Юрий Денисов Приговорённые к Марсу том 1

— И чем же… р… раб? — как‑то уже неуверенно произнёс Марк, словно кузнец начал обретать доселе скрытую силу, частичку какой‑то властности.

— Я могу выковать из неведомого материала копьё, способное поразить любую плоть! И даже Божью!..

— Послушай, раб, даже если все мечи, что выковала твоя подлая рука, сковать вместе, то и они не оставят и малой царапинки на могучем теле Ареса! — рассмеялся центурион с солдатами. Но неожиданно появившийся Стронций что‑то зашептал ему на ухо, указывая пальцем на кузнеца.

— Ты ничего не путаешь, Стронций? — Да быть такого не может! Этот навозник — единый достойный кузнец? О, Боги! — и Марк вогнал меч в ножны. — Ладно, да будет так. — А тебе, раб, я говорю так! — и центурион пристально вгляделся в глаза Нагриба. — В начале недели ты будешь нужен мне! Либо ты навеки сдружишься с червями смердящими!..

…

Начало недели: II-я стража.

…Господин, господин! — Нагриб, подобно собачонку, бежал семеня ногами за центурионом, командующим казнью разбойников.

— Что тебе, раб? — Марк нервно обернулся, вытирая тряпицей пот с мощной шеи.

— Я принёс, принёс, господин! — торопливо заговорил кузнец с поклоном, протягивая завёрнутое в материю острие, выкованное им из диковинной стали.

— А, а! — тихо прошептал Марк, рассматривая действительно хорошую работу и проверив на прочность чуть‑чуть отливающий в синь металл, громко воскликнул:

— Лонгин! Где ты, айда, тебя побери!

— Я здесь, мой господин, мой центурион! — с явными признаками лести донёсся голос подбегающего легионера.

— Возьми и сделай достойное твоей неустрашимой доблести копьё, вместо той утерянной тобой железяки!

— О да, это что надо! — воскликнул Лонгин, осматривая остроту и ковку металла. А тем временем Нагриб с поклонами начал отходить от воинов прочь.

— Ты это куда, раб? — зло вскричал Марк. — Насади Лонгину наконечник на достойное древко, а то мой лучший воин будет ходить с одним наконечником, подобно разбойнику! Ты опять, навозник, хочешь высмеять римских солдат?..

— Вот, господин, готово! — и Лонгин, взяв у Нагриба копьё, тряхнул им и остался доволен.

— Позвольте пойти с глаз ваших прочь?! — молящим голосом простонал кузнец, предчувствуя надвигающуюся беду.

— Обожди, куда ты так спешишь? Ты мне нужен здесь, раб! — и, посмотрев на своих воинов, копошившихся возле лежащих деревянных крестов, уготованных для казни разбойников, громко воскликнул: — Иди, возьми молот и гвозди, ты же хороший кузнец, или мой помощник Стронций солгал?

— Я… я… — опешил он.

— Да, именно ты, червь! — и центурион навис своим могучим телом над вздрагивающей головой Нагриба. — Или мне лучше взять твоего сына? Он не будет задавать глупых вопросов? Или он бунтовщик?

— Нет, нет, нет, господин! — и кузнец рухнул вновь на колени.

— Тогда встань и вбивай молотом гвозди, а то, клянусь Юпитером, сегодня же будешь угощением для червей могильных!..

…Нагриб, взяв кованный когда‑то им гвоздь, посмотрел на свою работу с сожалением, а в другую — тяжёлый молот, и на ватных ногах подошёл к преступнику, приговорённому синедрионом к смерти, одобренному прокуратором Иудеи и разложенному на кресте римскими солдатами. И, встав на колени, прочитав табличку «Царь Иудейский», взглянул на центуриона.

— Что смотришь? Это и твой царь? Хотя ты не иудей, но теперь запомни: ты навсегда мой раб, а не его! — грозно воскликнул Марк и тотчас выхватил меч. — Ну, вбивай, пёс! — и, приложив клинок к шее, чуть надавив, и капельки крови, попав на кровосток оружия, будто бы заметались на клинке, не смея упасть даже на крест!

Видя такое, Марк воскликнул:

— Да пусть видят и боги: ты сам кузнец, бунтарь, и кровь, подобно тебе, мечется! — засмеялся он и хлёстким движением клинка смахнул их вдаль от Голгофы.

— Вбивай, кузнец, а то и сам погибнешь! Да сбудется Писание! «Ибо на Мне грехи мира, которые Я уношу с Собой, дабы спасти вас!» — как‑то тихо и необычайно нежно произнёс Человек, и Нагриб вдруг явственно осознал, что голос Его звучит у кузнеца в голове, а лежащий на кресте не раскрывает уст своих!

