, и, наверное, это главное, для этой песни на нас надевали хоть и маленькую, а все же форму, которая казалась нам совсем настоящей, поэтому, ощущая свою значимость и серьезность положения, мы старались изо всех сил.

Форму родители сделали сами: из фетровой шляпы, картона и ткани папа смастерил мне бескозырку, на пришитых лентах которой бабушка вышила якоря. Из новой папиной спецовки мама сшила мне клеш. Особую мою гордость составляла тщательно прокрашенная синькой футболка-поло с длинными рукавами, которую мама распорола спереди и вшила сзади квадратный воротник-гюйс с тремя белыми полосками и белым треугольником полосатой тельняшки впереди.

Перед концертом эта импровизированная форма вынималась из специальной коробки, в очередной раз проглаживалась через марлевую ткань, и развешивалась на ночь на деревянном тремпеле[5]. Утром на тремпель надевали чехол из большого целлофанового пакета и несли в школу.

Меня обычно ставили у окна вытянутого продольно зала, крайним в нижнем ряду. С противоположной стороны размещался наш музыкант с трофейным аккордеоном, снежно-белые клавиши которого придавали происходящему особую торжественность.

Родители приходили на концерт вместе с двоюродным братом мамы. Он в юности служил матросом на военном корабле и, когда мы старательно тянули песню про «Аврору», незаметно махал нам маленьким сине-белым флажком, который тоже назывался гюйсом.

Зрителям нравилось, как мы поем о судьбе крейсера, и в той части, где хор незрелыми детскими голосами спрашивал у зала, что снится кораблю в предрассветном тумане, взрослые часто подпевали. Обычно эту песню мы исполняли несколько раз. Нам шумно аплодировали, а после концерта, тщательно разложив ленты бескозырок по плечам, нас фотографировал старый школьный художник, требовавший, чтобы мы стояли тихо и смотрели серьезно.

Именно тогда родилась самая яркая, казавшаяся мне несбыточной мечта: увидеть «Аврору» и подняться по трапу на ее борт.

Папа поддерживал мое увлечение, он принес из библиотеки книгу об этом удивительном корабле, и мы вдвоем вечерами читали описание его судьбы, дополнявшееся черно-белыми фотографиями палуб, кают, машинного отделения и портретами экипажа.

Спустя год жизнь необъяснимым образом изменилась: страна, в которой мы тогда жили, дала стремительный крен и легла на борт, а затем и вовсе затонула, оставив после себя несколько разнокалиберных и разномастных шлюпок, капитаны которых в основном стравливали экипажи друг с другом, в перерывах устраивая хмельные дебоши в очередном припортовом трактире, в один из которых превратили и крейсер, сняв с него бело-синий флаг.

Песню про «Аврору» хор больше не пел, музыкант наш совсем осунулся, аккордеон свой больше не доставал и вскоре уволился на пенсию, а место его заняла сдобная и буйнотелая бывшая старшая пионервожатая.

Хор за казенный кошт одели в смешные малиновые шаровары и расшитые крестиками рубашки. Коверкая слова непривычного нам языка, мы стали петь о вороватых казаках, что после разграбления Смоленска сначала любовались работой крестьян в поле, а потом и вовсе зачем-то спалили на сосне случайно подвернувшуюся под руку Галю.

Вскоре хор наш и вовсе распался. Лихолетье девяностых упокоило на городском кладбище некоторых моих товарищей.

В начале нулевых закрыли и школу, безжизненный каменный остов ее меньше чем за год разобрали по кирпичику. Там, где раньше было подсолнуховое поле, построили несколько вместительных коттеджей, подтверждая тем самым упорно вдалбливаемый нам закон о круговороте материи. Еще через несколько лет оставшаяся от школы площадка густо заросла шиповником.

В последние дни осени двадцать третьего года я оказался на курсах в Военно-медицинской академии. Занятия проходили в Красном селе на полигоне. Посмотрев на нас, съехавшихся на две недели со всех углов и уголков передовой, преподаватели дали нам день на адаптацию, отдых и знакомство друг с другом и с городом.

