Дионис Викторович Пронин Blackvers. Глава 4

Часть третья

«На пороге ада»

После долгих недель в больнице Марк и Кристина наконец смогли покинуть стены лечебницы. Их дети — двое крохотных, беззащитных существ, которым ещё только предстояло познать мир, — отправились вместе с родителями в дальний особняк за пределами Найтмера. Место было выбрано не случайно: уединённое, окружённое густым лесом, с высокими заборами и системой безопасности, которую Марк начал выстраивать ещё до выписки жены.

В просторном доме, где раньше царили тишина и пустота, теперь звучали новые голоса. Кристина сама выбрала имена для детей: девочку назвала Ариной, мальчика — Максимом. Каждое утро она подолгу смотрела на них, пока они спали, трогала их нежные пальчики, вдыхала запах их волос — и каждый раз её сердце сжималось от страха. Страха, который не уходил даже днём, а ночью превращался в удушающую тьму. Она не отходила от детей ни на шаг. Даже когда Марк уговаривал её отдохнуть, она лишь качала головой:

— Я не могу. Я должна быть рядом.

— Кристина, ты изводишь себя, — мягко говорил он, кладя руку на её плечо. — Здесь безопасно. Я всё продумал.

Но она не могла успокоиться. В её сознании жили три призрака — три угрозы, которые не давали ей покоя: Блэк Уайт — её бывший муж, человек, который когда‑то любил её, а потом превратил её жизнь в ад, за её предательство. Рэд Уайт — её сестра, ставшая чужой, которая хочет уничтожить её жизнь. Пчёлка — дочь Блэка, девочка с глазами, полными тьмы, чья жизнь стала мраком из-за Кристины. Ночью Кристина не выключала свет. Ни на секунду. Она сидела в кресле рядом с кроватками, слушала дыхание детей и вздрагивала от каждого шороха. Ей казалось, что в темноте, за шторами, за дверью, в углах комнаты — везде прячутся тени. Тени, которые ждут момента, чтобы забрать у неё самое дорогое.

Марк видел её страх. Он не осуждал — он понимал. Поэтому сделал всё, чтобы превратить особняк в неприступную крепость.

По периметру установили камеры с ночным видением, датчики движения, сигнализацию. Наёмные охранники патрулировали территорию круглосуточно. Внутри дома — бронированные двери, система экстренного вызова, тайная комната, где можно было укрыться в случае нападения. Марк лично проверял всё: от работы камер до расписания охранников.

— Никто не пройдёт, — говорил он Кристине, обнимая её. — Я не позволю.

Она кивала, но в глазах оставался страх.

Однажды вечером, когда солнце уже опускалось за лес, окрашивая небо в багряные тона, Марку позвонил человек, которого он надеялся никогда больше не услышать. На экране телефона высветилось имя: Анонимо.

Марк нахмурился, но ответил.

— Hola, hijo de puta que decidió resolver sus problemas por sí mismo, — раздался в трубке голос, говорящий по‑испански с холодной, растягивающей интонацией.

Марк сжал телефон.

— Насколько я помню, мы решили вопрос, — ответил он спокойно, хотя внутри всё закипало.

— Мы ничего не решили, — отрезал Анонимо. — Ты всё ещё должен мне. И не просто деньги. Ты должен уважение.

Марк закрыл глаза, глубоко вдохнул.

— У меня теперь есть семья, — сказал он. — И я не хочу, чтобы они страдали из‑за твоих претензий.

— О, я знаю, что у тебя семья, — голос в трубке стал тише, но страшнее. — Esposa. Niños. Lindo, pequeño… Они такие хрупкие, Марк. Так легко сломать.

Кровь прилила к лицу Марка.

— Если ты тронешь их…

— Я ничего не трогал, — перебил Анонимо. — Пока. Но я могу. И ты знаешь это. Ты знаешь, что я умею приходить тихо. Ты знаешь, что я могу оставить после себя только призраков.

Марк молчал. Он знал: это не пустые слова. Анонимо был мастером теней. Он мог быть где угодно. Он мог знать всё.

— Слушай меня внимательно, — продолжил тот. — Я приеду в город на днях. И я хочу увидеть тебя. Один на один. Без охраны, без фокусов. Если ты не придёшь — я найду тебя сам. И тогда… кто знает, что случится с твоей семьёй?

Он рассмеялся — тихо, почти нежно, но от этого смеха у Марка по спине пробежали мурашки.

— Nos vemos, Mark.

Звонок оборвался. Марк стоял у окна, сжимая телефон в руке. Внизу, в саду, Кристина качала коляску с Ариной, а Максим спал в переноске рядом. Мир казался таким спокойным.

— Эгоистичная сволочь в маске, — прошептал он, глядя в темнеющее небо. — Ты не тронешь их.

