Джон Диксон Карр Паника в ложе «С»

Глава вторая

Помеха в пути

Панели в курительной ожили в конвульсиях скрипа и треска. Нос «Иллирии» зарылся в волну, когда судно ринулось вниз, потоки воды с грохотом, слышным даже здесь, прокатились по палубе. Но теперь корабль било не так сильно, и он почти выправился, больше не было нужды хвататься за что попало, чтобы сохранить равновесие.

По крайней мере сейчас Филип Нокс забыл об окружающем. Джуди, которую он когда-то любил и которая была бог знает где, исчезла из его мыслей. Рассказ доктора Фелла был настолько ярким, что давно покойный и настойчивый Адам Кейли и живая и не менее неукротимая Марджори Вейн, казалось, дышали и двигались у него перед глазами.

– Видите ли, доктор Фелл, – произнес он, закуривая четвертую сигарету, – я и не знал имени ведущей актрисы в труппе Адама Кейли, а если когда-то и слышал его, то не запомнил. Совершенно точно – я никогда не связывал его с той Марджори Вейн, которая произвела настоящий фурор в Англии тридцать с лишним лет тому назад. Я перебрался в Лондон в тридцать третьем, тогда она играла леди Тизл. Откуда вы, кстати, узнали все это?

– По большей части, – откликнулся доктор Фелл, – от самой леди. Как только мы поднялись на борт этого судна, она обратилась ко мне за советом. История же про юного актера, которого она беспричинно невзлюбила и уволила, исходит не из ее уст. Осмелюсь предположить, что она поднимать эту тему и не стала бы. Мне давным-давно поведал об этом Харви Баскервиль, в былые времена носивший прозвище Толстяк, – он играл брата Лоренцо в том самом спектакле «Ромео и Джульетта» «Актеров Уэстчестера». Харви было около восьмидесяти, он жил в Бате с внучкой. Почти такой же неповоротливый, как я, суставы скованы артритом, но о театре готов говорить до второго пришествия… Все они такие. Согласно тому, что он рассказал о мисс Вейн…

– А что же тот молодой актер, которого она терпеть не могла? Что с ним сталось?

– Харви ничего об этом не знал. Его звали Джон Фосдик. В тот вечер, когда Адам Кейли умер, он играл Тибальта. Кейли считал, что парня ждет великое будущее. Очевидно, что эти ожидания не сбылись, но больше ничего, кажется, не известно.

– Правильно ли я полагаю, – продолжил Нокс, – что, когда леди Северн бывает в Каннах, она живет в так называемой «Вилле дезанж»?[16] Как видите, доктор Фелл, и у меня есть информаторы.

Близким другом Нокса издавна был Майлз Хаммонд – коллега, тоже историк. Лет двадцать назад, насколько ему было известно, доктор Фелл вовлек Хаммонда в расследование сенсационного, казалось даже сверхъестественного, убийства, которое получило название «Дело того, кто шепчет». В эту же историю оказалась вовлечена Фэй Сетон, женщина, на которой Майлз Хаммонд впоследствии женился. Хаммонд теперь жил в Ницце, в совершенно тепличных условиях, и до него доходило немало слухов о «Вилле дезанж», расположенной на холме над Каннами.

Фэй Хаммонд рассказывала Ноксу:

«Марджори Вейн за пятьдесят, а выглядит она на сорок. И у нее, что ни говори, довольно большое хозяйство. Напоказ, ради демократических принципов, личную горничную она не держит, но при этом в ее распоряжении шофер, повар и две служанки. Ларри Портер, молодой американец, предположительно ее бойфренд (а когда она в настроении – ее бойфренд вне всякого сомнения). Бесс Харкнесс? Поговаривают (как я ненавижу эти хитрые рожи!), что преданность Бесс по отношению к Вейн ненормальна и всегда была таковой. Это абсолютная чушь, уж поверьте мне на слово. Бесс гораздо больше заинтересована в мужчинах, чем Вейн когда-либо интересовалась ими. И Бесс уж давно доказала бы это, если б нашелся кто-то достаточно предприимчивый, чтобы проверить. И она ведь недурна собой, если приглядеться. Она следует за Вейн преданной тенью лишь потому, что ей не выпал шанс стать кем-то другим.