Меньше чем час спустя, приехав с ближайшим поездом, через Балтийский вокзал и пару станций метро, я искал своих друзей, знакомых, родственников друзей и знакомых в госпиталях академии, отправлял фотографии, раздавал гостинцы, старался утешить, выцеживая слова надежды из дежурных врачей и начальников отделений.

После нескольких часов, проведенных в госпиталях, значение моих курсов стало для меня очевидным куда больше, чем все вступительные речи наших преподавателей.

Когда все дела были завершены и я выбрался из последнего отделения, наконец, вытолкав из ноздрей запах окровавленных бинтов и инъекционных антибиотиков, то твердо знал, что пойду к «Авроре». Моя детская мечта манила меня куда сильнее, чем все остальные туристические достопримечательности города, к тому же я совсем не был уверен, что такая возможность выпадет еще раз.

Оставалось самое сложное – проложить и пройти маршрут, после нескольких неудачных моих поворотов и разворотов навигатор настойчиво стал предлагать поехать на такси, но это казалось мне настолько кощунственным, что я продолжал уверенно топать по асфальту, размышляя о том, что лучший способ перемещения в незнакомом городе – это найти проводника из местных жителей.

Несколько раз я пытался узнать дорогу у прохожих, и каждый раз мне указывали новый ориентир, всякий раз интересуясь, зачем мне «Аврора», и что проще всего дойти до крейсера через Петропавловскую крепость, там до него рукой подать.

В качестве основного ориентира все указывали на мост, которого почему-то не было в моем навигаторе, в конце концов, мне посоветовали найти мост, на котором аморально голые мужики пытаются удержать вздыбленных разгоряченных коней.

Проклиная собственную топографическую безграмотность и тревожно глядя на часы, медленно, но я все же приближался к своей мечте.

Эта девушка оказалась рядом настолько внезапно, что почудилось: выскочила из ниоткуда. Я отвык уже оттого, что ко мне подходят так близко, поэтому инстинктивно и резко отшатнулся в сторону. Она продолжала спокойно стоять рядом, глядя, как мне показалось, с пониманием.

Серое, приталенное, словно шинель на юнкере, пальто и почти в пол шерстяная юбка цвета осеннего неба, ботинки со шнуровкой на толстой подошве, небольшой рюкзачок за спиной – в этом не было ничего необычного. Длинные, до середины лопаток, густые вьющиеся волосы с невиданным мной ранее медным отливом; даже зимой усыпанный веснушками, с легкой горбинкой стреловидный нос; тонкие, изящно изогнутые кверху губы, глаза, скрытые от окружающих круглыми очками с черными стеклами. Все это придавало ей какой-то невозможный в северном городе ассирийско-шумерский вид. И в то же время она казалась курсисткой из прошлого века, спешащей в булочную или на выступление модного поэта. Она была совсем миниатюрной, словно сошедшей с древней мозаики.

Мне привиделось: неуловимое изящество спящих на каменных плитах сфинксов, и она касается их рукой с тонкими, словно светящимися пальцами, и искрами высверкивают в предзакатных сумерках никогда не видавшие света глаза, течет над рекой давно исчезнувшая шипящая речь.

– Потерялся? – мурлыкающе спросила она. У нее был успокаивающий тихий голос, чуть приподняв подбородок и глядя на меня сквозь стекла очков, она шагнула ближе.

Я подумал, что так мог бы выглядеть добрый дух этих мест, который выводит на дорогу заблудившихся потеряшек. В каждом городе есть свои духи-хранители, и чем старше город, тем больше историй о таких неожиданных встречах.

Еще я подумал, что так могла бы выглядеть внучатая племянница легендарного кота Базилио, в любой ситуации умеющая за себя постоять и поставить на место зарвавшегося нахала.

– Крейсер ищу, – сдержанно ответил я.

