Дмитрий Владимирович Чуркин День справедливости

День справедливости

Двадцать третье августа для меня день особый. В этот день родилась дочь, и до войны в этот день вся наша семья всегда собиралась вместе. Взрослые старались придумать сюрпризы позатейливее, дочь проводила день так, что воспоминаний хватало почти до середины октября, потом мы начинали готовиться к Новому году.

Война изменила все. В июне две тысячи четырнадцатого дочь вместе с моими родителями уехала к родственникам в Москву, я с женой и кошкой остался в Донецке. Потом, когда в Горловке стало особенно невыносимо, к нам присоединилась мать жены. Наверное, жене стоило уехать, Донецк был тогда малоподходящим местом для беременной, но она осталась. Ради меня. Это и есть Любовь.

Обычно тем летом я старался уйти из квартиры пораньше, пока все еще спали. Транспорт тогда ходил полупустым, пассажиры обсуждали ночные обстрелы и времени, чтобы добраться до госпиталя, уходило совсем немного. Последние несколько остановок я обычно проходил пешком. Необыкновенная для центра города тишина и свежий утренний ветер помогали настроиться на предстоящий день.

Уйти незаметно не получилось. Жена выскользнула из спальни и молча смотрит на меня. Так же молча улыбаюсь ей, смотрю вопросительно.

– Мне ее не хватает.

– Мне тоже, – говорю сдержанно. – У нее там все хорошо. Они сегодня в зоопарк идут, потом на ВДНХ, потом в парк.

– Знаю, и все равно мне ее сегодня особенно не хватает! Ты ей позвонишь?

– Обязательно, – выдыхаю, уже выходя из квартиры, и скатываюсь по лестнице вниз.

На улице охватывает волна уже с утра разогретого воздуха. Дыхание учащается, и, чтобы не дать мыслям захватить и увлечь в свой печальный хоровод, до госпиталя иду пешком.

– Мы не можем позволить себе быть грустными! – говорит Юрий Юрьевич, заведующий хирургическим отделением для легкораненых, и я с ним согласен, уныние заразно, мы же должны излучать оптимизм и надежду, даже если жизнь крутит нас, как белку в мясорубке. Это тоже Юрий Юрьевич.

В госпиталь я прихожу к половине восьмого. Утро в приемно-сортировочном отделении начинается не с чашки кофе, а с просмотра журнала дежурной смены. Судя по количеству поступивших, ночь не была ни доброй, ни спокойной.

Мы находимся на первом этаже, прямо перед входом в отделение широкое крыльцо со скамейками для выздоравливающих, где обычно меня первой встречает моя старшая медсестра. Она всегда чем-то занята и куда-то спешит, поэтому спокойное ожидание на пороге есть проявление симпатии и уважения ко мне, что я очень ценю. В кабинете меня ждет свежий чай и бублики. Наша местная чайная церемония отличается от традиционной тем, что позволяет сосредоточиться и включиться в работу, как говорят, с полпинка. Узнаю, что у нас нового за ночь, допиваю чай, начинаю заполнять суточный рапорт заведующего приемно-сортировочным отделением. Оба молчим, провожаем вчерашний день, который заканчивается таким вот образом. Госпиталь тем временем начинает наполняться.

Первым к нам заходит заведующий хирургическим отделением для тяжелораненых – Андрей Валерьевич, или Дядя Миша, как зовут его пациенты. Он с прищуром улыбается в густые усы и напоминает мне, что желтые тропические муравьи обязательно полакомятся сегодня моей печенью, если я буду дергать его по пустякам. Я знаю, что такие муравьи есть, и они, кажется, даже вырабатывают какую-то особо токсичную кислоту, но еще лучше я понимаю настоящий смысл его слов: «Будет что-то серьезное, зови. Не позовешь – обижусь!»