Относительно же Вейн, – говорила Фэй, – мнения совершенно разделились. Кто-то считает, что она по сути великодушна и добросердечна, и действительно – иногда она такова. Другие говорят, что она стерва до мозга костей, и тому тоже находятся подтверждения. Я думаю, что в ней смешано и то и другое, как в большинстве из нас».

Нокс все эти факты или предположения никак не комментировал.

– Еще один вопрос, доктор Фелл, и я оставлю вас в покое. Зачем вы мне все это рассказали?

– Затем, что об этом меня попросила сама мисс Вейн, и вскоре она лично дополнит эту историю. Она очень взволнована предстоящей встречей с вами, потому что является большой вашей поклонницей.

Нокс сидел как громом пораженный.

– Она – ЧТО?

– Вот так вот! Леди имеет некоторые культурные притязания, знаете ли. Она прочла все ваши книги.

– Что ж, это очень лестно, конечно. Но – великий Бог в купине неопалимой! – говорить, что у нее есть культурные притязания лишь потому, что она прочла мои книги, – это то же, что признать наличие культурных притязаний у человека, ознакомившегося с произведениями Уильяма Дюранта[17] или Артура Брайанта[18]. Я восхищаюсь обоими, но!..

– Фу! – взревел доктор Фелл. – Оставьте вы свою проклятую скромность, и хватит об этом! Вы пишете на английском, вне зависимости от особенностей вашего произношения. Ваша лучшая работа – «Квинквирема Ниневии и кривая английская дорога»[19] – прекрасное исследование, воплощенное в слове просто неотразимо. С вами можно не соглашаться, но читать вас надо.

– Все равно…

– Имеется и еще один пункт, дорогой коллега, – учтиво добавил доктор Фелл. – Когда ваш день рождения?

– Четырнадцатого июля, день Бастилии. А что?

– Вот и у нее – тот же день, месяц, тот же год; вы совершенные ровесники. Леди откуда-то это узнала и осталась под огромным впечатлением. Общие звезды, решила она, могут предполагать и некую общность судьбы. Что вы думаете насчет астральных влияний?

– Астральные влияния, – начал было Нокс, – напоминают мне о… Впрочем, не важно. Что нам действительно нужно, так это еще одно пиво, правда ведь?

– Правда! – согласился доктор Фелл. – Еще одно пиво просто необходимо. Но теперь моя очередь, и я настаиваю, что…

Он, пыхтя, поднялся на ноги с помощью трости-костыля, большой как ростом, так и обхватом. Но ему не удалось совершить задуманное, он не успел даже окликнуть стюарда. На этот раз действительно потянуло сквознячком.

Левая дверь, ведущая в холл, распахнулась. Открытой ее удерживал высокий, хорошо сложенный, приветливый с виду молодой человек с короткой стрижкой, в безупречном смокинге с воротником-шалькой. И Марджори Вейн совершила свой выход.

Нельзя сказать, что она вбежала, или выглядела огорченной, или у нее сбилась дыхание. Мгновенно собравшись, закутанная в норковую шубу, она легко ступала в такт с движениями корабля. Хотя она не была высокой – возможно, даже чуть ниже среднего роста, – ее манера держаться убеждала, что перед вами статная и роскошная женщина. И под всем этим сквозило нечто игриво-кошачье. Ее замечательные блестящие черные волосы, казалось, слегка растрепал ветер на палубе. Знаменитое лицо (широко расставленные темно-синие глаза, несколько контрастное соотношение короткого носика и четко обрисованного рта на фоне чистого тона) блистало таким изысканным макияжем, что разглядеть на нем бледность и не удалось бы.