Он развернулся, чтобы идти к жене, но замер. В отражении стекла он увидел тень — или это просто игра света? Он резко обернулся. Никого. Но страх, холодный и липкий, уже проник в сознание. Анонимо не шутил. И он действительно приедет.

А в глубине Брунхейта, в блоке особо опасных пациентов, царила привычная гнетущая тишина. Толстые стёкла палат, усиленные решётками, приглушали любые звуки, превращая мир за их пределами в размытое, искажённое отражение. В одной из таких камер сидела Пчёлка — Эля. Она медленно, методично царапала кончиками пальцев толстое стекло, будто пыталась проделать в нём брешь, вырваться наружу или хотя бы дотянуться до того, кто находился напротив. Её взгляд был прикован к палате отца. Блэк Уайт сидел там неподвижно, словно изваяние: спина прямая, глаза устремлены в одну точку на стене. Ни движения, ни вздоха — только тень мысли, застывшая в глубине его мрачных глаз. Пчёлка прекратила царапать стекло. Её голос, тихий, но напряжённый, прорвался сквозь безмолвие:

— Скажи мне, отец… Почему тварь, которая сломала нам жизнь, сейчас жива? Почему она не только уцелела, но ещё и стала знаменитой жертвой? Её жалеют, ей сочувствуют… Это несправедливо.

Блэк медленно повернул голову. Его лицо оставалось бесстрастным, но в уголках губ мелькнуло что‑то — не улыбка, а скорее тень усмешки, холодная и расчётливая.

— Ты считаешь, что она счастлива? — его голос звучал ровно, почти равнодушно. — Напрасно. Сейчас она в полном ужасе. Каждый день для неё — это ожидание удара. Она не спит по ночам, прислушивается к каждому шороху, проверяет замки, оглядывается. Она знает: прошлое не отпустило её.

Он сделал паузу, и в его глазах вспыхнул недобрый огонёк.

— Скоро в её жизни вновь нарисуется Рэд. Ты ведь помнишь, как Анна умеет играть с чужими жизнями? Затем всплывут призраки прошлого Марка — люди, которым он когда‑то перешёл дорогу. И вот пока этот механизм ужаса будет крутиться, пока моя «Чёрная Симфония» будет играть, Кристина станет такой, как мы. Но… — он выдержал паузу, и его губы медленно растянулись в едва заметной, чёрной улыбке, — она переживёт куда более ужасную участь.

Его зубы, тёмные, почти чёрные, на мгновение обнажились, а дёсны, лишённые здорового розового оттенка, лишь усиливали впечатление чего‑то нечеловеческого, зловещего. Пчёлка нахмурилась. Её пальцы сжались в кулаки, а в глазах вспыхнула ярость.

— И ты считаешь, что её не стоит убивать? — резко спросила она. — Почему мы просто наблюдаем? Почему не избавим мир от неё?

Блэк медленно покачал головой. Его взгляд стал ещё холоднее, почти ледяным.

— Убийство — это слишком просто. Это лишило бы нас зрелища. Она сама попросит это сделать. Когда страх сожрёт её изнутри, когда она поймёт, что спасения нет, она придёт к нам. И тогда… — он снова улыбнулся, на этот раз шире, — мы дадим ей то, чего она так отчаянно захочет.

Пчёлка молчала. Она смотрела на отца, пытаясь понять: это холодный расчёт или безумие? Но в глубине души она знала — для Блэка Уайта разница между этими понятиями давно стёрлась.

— А если она не сломается? — тихо спросила она, сама не зная, хочет ли услышать ответ.

— Она сломается, — уверенно ответил Блэк. — Все ломаются. Вопрос лишь во времени.

В палате повисла тяжёлая тишина. Где‑то вдали раздался глухой стук — вероятно, санитар проверял замки. Но ни отец, ни дочь не обратили на это внимания. Они продолжали смотреть друг на друга, два осколка одного безумного мира, где страх и месть стали единственными законами.

Очередной рабочий день близился к концу. Персонал спешил завершить текущие дела: медсестры заполняли карты, санитары проверяли палаты, техники проводили плановые осмотры оборудования. В воздухе витала привычная атмосфера сдержанного напряжения — здесь никогда не знали, что принесёт следующий час.

В палате пациента 101 царила редкая для этого места идиллия. Агата, дочь доктора Михайлова, сидела на полу, окружённая мягкими игрушками. Рядом с ней — Филипп, мальчик, который ещё недавно казался лишённым любых эмоций. Сейчас его лицо светилось робкой улыбкой. Они играли в мишку и зайчика: Агата оживлённо рассказывала сказку, а Филипп внимательно слушал, иногда повторяя за ней простые движения.

— А мишка говорит зайчику: «Давай дружить!» — звонко говорила Агата, поднимая плюшевого медведя. — А зайчик отвечает: «Конечно, давай!»