Он мэтр и корифей нашего госпиталя, его сложно чем-то удивить, но держится он всегда просто, поэтому и мне спокойно, – прорвемся. Традиционно отвечаю, что печень сегодня забыл дома, поэтому муравьям отбой. Он смеется, все понимает и уходит, до утреннего совещания нужно успеть еще сделать обход.

Почти сразу звонит телефон. Слышу Константина Сергеевича Ставинского – заведующего терапевтическим отделением.

– Коллега, жду вас на кофе! И отоскоп[2] с собой захватите!

Обычно кофе бывает с рогаликами или булочками, кофе с отоскопом означает, что ночью привезли пациентов с контузиями. Беру отоскоп и телефон, бегу в терапию, времени до утреннего совещания уже немного, а кофе с Константином Сергеевичем – то самое, что делает любое утро добрым, и дело здесь, конечно, не в самом кофе, хотя сваренный в котелке на горелке он наполняет отделение необъяснимым ароматом покоя и благополучия. К кофе всегда прилагаются хорошие новости, даже если им неоткуда взяться, иногда стихи, которые Константин Сергеевич написал ночью. Сегодня стихи о том, что утро редко приносит нам то, что мы ожидаем, а вот вечер дарит сюрпризы, если мы их заслужили.

– Кофе роскошный! Как и стихи! – Ставлю чашку. Пора назад, времени совсем в обрез, поэтому снова бегом.

Перед корпусом перехожу на шаг для солидности и не торопясь поднимаюсь на третий этаж. Все уже собрались. Настроение приподнятое, утренние новости распространяются быстро, все обсуждают начавшееся успешное наступление.

Утреннее совещание начинается. Докладываю число обращений за медицинской помощью, число госпитализированных в целом и конкретно по отделениям. Обычная утренняя рутина, которая так же дежурно заканчивается звонком моей старшей сестры:

– Доктор, раненые! Шестеро. И анестезиолога возьмите!

Рутина закончилась. Вот теперь-то и начинается новый день. С анестезиологом бежим вниз. На ходу подхватываю каталки в коридоре первого этажа, выруливаю на сортировочную площадку. Здесь уже старшая медсестра с журналом записи раненых. Перевязочная, противошоковая, второй этаж, третий этаж, несу сумку с укладками для анестезиолога, звоню Андрею Валерьевичу – есть и для него работа. От медлительного спокойствия утра осталось только послевкусие кофе, – все происходит очень быстро. Каталки уходят в противошоковую, носилки – в операционную и перевязочную. Водитель уже в реанимобиле, – раненого после противошоковой отправляем на следующий этап. Закатываем носилки в реанимобиль, следом туда запрыгивает дежурный фельдшер, захлопываю дверь и бегу встречать следующую партию раненых.

Реанимобиль теперь всего один, второй вернется минимум через полчаса, поэтому остается надеяться, что обойдемся без следующего этапа. Телефон в кармане противным писком напоминает о дне рождения дочери.

Итого их восемь. Двое контужены, у одного вокруг ушей черные корочки запекшейся крови. Их – в терапию, к Константину Сергеевичу, попутно заглядываю им в уши, пишу назначения.

Двух часов не прошло, у нас уже четырнадцать поступивших. Если так и дальше пойдет, скоро и в коридорах места не хватит.

Возвращается реанимобиль, фельдшер и водитель моют салон и каталку, война войной, но машина всегда должна быть в чистоте. Приношу им носилки в крови, их тоже помоют и к обеду они высохнут.

С наступившей паузой возвращаюсь в кабинет. Пора включаться в амбулаторный прием. Вместе со мной в кабинете терапевт и невролог, работа идет быстро, за два часа принимаем втроем почти тридцать бойцов.

В операционных и перевязочной уже почти закончили с поступившими, начались перевязки. Перевязок много, в коридоре первого этажа перед перевязочной амбулаторного приема расставляем дополнительные скамейки, опускаем фиксаторы колес у каталок, пусть народ посидит пока, вдруг не пригодятся. Заглядываю в перевязочную, дежурный хирург сегодня один – значит, амбулаторный прием хирурга и травматолога сможем начать только после обеда. Дежурит Артем Викторович – в госпиталь он попал с ранением, теперь вот совмещает нужное с важным. Показываю ему стрелки на часах, он сосредоточенно кивает.