За ней вошла маленькая, юркая, подчеркнуто женственная дама с вешалкой для пальто. Мисс Элизабет Харкнесс (полное имя, которым она подписывалась, – Бесс Толливер Харкнесс) была в менее броской меховой шубке. Ее темно-русые волосы закрывала шляпка, плотно облегавшая голову. Как и говорила Фэй Хаммонд, она, несмотря на очки в черепаховой оправе, вовсе не была дурнушкой, пусть даже очень немногие удосуживались задержать на ней взгляд.

– Честно, Марджори!.. – услышали они ее шепот.

Все глаза, как обычно, были прикованы к Цирцее.

Выскользнув из норковой шубы, Марджори Вейн продемонстрировала руки и плечи совсем молодой женщины, а также почти юношескую фигуру в изумрудно-зеленом платье, которое одновременно было и очень простым, и очень модным и дорогим. Она передала свою шубу компаньонке, и та повесила ее на вешалку. Затем, грациозная и очаровательная, мисс Вейн прошла вперед, одарив доктора Фелла ослепительной улыбкой.

– Простите меня! – произнесла она своим великолепным голосом. – Прошу, пожалуйста, простите! Я ведь могу слегка расстроиться по уважительной причине? Я… Я только что увидела призрака.

Доктор Фелл, казалось, ничуть не удивился:

– В самом деле, мадам? И что же это был за призрак?

– Да не важно в самом деле! Это самая несущественная вещь на свете! Мне всего лишь померещилось, я знаю это. – Она взглянула на Нокса. – Но конечно, этот джентльмен…

Доктор Фелл церемонно представил Нокса мисс Вейн, мисс Харкнесс и мистеру Лоуренсу Портеру.

Этот Лоуренс Портер, с открытым румяным лицом, теперь выступил вперед, источая дружелюбие и аромат бренди. Он почтительно протянул руку:

– Вы же Филип Нокс, сэр? Я надеюсь, вас не сильно расстроит, если я признаюсь, что, как правило, читаю не много. Но я только что закончил «Кривую английскую дорогу», и это стало для меня… стимулом. Сэр, я здесь, чтобы сказать вам: это хорошо! Как там в начале? Незабываемо.

И, совершенно увлекшись, он выпрямился и начал декламировать. Ему приходилось возвышать голос, чтобы пересилить треск переборок и завывания бури:

Взгляд Марджори Вейн переменился, когда она властно подняла руку:

– Ларри! Прошу тебя!

– Да?

– Достаточно, я полагаю. Занимайся теннисом, другими вещами – оставь декламацию другим. Ты проглатываешь согласные, у тебя нет навыка. Хватит.

– О, конечно! Это же было только…

– Да, дорогой. Уверена, мистер Нокс оценил твой комплимент. Но ведь не он написал эти стихи – ты же знаешь, он всего лишь процитировал их, так что не нужно относиться к ним слишком уж серьезно. – И добавила с напускной скромностью: – Думаю, мистер Фелл поговорил с вами, мистер Нокс?

Зараза драматургии витала в воздухе. И Нокс ее подхватил:

– Для меня честь и великое удовольствие быть представленным вам, мисс Вейн. Доктор Фелл сообщил мне, что новые «Актеры Уэстчестера» планируют в конце апреля возродить в Ричбелле театр «Маска». «Ромео и Джульетта», не так ли? Полагаю, вы собираетесь на премьеру?

– В Ричбелл? Боже правый, нет!

– Нет, мисс Вейн?

– Я просто навещаю друзей во Флориде, вот и все. Я и не хотела бы, и не смогла бы отправиться в сторону Ричбелла или «Маски». Слишком уж ужасный, травмирующий опыт я там пережила, когда была еще так юна и восприимчива! И в любом случае вряд ли я собралась бы туда за три месяца до премьеры, не так ли?

– Конечно нет. Простите меня.