Филипп осторожно взял зайчика, прижал к груди и тихо произнёс:

— Дружить.

Агата рассмеялась.

— Да! Ты молодец, Филя!

Мальчик улыбнулся шире. В этот момент он выглядел почти счастливым — таким, каким никогда не видели его психиатры. Спустя некоторое время Агата поднялась.

— Мне пора к папе, — сказала она, собирая игрушки. — Но я завтра снова приду, ладно?

Филипп кивнул, не говоря ни слова, но в его глазах читалась тоска — он уже привык к её присутствию, к этому маленькому островку тепла в холодном мире палаты. Вместе с Агатой в палату вошла медсестра. Она мягко улыбнулась мальчику.

— До свидания, Филипп. Будь умницей.

Девочка помахала рукой и вышла вслед за медсестрой. Они направились по коридору к кабинету Михайлова. День, казалось, завершался на удивительно светлой ноте.

Но спокойствие было обманчивым. Внезапно тишину лечебницы разорвал пронзительный вой сирены. Лампы аварийного освещения замигали красным, двери палат с грохотом распахнулись. Система безопасности дала сбой — и это стало началом хаоса. Из открытых дверей хлынули пациенты — те, кого годами удерживали за замками и решётками. Кто‑то кричал, кто‑то смеялся, кто‑то молча бросался на встречных. Медперсонал в панике пытался укрыться, санитары пытались сдержать натиск, но силы были неравны. Медсестра, сопровождавшая Агату, схватила девочку за руку.

— Бежим! — крикнула она, пытаясь увести ребёнка в безопасное место.

Но не успели они сделать и десяти шагов, как из‑за угла вырвался огромный мужчина — один из самых агрессивных пациентов. Его глаза горели безумием, кулаки сжимались. Он схватил медсестру за волосы, отшвырнул в сторону, а затем резко развернулся к Агате.

— Ну что, малышка, — прорычал он, протягивая к ней огромные руки, — поиграем?

Агата вскрикнула, выронила плюшевого зайчика и бросилась бежать. Её маленькие ножки едва успевали за паническим ритмом сердца. Она металась по коридорам, слыша за спиной топот, крики, звон разбитого стекла. И вдруг перед ней возник ещё один кошмар — психопат с блестящим скальпелем в руке. Его лицо исказила ехидная улыбка.

— Иди сюда, малышка, — протянул он, медленно приближаясь. — Поиграем в клубничку. Я покажу тебе, как это делается…

Агата замерла, глаза наполнились слезами. Она прижала к груди зайчика, будто он мог защитить её. Но в этот момент мужчина внезапно остановился. Его улыбка исчезла, лицо исказилось страхом. Он отступил на шаг, затем ещё, а потом развернулся и бросился прочь, словно увидел нечто куда более ужасное, чем сам был.

Агата не понимала, что произошло. Она медленно обернулась. Перед ней стоял Блэк Уайт. Его фигура казалась огромной в полумраке коридора, жёлтые глаза холодно сверкали, а лицо было лишено любых эмоций — только ледяная решимость. Он медленно опустился на корточки, чтобы быть на уровне девочки.

— Детям не место здесь, — произнёс он ровным, почти безжизненным голосом.

Агата всхлипнула, прижимая к себе зайчика.

— Я хочу к папе… — прошептала она, едва сдерживая рыдания.

Блэк протянул руку — не резко, не угрожающе, а почти осторожно.

— Я тебя не трону, — сказал он. — Я помогу найти твоего папу.

Он поднял её на руки, прижал к себе, прикрывая её глаза широкой ладонью, чтобы она не видела того кошмара, что творился вокруг. Они двинулись сквозь хаос.

Пациенты, только что бесновавшиеся, разбегались при виде Блэка. Даже самые кровожадные из них — те, кто только что нападал на санитаров, ломал мебель, кричал от ярости — теперь отступали, прятались в углах, словно почувствовав нечто древнее, первобытное, что таилось в нём. Для них Блэк Уайт был не просто опасным человеком — он был воплощением ужаса, тем, кого боялись даже безумцы. Санитары, пытаясь восстановить порядок, бросали на него взгляды, полные смеси страха и надежды. Они не осмеливались остановить его, но и не мешали — ведь он шёл к выходу, унося ребёнка, а это было сейчас важнее всего.

Михайлов, услышав сирену, бросился искать дочь. Он метался по коридорам, выкрикивая её имя, сердце колотилось в груди так, что казалось, готово было вырваться наружу.

— Агата! Агата!

Но ответа не было. Лишь крики, грохот, звон стекла. А Блэк Уайт продолжал идти. Он пробирался сквозь толпу обезумевших пациентов, сквозь хаос, сквозь страх. Его шаги были размеренными, уверенными, будто он не замечал ничего вокруг. Он знал: сейчас главное — вывести девочку в безопасное место. И он шёл, прикрывая её глаза, чтобы она не видела, как мир вокруг превращается в ад.