И тогда Нагриб ответил Ему:

— Так, мой Господь. — И, размахнувшись, вбил гвоздь в руку Его…

— А‑а‑а! — вскрикнул Нагриб от дикой боли, словно он вогнал кованный гвоздь в свою же руку.

— Что кричишь, раб? Страшно распинать своего же царя и бунтовщика? — рассмеялся Марк.

— Да, это так, господин! — дрожащим голосом ответил Нагриб.

— Не бойся, делай, что должно! — вновь раздался голос в голове Нагриба, и он вновь ударил по гвоздю…

…После того, как земля успокоилась и небо чуть просветлело, было получено разрешение на захоронение Царя Иудейского. Центурион оставил за старшего Лонгина опечатав могилу Иисуса из Назарета, а сам спешно покинул унылые для его сердца места, ибо чувство стыда и отчаянья овладело им, и он сначала быстро шёл, потом побежал, заплакал, не осознавая, почему ему, римскому центуриону, так мерзко, и выход виделся только один — залить всё вином, не дать разуму мыслить, не дать уму отрезветь…

«…Ну что за приказы нам отдают!» — возмущался Антоний, недовольно смотря на римскую печать, нашлёпанную на камень, затворивший могилу Царя Иудейского.

— Антоний, если хочешь неприятностей, задай этот вопрос центуриону, а мне не надо такое слушать! — тихо прошептал Лонгин, как-то особенно смотря на своё копьё.

— Мы воины, друг мой, а не кладбищенские сторожа! — вновь начал своё нытьё Антоний.

— Во-первых, если ты ноешь, осуждая приказ, — ты мне не брат! Воины не выказывают жалости, склоняя друг перед другом обсуждать нытьё и сопли, понял, Антоний?

— Да, командир! Больше такое не повторится! — выкрикнул Антоний, встав на вытяжку перед Лонгиным. Но Антоний заметил, что командир его больше не слушает, ибо Лонгин задумчиво и с удивлением разглядывал заблиставшую в лунном свете чуть голубоватую, еле заметную глазу, вспышку стали, которая удивительным образом то удлиняла остриё копья, то расширяла лезвие!

— Да дрянь иудейская, что они могут, дикари в своей пустыне? Жрать да молиться, но только не ковать железо! Это же не дамасская ковка! — шептал Антоний.

— Может, и не Дамаск, но царя пронзило! — хрипел зачарованный видениями в искрах Лонгин.

— Что с тобой, какого царя? — зло сплюнул Антоний. — Ты ещё скажи — ребро Бога! — рассмеялся он, и вдруг голубоватый всполох молнии разорвал ночное небо от далёкого края до самого горизонта, с треском, разрывающим саму плоть земли.

— Что это?.. — вскричал перепуганный Антоний, больно вцепившись обкусанными ногтями в руку Лонгина.

Но следующее мгновение ввергло в шок обоих, ибо сама молния немыслимым образом замерла, застыла в ночном небе и будто бы, набравшись небесной силы, потекла! Потекла огненно‑голубой змеёй сюда, на землю, запетляв своим телом меж далёких звёзд!

— О, боги!.. — опешил Антоний. — Она, она движется сюда, Лонгин, сюда! — кричал он застывшему в изумлении командиру, ибо Лонгин наблюдал, не смея отвести взгляд, видя, как тело гигантской молнии именно стало стекать с небес сюда, прямо к ним, заостряясь на самом конце, подобно небесно‑разящему жалу.

— Это не молния, это копьё самого бога небес! — хрипло воскликнул Антоний, видя, что, если это действительно сам бог войны, то он выцеливает остриём своего копья именно их!

— О, Боги! — громко и надрывно прокричал Антоний, рухнув на землю, и в то же мгновенье пыхнувшее многоцветием огромное жало молнии поразило сам камень, затворявший вход в могилу царя иудейского Иисуса Христа, и тогда…

— …Э, э, постой, постойте, друг мой, что могло быть и так?! — и Намьен спокойно посмотрел на Дамбре. — А где вы сами взяли это копьё, ну точно не из рук ныне покойного Лонгина? — под общий хохот спросил улыбающийся Намьен.

— Мне отдал его некто, некто сидевший на камне рядом с могилой… Это правда, братья! — умолял Дамбре.

— Прекратите нести чушь, друг мой. Всё это случилось больше тысячи лет назад, и уж точно вас никто не ждал ни на какой либо могиле! Вы же не мистик, ибо это не достойно нашего братства, что живёт под покровом Самого Христа! — жёстко выразился Намьен.