Свободную минуту в госпитале лучше использовать с пользой, поэтому бегу к Алиму Анатольевичу. Он лор или оториноларинголог, как правильно называется наша специальность. Спокойно и неторопливо он успевает принять за день столько пациентов, сколько обычно принимают минимум двое специалистов. Он много и по-доброму шутит, пытается казаться эдаким поручиком Ржевским, по ошибке попавшим в медицинский институт. Но я понимаю, что случайности не случайны, и Алим Анатольевич, наверное, и есть тот самый доктор Айболит, о котором я слышал в детстве, но явно не ожидал встретить. Сегодня у нас аврал сильнее обычного, договариваемся, что часть своих пациентов буду перенаправлять к нему.

Вот и замечательно, иду назад, рука тянется к телефону, останавливаюсь. Понимаю, что не время сейчас для таких разговоров, да и народу кругом много, буду скованно мямлить в трубку, но не выдерживаю, набираю номер. Трубку мама снимает:

– Маша с дедушкой на колесе обозрения катаются, мы ее поздравили, подарок подарили, потом перезвони! – залпом выдыхает она.

Значит, действительно не время.

Раненых привезли. От разведчиков. Бегу на сортировочную площадку. В этот раз нам повезло, все уже обработаны, противошоковые мероприятия выполнены, оформляем бумаги, распределяем по отделениям. В кабинете появляются врач батальона и фельдшер. Врач в подразделениях пока редкость, хороший хирург – редкость вдвойне, к тому же человек замечательный, много уже успел повидать, а не озлобился. Видно, что оба устали крепко, предлагаю кофе, который пьем на сортировочной площадке. Фельдшер спрашивает у меня количество поступивших с утра, вздыхает, врач уточняет количество свободных мест, тоже вздыхает. Потом они уезжают в реанимобиле, перекрашенном в защитный цвет. Мне очень хочется, чтобы они остались, – еще много не сказано, но последний месяц мы все живем на лету, поэтому остается только ждать и надеяться, что с ними, как и с другими, кто мне дорог, все будет хорошо.

Мест в отделениях осталось меньше, чем в сезон в Крыму на пляже, поэтому иду к заместителю главного врача госпиталя Ольге Николаевне. Удается развернуть еще двадцать коек на надувных матрасах.

Продолжаем амбулаторный прием. Больных и легкораненых привозят начмеды, фельдшеры, санинструкторы и командиры. Через час к нам присоединяется Артем Викторович, поток людей в коридоре сокращается.

Звонит жена. Твердо обещаю позвонить Маше сразу после обеда.

Привезли раненых прямо с передовой. С ними всегда сложно, они просят обезболить, перевязать и – назад к товарищам. Вызываю подкрепление, Андрею Валерьевичу верят все. Операционные, перевязочные, противошоковая снова заняты.

Раненого с ожогами после противошоковой загружаем в реанимобиль, везу в ожоговый центр. В городе выраженный дефицит врачей и медикаментов, с собой беру растворы и перевязочные, наверняка пригодятся.

Назад возвращаюсь примерно через час. На скамейке возле входа в госпиталь уже собрались раненые. Их везут в отделение рентген-хирургии, где Юрий Юрьевич будет доставать им осколки. Вместе с ним работают кардиохирурги и сосудистые хирурги. Нагрузка настолько высокая, что периодически перегревается аппаратура, тогда на время все останавливается. Андрей Валерьевич печально шутит, что скоро мы станем звать Юрия Юрьевича «ваша светлость» или «ваше сиятельство».

Амбулаторный прием почти закончен. Иду консультировать по отделениям. Сегодня консультаций мало, поэтому через час я снова в кабинете.