– Ничего страшного, откуда вам знать?

– Если ты спросишь меня, Марджори… – начал Лоуренс Портер.

– Мы не спрашиваем тебя, Ларри. Но, мистер Нокс, я, безусловно, испытываю интерес к милым людям, которые так стараются добиться успеха там, где бедный Адам потерпел поражение. И есть определенная информация, которой вы должны располагать, если согласитесь удостоить меня советом. Присоединитесь ли вы оба к маленькой импровизированной вечеринке – я, и Бесс, и Ларри, конечно, тоже? Но не здесь, не в этом баре, он не подходит, так ведь? Давайте пойдем в спортивный салон на верхней палубе. В том случае, – она повернулась к стюарду, – если они согласятся обслужить нас?

Джорджи, стюард курительной комнаты, мгновенно встал по стойке смирно.

– В спортивном салоне, м’леди?

– Да! Сможете обслужить нас там?

– По вечерам там никто не дежурит, м’леди. Однако ради вас, м’леди, я буду счастлив лично помочь вам. Что вы хотели бы, м’леди?

– Как вы любезны! Чрезвычайно любезны! Шампанское, я полагаю, можно счесть подходящим для таких случаев, хотя для истинного гурмана это переоцененный продукт. Вы не находите, мистер Нокс?

– Честно говоря, мисс Вейн, я люблю шампанское.

– Слышали-слышали! – пробурчала Бесс Харкнесс.

– Что ж, раз вы настаиваете, полагаю, мы должны вам угодить. Тогда пусть будет бутылка шампанского! Рas trop sec[21], как говорят французы. «Мумм» или «Перье-Жуэ» хорошо подойдут, есть у вас? Большое спасибо. Вашу руку, мистер Нокс. Вашу руку, доктор Фелл. Сюда, пожалуйста, если вы будете так любезны.

И снова Лоуренс Портер придерживал открытую дверь. Трое – Марджори Вейн об руку с Ноксом справа и доктором Феллом слева – спустились на две ступеньки в фойе прогулочной палубы. Портер и мисс Харкнесс покорно последовали за ними. Со стороны главного зала хриплый голос выкликал в микрофон номера бинго. Лифтер ожидал, чтобы поднять их на один уровень – на спортивную палубу.

Спортивный салон, весьма популярный среди путешественников днем, в этот час был едва освещен и выглядел довольно мрачно. Возможно, пригласившая их дама и предпочла бы роскошь главного зала – розовое, белое и золото с хрусталем, но те соображения, которыми она собиралась поделиться, плохо совмещались с шедшей внизу сессией бинго.

По сторонам этого салона, вдоль стен по левому и правому борту, на невысоких платформах стояли покрытые красным столы у высоких стен с рядом незашторенных окон поверху. Каждая из этих платформ завершалась тяжелой дверью со стеклянной панелью выше уровня головы – эти двери вели на открытую спортивную палубу, в сторону кают туристического класса на корме. Между этими двумя дверями, ведущими из салона на палубу, стоял рояль. В центре носовой переборки, с той стороны, откуда они вошли, находилась массивная рельефная карта, на которой были показаны и Британские острова, и Северная Америка, с проложенным маршрутом, на котором ежедневно можно было передвигать колышек с красной стрелкой, символизирующий продвижение по этому пути «Иллирии». В центре свободного пространства между платформами стоял стол для настольного тенниса.

И Марджори Вейн, казалось, чувствовала себя здесь как дома. Она выбрала стол, расположенный посредине платформы по левому борту, и пригласила всех собраться вокруг нее. Принесли шампанское, открыли и разлили по бокалам. Хозяйка вечера подписала чек и встала.

– За друзей, которые не с нами! – выдохнула она, подняв свой бокал. Все эхом отозвались: «За друзей…» – Вы знаете… Ларри, Ларри, боюсь, я забыла свою сумочку! Не сбегаешь вниз, в люкс М-пять, не принесешь ее из моей каюты? Она должна быть на туалетном столике.