Мне показалось, что ей не нужно говорить название корабля и что она точно знает, как мне туда попасть.

– Зачем тебе туда? – она чуть улыбнулась, но по-доброму.

– Это моя детская мечта, – неуверенно улыбнулся ей в ответ.

Неожиданно она сняла очки, и ее зеленоватые пронзительные глаза поймали мои.

– А совесть чиста? – не отрывая взгляда, спросила незнакомка.

Ожидание радостной надежды сменилось знакомым ощущением очередного разочарования – юная питерская богема, не переживавшая ничего печальнее кражи смартфона в метро, станет сейчас рассказывать мне, как ей тяжело, чего она лишилась по вине моей и таких, как я.

– Шла бы ты отсюда, уважаемая, а то я ведь не местный, к культуре не приучен, могу так ответить, что в гастродоме вашем хваленом и повторить не получится.

Зрачки ее глаз цвета весенней травы были расширены до предела, губы вытянулись в стрелку, и сама она напряглась словно струна. Залившись краской, она ткнула мне в грудь тонким указательным пальцем, с коротко опиленным ногтем и стала беззвучно перебирать губами, тщательно подбирая слова.

Я, прищурившись, с непониманием глядел на нее.

– Ты… ты… ты… полено ты бестолковое, вот ты кто, – голос у нее стал дрожать и срываться. – Я тебя в отделении видела, у тебя глаза были грустные и выразительные. Ты там с врачами разговаривал, а потом с ранеными, и у них глаза повеселели, а потом ты ушел. Мне заведующий рассказал, что ты тоже врач, из Донецка, и ты в свой выходной приехал сюда людей искать, а сам на «Аврору» попасть хочешь. Ну, я и пошла следом, хотела поговорить с тобой, у меня отпуск скоро, хочу в Донецк в госпиталь приехать, я здесь волонтер, на перевязках помогаю, и курсы сестер милосердия почти уже окончила.

В глазах ее заблестели слезы, и она поспешно надела очки.

Стыд обжигающей волной окатил меня от макушки до глотки. Видимо, я покраснел, она снова сняла очки.

– Прости, сболтнул, не подумав, я же не знал про тебя ничего… У нас нет госпиталя, а на госпитальную базу тебя определю, телефон мой у заведующего твоего есть, ты нам там очень пригодишься. Извини, я, правда, не знал, кто ты, – мне хотелось развернуться и молча уйти. – Если все так идет, то мне точно не нужно идти ни на какую «Аврору».

– Это почему? – Она посмотрела на меня с тревогой.

– Совесть нечиста, – вздохнул я, закуривая.

– Ты прости, я ведь про совесть почему спросила… – Девушка примирительно взяла меня за рукав. – Понимаешь, попасть на корабль хотел маленький мальчик с чистым, незамутненным взглядом, который хорошо понимал, где хорошее, а где плохое, который ничего еще толком в жизни не видел, и попасть на корабль это, наверное, для него как в другой мир перенестись… А придет туда взрослый мужик с войны и вместо восторга от встречи со своей мечтой может испытать одно большое разочарование, потому что не сможет он увидеть этот крейсер глазами того ребенка… И что тогда с тобой будет?

Нахлынувшая тревога была настолько сильной, что я присел на какой-то камень с привинченной к нему памятной табличкой. Мне никогда не приходило в голову, что встреча с мечтой может быть совсем не такой, как представлялось мне в детстве.

Она посмотрела на меня с сочувствием, потом улыбнулась:

– Чиста, чиста твоя совесть. Если сам все о себе понимаешь, значит, попадешь на свою «Аврору». Ладно, пойдем проведу, нам по пути почти что.

Ситуация какая-то неестественная: возникшая ниоткуда и стоящая рядом девушка, которую я обидел, и которая поняла меня и потому простила. Почти мираж.

– Тебя как называть можно? – и, подумав, добавил: – Уважаемая.

– Сам уважаемый, – снова мурлыкнула моя спутница. – А тебе зачем?