В этот раз раненых привез Комиссар. По первому впечатлению – гроза-человек, но я знаю его уже почти месяц и в очередной раз понимаю, что первое впечатление обманчиво. Комиссар немолод и, наверное, занимался бы сейчас внуками, да война случилась. Он привычно начинает указывать мне, куда и кого разместить, я привычно киваю. Смотрю ему в глаза, понимаю, что у нас плюс один – зрачки разной величины. Говорю тише – понимаю, что слышит плохо. Объясняю, что ему самому к нам нужно. С первого захода не выходит, зову Константина Сергеевича, вдвоем уговорили.

Звонит жена, честно отвечаю, что еще не позвонил, пытаюсь отшутиться, что еще не обедал. Обещаю до 20:00 точно позвонить.

Наступает вечер. Прохладой и покоем не пахнет. Наверху продолжаются перевязки. У нас в отделении осталась дежурная смена, вместе со мной хирург и старшая медсестра. Константин Сергеевич позвонил, он остается на ночь, можем на него рассчитывать.

Наконец темнеет, раненых уже не везут – опасно, к тому же дороги загружены, до утра не проехать. Выбираюсь на свежий воздух, на скамейке меня ждет Константин Сергеевич с вечерним кофе.

Ухожу в дальний конец аллеи, набираю номер. Денег на счету немного, поэтому разговор получится коротким. С первого гудка отвечает дочь:

– Алле, папа звонит!

– Машенька, с днем рождения! – выпаливаю я. – Здоровья тебе, доченька, счастья! Мы с мамой тебя очень любим и рады, что ты у нас есть!

– И я, и я тоже…

Вот теперь по-настоящему трудно сдерживать эмоции. Выдыхаю:

– Как день провела?

– У меня такого дня рождения никогда еще не было! – пауза. – Мне тебя с мамой не хватает! Очень!

В горле ком. Проглатываю. Стараюсь быть веселым.

– Чем занимаешься?

– «Смешариков» смотрю, про день справедливости. А когда я домой вернусь?

– Скоро, маленькая, скоро ты приедешь, Ваня с Никитой, Олеся, Лиза – все приедут, пойдешь в школу и больше уезжать не будешь!

– А с вами все хорошо, с бабушкой, с Муркой?

– Все хорошо, маленькая, все хорошо.

Телефон пискнул и отключился. Я разворачиваюсь и бреду к скамейке. Мою ненависть к тем, из-за кого Маша, как и все ее маленькие друзья, уехала из города, можно было сравнить только с темным, холодным и бездонным осенним небом. Хочется сидеть, молчать, смотреть на звезды и надеяться, что скоро все наконец закончится.

Константин Сергеевич с пониманием смотрит на меня:

– Сколько у нас сегодня?

– Сто двадцать два обратились, сорок пять госпитализировали.

– И как вы?

– Как и все, жду и надеюсь…

– И все равно, коллега, хороший сегодня день был, трудный, но хороший.

Я смотрю в звездное небо и чувствую, как меня понемногу отпускает.

– Хороший, – выдыхаю я, – день справедливости.

Конец фильма

Горячее лето две тысячи четырнадцатого года прошло, наступила теплая и солнечная осень. Днем солнце припекает, как и раньше, но вечером приходит прохлада, а ночью и холодок, особенно ощутимый у реки. Прибавилось людей, вдоль набережной по вечерам гуляют, кажется, что все как раньше, кроме грохота разрывов и комендантского часа, которые заставляют улицы опустеть.

Вернулись мои родители и дочь, и у меня наступил тот период простого человеческого счастья, которое может подарить только семья.

В госпитале каждый из нас нашел свое место, работа приобрела выверенный и слаженный характер, который принято сравнивать с часовым механизмом.

Воскресенье у меня – условный выходной, телефон всегда включен, время прибытия по тревоге не более тридцати минут. Утром в отделениях проходит осмотр поступивших за ночь, затем перевязки, которые продолжаются до самого вечера, потом генеральная уборка. У нас это называют парково-хозяйственным днем.