Блэк Уайт почти достиг выхода из лечебницы. В руках он по‑прежнему держал Агату, прикрывая её глаза от кровавого хаоса, царившего вокруг. Девочка тихо всхлипывала, вцепившись в его одежду, но не сопротивлялась — страх придал ей покорности. Но у самых дверей он замер. Перед выходом, прямо на пороге, стояла женщина в испачканном кровью медицинском халате. Её тёмные волосы были растрёпаны, лицо и руки — в алых разводах. Она только что закончила наносить удары — резкие, точные — санитару, который теперь лежал у её ног без движения. Нож в её руке блестел от свежей крови. Она медленно повернулась к Блэку.

— Анжелика… — произнёс он тихо, без удивления, но с холодной настороженностью.

Это была та самая медсестра, которая год назад помогла ему сбежать из изолятора. И вот она стояла перед ним — вся в крови, с безумной, но странно радостной улыбкой.

— Так это ты устроила этот хаос? — его голос звучал ровно, почти равнодушно, но пальцы крепче сжали Агату.

Анжелика рассмеялась — звонко, почти весело, будто они встретились на светском приёме.

— Ну да, — она провела рукой по окровавленному халату, будто стряхивая пыль. — Ради тебя. Чтобы ты освободился. Ты единственный мужчина, которого мне не хочется убить… а хочется только трахать и ублажать.

Блэк даже не дрогнул.

— Выбирай выражения, — холодно оборвал он. — Ребёнок на моих руках.

Улыбка Анжелики стала ещё шире, ещё страшнее. Её глаза блестели нездоровым восторгом.

— Дай мне малышку, — протянула она руку, медленно приближаясь. — Я поиграю.

Блэк не ответил сразу. Он смотрел на неё так, как смотрят на опасное животное, готовое броситься в любой момент. Затем произнёс:

— Если ты тронешь девочку, я вырву твои лёгкие через задницу.

Анжелика снова рассмеялась. Её смех эхом разнёсся по коридору. Она подняла нож, провела пальцем по лезвию, облизнула губы.

— Ну тогда извини, милый… — её голос стал тише, почти шёпотом. — Я не люблю отказы.

Она сделала шаг вперёд, затем ещё один, медленно, словно хищник, играющий с добычей. Блэк начал отступать, прижимая Агату к себе. Его взгляд метнулся к выходу — до свободы оставалось несколько шагов. И вот, когда Анжелика уже приготовилась броситься на него, сбоку, словно тень, метнулась фигура. Пчёлка. С диким, почти звериным рыком она врезалась в Анжелику, сбивая её с ног. Нож вылетел из руки медсестры, зазвенел по полу. Две женщины сцепились в яростной схватке — одна в окровавленном халате, другая в потрёпанной больничной одежде. Они катались по полу, царапались, рычали, словно две дикие кошки.

Блэк не стал ждать. Он рванул к выходу, толкнул тяжёлую дверь и оказался на улице. Холодный ветер ударил в лицо, но он не замедлил шага. Опустившись на колени, он поставил Агату на землю.

— Иди туда, — он указал на полицейскую машину, маячившую вдалеке. — Попроси о помощи.

Девочка обернулась, посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

— А ты?..

Но когда она снова повернула голову, Блэка уже не было. Только ветер шелестел листьями, да где‑то вдали слышались крики и вой сирен. Агата бежала к полицейской машине, сжимая в руке плюшевого зайчика. Её маленькие ножки то и дело спотыкались о трещины в асфальте, но она не останавливалась. В голове стучала одна мысль: «Папа… папа…»

У машины стояли двое полицейских — один разговаривал по рации, второй оглядывал территорию. Когда девочка подбежала, запыхавшись, они резко обернулись.

— Папа… — всхлипнула Агата, протягивая руки. — Мне надо к папе…

Полицейский, что был ближе, присел перед ней на корточки.

— Тише, малышка. Что случилось? Где твой папа?

— В больнице… там… там всё сломалось… — она задыхалась от слёз, но старалась говорить чётко. — Люди… они бегали… и кричали… а потом… потом…

Она не успела договорить. Второй полицейский уже говорил в рацию:

— Код «Красный-три». Повторяю: код «Красный-три». Сбой системы безопасности в Брунхейте, массовое освобождение пациентов. Требуется подкрепление.

А в глубине лечебницы разворачивалась иная сцена. Анжелика и Эля — Пчёлка — сцепились в яростной схватке. Они катались по полу, хватали друг друга за волосы, царапались, рычали, словно две дикие кошки, делящие территорию.

— Отпусти, тварь! — прошипела Анжелика, вцепившись в плечо Эли.

— Только когда сдохнешь! — выдохнула Эля, пытаясь ударить её головой.