Мисс Харкнесс подалась вперед:

– Давай я, Марджори. Мне это проще простого…

– Нет-нет, Бесс! Ты и так трудишься не покладая рук. Ларри будет рад сделать это для меня, правда, Ларри? Будь другом, сбегай, хороший мальчик, и без сумочки не возвращайся!

Ветер, снег с дождем по-прежнему свирепствовали снаружи. Но по палубе все еще можно было пройти, если не быть слишком уж беспечным. Молодой Портер поспешил прочь. Марджори Вейн снова расположилась за столом.

– Вы знаете, я уже говорила об этом, – продолжила она, направив все свое обаяние на Нокса, – что я собралась посетить родную страну в первый раз после почти двадцатилетнего отсутствия? Последний раз я пересекала океан (могу даже назвать дату) на судне «Королева Елизавета» десятого октября тысяча девятьсот сорок пятого года. Корабль военного времени, он был еще совершенно не оборудован, на нем возвращалось домой не помню уж сколько тысяч канадских солдат – назад в Галифакс, Новая Шотландия. – И вновь ее прекрасный голос переключился в другой регистр: – Что случилось, мистер Нокс?

– Что, с вашего позволения?

– Вы так странно на меня посмотрели! Вы тоже были на этом корабле?

– Нет, мисс Вейн. Но я знаю кое-кого, кто путешествовал вместе с вами.

Вполне вероятно, он и правда бросил на нее странный взгляд. Как все же пересекаются и переплетаются наши судьбы, вне зависимости от того, по душе нам совпадения или нет… Именно на борту «Королевы Елизаветы» 10 октября 1945 года Джуди уплыла из его жизни.

Марджори Вейн со всей решимостью продолжила:

– В те времена, чтобы покинуть страну, требовалось специальное разрешение. Но у меня были жизненно важные деловые причины обосноваться в Нью-Йорке – и я разрешение получила. Бесс, конечно, сопровождала меня. Она совершенно незаменима в моем бизнесе, хотя, возможно, вы и не подумаете так, глядя на нее, – у нее прекрасная деловая хватка. При необходимости сама я могу быть жесткой, но не всегда способна придумать план на будущее. Бесс отлично все планирует, но не готова проявлять жесткость. Что же, мы решили вести дела в Нью-Йорке. Но тот вояж! О небеса, что за вояж! Не кошмар ли это был, Бесс?

Мисс Харкнесс закурила предложенную ей сигарету. Выпив еще глоток шампанского, она откинулась назад – шуба ее работодательницы лежала у нее на коленях, рука с сигаретой неподвижно застыла в воздухе.

– Это было нелегко, – признала она.

– Нелегко, дорогая? Это было отвратительно!

– Но, Марджори…

– Пассажиров, заплативших за переход через океан, запихивали в одну каюту по шесть, по восемь, иногда – по десять человек! Присесть было негде, кроме как в том большом зале, и из кошмарного громкоговорителя чуть ли не каждую минуту раздавались приказы, словно мы кучка нашкодивших детей! Потом, когда мы достигли Галифакса… Разве нет старой молитвы, доктор Фелл, в которой Господа просят избавить нас от «ада, Гулля и Галифакса»?

Доктор Фелл заговорил, оторвавшись от свежей сигары:

– В данном случае, мисс Вейн, речь идет не о канадском Галифаксе в Новой Шотландии, а о Галифаксе в Йоркшире. Там в шестнадцатом веке преступникам рубили головы с помощью примитивной и грубой разновидности гильотины. Ее боялись по всей стране.

– Что ж, Галифакс в Новой Шотландии тоже совсем не райское место. Кроме того, как будто недостаточно было этого ужасного перехода через океан, еще нелепые правила грозили усложнить нам дорогу из Галифакса через Монреаль в Нью-Йорк. По американским законам в военное время вы не могли следовать в поезде со спальным местом, если только не планировали преодолеть таким образом более пятисот миль. Но Бесс нашла выход – не так ли, Бесс? Мы просто забронировали билеты до Вашингтона, а вышли в Нью-Йорке. Боюсь, впрочем, что я отвлеклась.