– А может, еще раз тебя увидеть захочу?

– Для чего? – Она легко смахнула очки с носа, глаза ее расширились, и где-то в глубине их промелькнула тревога.

– Прости, не с того я разговор начал. Меня Дима зовут. Про совесть ты мне точно растолковала, да и необычная ты, не встречал таких. Уютно с тобой, спокойно. Потому и спрашиваю, как зовут, что неприлично все время ты говорить, нужно ведь и по имени.

– Я Василиса! – ответила она смущенно и снова надела очки.

Мне захотелось развеселить ее, сгладив неловкость нашего знакомства.

– Выходи, Кощей, на последний бой, не отдам тебе Василисушку! – Вытянув руки, словно охватывая ими кого-то невидимого, по памяти заголосил я отрывок, который давным-давно в костюме медведя исполнял на детских утренниках.

Прохожие шарахнулись, подумав, что я пьян.

Василиса улыбнулась:

– А может, меня и не надо ни от какого Кощея спасать? Может, я сама за себя постоять могу?

Ох, непроста она, моя проводница! Говорит все время загадками, хотя в целом посыл понятен – от повсеместного изобилия разномастных царевичей, окруженных мамушками, нянюшками и падающих в обморок от необходимости пить карамельный кофе вместо миндального. Поневоле научишься самой от всех отбиваться. Я несколько раз моргнул, Василиса моргнула мне в ответ.

– Тяжело тебе там, в отделении, да еще на перевязках, куча мужиков раненых, все орут, матерятся. Как ты оттуда с такими ясными глазами выходишь?

– Ногами выхожу, я там второй год уже, привыкла, раньше совсем тяжело было, сейчас втянулась. А ты почему так дернулся, когда меня увидел?

– От неожиданности. Я закружил, подумал: мне бы проводника из местных, повернул голову – и вот ты, выводишь меня, как Добрый Шубин.

– Это кто? – Она смотрела заинтересованно.

– В нашем городе есть легенда о Добром Шубине. Был когда-то на одном из юзовских[6] рудников коногоном парень, звали Алексей Шубин, тихий был, спокойный, работящий. И вот случилась под землей беда: просмотрели горняки, как канарейка в своей клеточке на спину кверху лапками упала, шахтный газ по забою пошел, смешался с пылью угольной и рванул, обвалил лаву. Алексей тогда с лошадью под землю спускался, товарищей своих наверх вывозил, всех поднял. Потом спустился вниз, а назад не вышел. Так и остался под землей. Шахтеров о скорой беде предупреждает, говорят, перед тем как лаве осесть в нее несколько раз словно стучит кто-то: тут уже не зевай, хватай инструменты, товарищей и на ленту прыгай, целым на-гора и выедешь. В общем, ты, как Шубин, очень вовремя мне на помощь пришла.

– А я смотрю и ничего понять не могу, ты кругами, как по лепесткам от ромашки, ходишь-ходишь, а прийти не можешь, пришлось нагонять тебя.

Мы остановились рядом с небольшой полянкой, с одной стороны которой стояли несколько дубов без листвы, с другой стороны были старые скамейки с высокими деревянными спинками, на которых чинно расселись галки, вороны и голуби.

Василиса сунула руку в боковой карман рюкзака и достала пакет с измельченными сухариками.

– Я люблю кормить птиц, они так радуются угощению, вот, попробуй. – Она протянула мне пакет.

Взяв сухарики в ладонь и слегка размахнувшись, веером от себя бросил их птицам, и в тот же момент полянка ожила.

Голуби, сбившись в стайку, отгоняли крикливую ворону, воробьи, подкравшись боком, старались ухватить крошки и улететь с ними. Василиса взяла сухари и стала разбрасывать их в разные стороны.

– Наголодались за день, пусть клюют, а то морозы скоро наступят.

Минут через десять, когда птицы обступили нас кругом, сухари закончились.

– Пойдем, хорошего понемногу, – улыбнулась она.