В приемно-сортировочном отделении ПХД начинается после обеда. Амбулаторного приема почти нет, бывает, что привезут издалека или совсем свежее и острое, но с будним днем никакого сравнения – халат на спине сухой, а это верный признак спокойного дня.

Мы проверяем комплектность укладок, дополняем их необходимым для дальнего выезда: у нас теперь выездная бригада эвакуирует раненых из отдаленных мест. Ко всему, конечно, готов не будешь, но мы справляемся. Гвоздь программы ПХД – полировка жезла всевластия – металлического рычага, которым регулируют высоту переносного хирургического стола, с квадратным отверстием и резиновой рукояткой. Нам его заведующий хирургическим отделением Андрей Валерьевич, он же Дядя Миша, подарил. Связь никудышная, поэтому при необходимости мы стучим этой железкой по трубе отопления, она проходит через его ординаторскую, реагируют быстро. Еще есть посыльный, но при большом поступлении жезл всевластия все же надежнее.

Связь на уровнях «врач – отделение – госпиталь» обеспечиваем как можем.

Мы все понемногу становимся суеверными, я уже не помню, когда слышал слово «последний», все говорят «крайний», даже если речь идет о ложечке сахара или о сигарете. Пожелание спокойной ночи считается диким моветоном и поводом для встречи с желтыми тропическими муравьями, которых по легенде держит у себя в кабинете Андрей Валерьевич. У каждого есть свои приметы, позволяющие сделать прогноз на день. Я потихоньку начинаю верить в то, что, если сидеть на скамейке перед входом в отделение дольше десяти минут, обязательно привезут раненых. Константин Сергеевич, заведующий терапевтическим отделением, говорит, что у меня условный рефлекс после августа, и все равно я стараюсь обходить скамейку стороной.

Моя старшая медсестра, к которой я обращаюсь официально, а Константин Сергеевич просто по имени – Анечка, дежурит уже третьи сутки, поэтому, когда она уснула прямо за столом, где делала салфетки и тупферки[3] для перевязочных, я закрыл кабинет и вышел во двор. В глубине двора – аллейка из каштанов, по бокам скамейки. Я присел.

Сегодня день посещений. Приходят ко всем сразу. Старушка, у которой в госпитале внук, угощает яблоками, запах растекается по всему зданию. Дети приносят рисунки, их потом заботливо развесят в палатах и в коридоре.

На скамейке напротив, положив сбоку костыли, устроился совсем молодой парнишка с перебинтованной на всем протяжении ногой. Он жестикулирует, рассказывая о чем-то девушке. Та смотрит на него особенным долгим взглядом и время от времени прижимается. Он изо всех сил пытается сохранять напускную серьезность бывалого воина, но я-то знаю, что он долго ждал встречи, выглядывая ее с балкона хирургического отделения. Понимаю, что я здесь лишний, и ухожу.

Тихонько заглядываю в дверь: старшая сестра еще спит, беру с подоконника руководство по ЭКГ, что мне принесла наш терапевт, снова выхожу во двор.

ЭКГ для меня темный лес, линия судьбы и гадание на пленке. Константин Сергеевич читает ЭКГ, едва развернув пленку, когда мы зовем его на консультацию. Он всегда делает это очень тактично, со стороны кажется, что мы на равных обсуждаем сложный случай.

Сегодня я твердо решил вспомнить то, чего не знал, и почти настроился на нужный лад.

Константин Сергеевич деликатно обозначил себя кашлем.

– Добрый вечер, коллега! Есть минутка, нужно поговорить!

– Пока тихо, думаю, есть и больше. Хотите кофе?

– Давайте лучше у меня выпьем, понадобитесь, вас вызовут, я помогу.

Я отношу книгу в кабинет, старшая медсестра уже проснулась и продолжает делать тупферки.

– Было тихо. Ушел в терапию. На связи, – бросаю ей.

Она согласно кивает.