Табачный дым поднимался вверх под неяркими светильниками, отражаясь в оконных стеклах вопреки темной ночи и бушующему морю. Марджори Вейн, несмотря на свое презрение к сигаретам, встала в этом дыму и вновь подняла бокал.

– За «Актеров Уэстчестера», – сказала она, – которые скоро обретут другое название! А теперь, с вашего позволения, перейдем к делу, ради которого мы здесь собрались.

Новую компанию возглавляет мистер Барри Планкетт. Он вполне еще молодой человек, этот мистер Планкетт, лет тридцати пяти, не более. Но он уже обладает определенной репутацией: сначала он обрел ее в Дублине, потом в Лондоне, в последнее время – на Бродвее. Мы с мистером Планкеттом никогда лично не встречались, хотя и вели довольно активную переписку. Могу сказать, мне нравятся его идеи. И я много о нем слышала. Порой он бывает непредсказуем, как все ирландцы, но, по мнению американцев, в трудной ситуации на него можно положиться, держать удар он умеет.

Труппа в целом кажется хорошей. Правда, я совсем ничего не знаю об этой Уинфилд, будущей исполнительнице главных женских ролей. Поэтому о ней, возможно, не стоит и говорить.

Впрочем, стоит ли особенно придираться и ко всему прочему? Их технический советник по Шекспиру – судья Каннингем. Дела ведет (тоже бесплатно, в качестве хобби) отставной биржевой брокер по имени Джадсон Лафарж. Его жена, миссис Констанс Лафарж, осуществляет руководство в качестве своего рода amica curiae[22] – она пользуется репутацией влиятельной уэстчестерской матроны.

На Филипа Нокса вдруг нахлынули воспоминания.

– Конни! – воскликнул он. – Ее девичье имя было Констанс Уэстерби, с улицы Фенимора Купера в Ричбелле? И вы имеете в виду судью Грэма Каннингема из Верховного суда штата Нью-Йорк? Я слышал, он тоже вышел в отставку, но…

– Дорогой вы мой, – ответила мисс Вейн, – что же я, по-вашему, гадалка на хрустальном шаре, или читаю мысли, или просто старая цыганка? Откуда же мне знать девичье имя дамы, о которой я впервые услышала лишь несколько месяцев назад? Но что касается джентльмена, то да – это тот самый судья Каннингем. Он ученый-шекспировед и коллекционер старинного оружия. Он купил старый дом Адама Кейли еще до того, как я покинула страну в тысяча девятьсот тридцать первом, и ему я продала коллекцию оружия Адама – он присовокупил ее к собственному собранию. И, по словам мистера Планкетта, судье Каннингему он обязан несколькими весьма оригинальными предложениями по отделке, так сказать, «Ромео и Джульетты».

Тут доктор Фелл засопел и захрипел.

– Мадам, – прогудел он.

– Да, доктор Фелл?

– Надеюсь, мы все цивилизованные люди. Как и «Актеры Уэстчестера». И в то же время, даже если не принимать в расчет суеверия и игнорировать всевозможные фокусы-покусы, разумно ли начинать именно с этой пьесы?

Марджори Вейн воззрилась на него.

– Это их решение, – пожала она плечами. – Почему бы и нет? Что здесь не так?

– Безусловно, никаких разумных возражений тут быть не может.

– Ладно! – сказала мисс Вейн. – Помнит ли публика – те, кто платит, – старые трагедии? Могу поспорить – нет! Когда эти милые люди добьются успеха – а они должны его добиться, раз уж используют мое имя, – никому ни до чего дела не будет. А что, по-вашему, мы или они должны разделять пошлые театральные суеверия такого рода?