– А долго еще идти нам?

– Почти пришли, сейчас за угол свернем, ты там его сразу и увидишь, я тогда дальше пойду, а ты к мечте своей.

Через пару минут и три сотни шагов, завернув за угол, я увидел нос и трубы крейсера.

– Все, дальше сам. – Василиса смотрела в глаза, стоя в шаге от меня.

Я механически сунул руку в карман моей походной сумки, достал магнитик с шахтером в каске, похожей на абажур старой лампы, который держал в вытянутой руке огромный кусок угля, и, взяв Василису за руку, вложил магнитик ей в ладошку.

– Спасибо тебе, прости милосердно, наговорил глупостей, не держи зла.

Василиса едва уловимым движением сбросила с плеча рюкзак и, достав кусочек плотного картона, протянула его мне:

– Это тебе, на память о нашей прогулке, видишь, у тебя сегодня день особенный, твоя давняя мечта сбудется, и я за тебя рада. Вернешься назад, и пусть все с тобой хорошо будет. А навигатор поменяй, странный он у тебя.

Абсолютно неожиданно она шагнула ко мне и совсем как своего обняла, прижавшись к бушлату.

– Все, пора тебе, иди, а то корабль свой посмотреть не успеешь, – развернулась и быстро зашагала прочь.

Отойдя почти до самого поворота, она повернулась, помахала мне и юркнула за угол какого-то исторического здания.

Я наконец-то взглянул на открытку, которую она мне подарила: на окне, выходящем на набережную у моста, где мы проходили, изящная кошечка играла с луной и поглядывала на худенькую девушку в пальто и шляпке, что смотрела в темную воду.

Никаких выходных данных на открытке не было. Может, она художница?

Остаток пути я прошел быстрым шагом.

Крейсер был именно таким, каким я его себе видел в детстве, – серый, с выдающимися вверх трубами. Корпус напоминал старинный утюг, которым бабушка, случалось, разогрев на печке, гладила мой костюм для выступления.

Перед крейсером с обеих сторон от трапа расположилось отражение противоборствующих сторон истории нашего Отечества. Справа ближе всего ко мне был император Петр Первый, рослый молодой мужчина с открытым улыбчивым лицом, в огромных ботфортах со шпорами, напоминавшими скорее зацепы для альпинистов, треуголке, почему-то отороченной мехом, и зеленом камзоле с кружевами на обшлагах рукавов. Из-под ботфортов виднелись обтягивающие ноги блестящие чулки, в которых в такую погоду наверняка было просто невыносимо холодно. На лице императора красовались совершенно чапаевские, кавалерийские усы, лихо подкрученные кверху.

Рядом, укутавшись в накидку из фальшивого меха и натянув поплотнее напудренный парик, жалась Екатерина Вторая, за ней, спрятав кисти в карманах тонкой, кажется, курсантской шинели, перепрыгивал с ноги на ногу Николай Второй, демонстрируя полную неприспособленность монархии к уличной жизни и заработкам.

Слева уверенно топали вооруженные макетами винтовок и бутылочными гранатами, увешанные лентами с патронами революционные матросы с гротескным комиссаром в кожаной куртке с ремнем, на котором висел маузер в деревянной кобуре, в галифе с синими лампасами и отчего-то в буденновке с огромной красной звездой.

Я подходил к кораблю справа и скоро поравнялся с первым императором всероссийским.

– Вы ко мне? – услышал я пушечный бас.

– Никак нет, Ваше императорское величество, – машинально выдал я, приняв самую что ни на есть правильную строевую стойку.

– Тогда приятной экскурсии.

Наконец-то я на трапе. Иду смотрю под ноги на темную воду Невы.

Резкий порыв ветра развевает носовой и кормовой гюйсы, «Аврора» – боевой крейсер первого ранга Балтийского флота. Плечи мои сами собой распрямляются, правая рука вскидывается к шапке, и вот я приветствую свою мечту равнением направо.