— Я готов поклясться! — с жаром воскликнул Дамбре.

— Вы забываете Святое Писание? Клятвы не достойны рыцарского звания! — и Намьен, перекрестившись, добавил: — Да вразумит тебя Господь, брат мой!

— Да простит меня Бог, что я в горячке произнёс слова о клятве, но, брат, Бог свидетель, я докажу, что я не лжец! — но Намьен отмахнулся от его слов, как от назойливой мухи.

— Брат, я принесу Господу самый строгий обет с такими ограничениями, которые ты выберешь сам! — с горячностью выпалил рыцарь.

— Что ж, брат Дамбре, обет пред Господом — это богоугодное дело. Давай, рыцарь Дамбре, доказывай свою правду, и не понадобятся строгие лишения…

— …Сорок костров? Немного ли, братья? — воскликнул подошедший Совьен.

— Успокойся, брат! Если в его руке будет настоящее копьё Лонгина, окроплённое святой кровью Христа, то ему не повредят и сотни кострищ земных! — и Намьен поднял палец кверху и, начав отдавать приказы многочисленному, более молодому братству, которое накануне прибыли с продуктовыми обозами с родной Европы, в замок.

— Такое впечатление, что вы избавляетесь от излишка дров, которые весьма дороги здесь! — возмутился престарелый брат Конталь, прибывший с обозом.

— Пусть братья узрят частичку могущества славы Господней! — примирительно приобнял старого рыцаря Намьен.

— А если… — спросил, приподняв бровь, Конталь.

— Тогда молодым будет урок: не ищите правды там, где её просто не может быть! — и Намьен заторопил братьев, выкладывающих из дров тоннель, чтобы само пламя стеной выжигало любую живую плоть, чтобы Дамбре, бегущий по огненному проходу, либо сгорел, либо действительно, копьё Лонгина чудесным образом спасло ему жизнь…

— Ну, брат, ты готов к такому испытанию? — тихо шепнул Совьен, под крик и отмашку Намьена, чтобы братья поджигали костры.

— Одумайся, брат! — тихо шептали друзья и братья.

— Нет… Давай поджигайте, я готов! — громко закричал Дамбре…

…— О, Господи! Ты учил меня не клясться землёй, ибо это подножье ног Твоих! — кричал Дамбре и тотчас язык пламени вонзил своё жало в его щёку, и, замотав головой от дикой боли, он сделал ещё шаг вперёд.

— Великая слава Тебе, Господь Всемогущий! Ты учил меня не клясться и не лгать! — А, а, смилуйся, Великий! — взревел от непереносимой боли Дамбре, ибо загоревшаяся одежда, подобно бичу, полосовала спину огненным «кнутом», безжалостно срывая горящую плоть с его спины.

— Господи милосердный, сердце, жизнь моя, душа моя, в руке Твоей! Всё стерплю ради Тебя! А, а… Люблю Тебя всем сердцем, Отец! — А, а! — извиваясь и крутясь, не видя кроме пламени ничего, он шёл, боясь лишь потерять от боли сознание, но, взывая к Господу, появлялось чувство, что и эту боль можно вытерпеть.

— Я, Господи, всегда любил Тебя… А, а! — и само жало огня, не давая договорить, с такой силой ударило в грудь, что начало вместе с горящей рубахой срывать огненной струёй и плоть самого тела, прогрызаясь раскалёнными клыками пламени к самому сердцу, ударяя в ноздри запахом палёной плоти!

— Прости и прими меня, Святый, я иду к Тебе! — взмолился рыцарь и, подняв остриё копья над пылающей головой, страдая от невыносимой боли, ступал шаг за шагом, благодаря Бога, что выбрал его среди достойнейших пройти это испытание, этот огненный путь…

Странным, необъяснимым образом само копьё, что теперь сжимал в руках своих рыцарь, начало впитывать в себя безумный жар пламени, и ему стало нестерпимо больно удерживать в руках раскалённый металл, но сейчас и Дамбре почувствовал, что только в неимоверном терпении появляется надежда среди огня и пламени на спасение! Только так, других путей нет, так и в жизни…! И он с упорством обречённого, но с верой и надеждой шёл вперёд…

— Ну это не серьёзно брать во внимание легенды далёкой древности! Вы свободны, архивариус, дословный перевод свитка на край стола положите! А вы не жалеете о потраченном времени, товарищи? — и Королёв обвёл всех взглядом.

— Я скажу вам, Сергей Павлович, сейчас наше мышление поверхностное, надо увидеть всё и потом проанализировать, обдумать!

— Да, уважаемый, всегда надо думать, думать и думать, — и Королёв необычно сильно надул щёки.

— Сергей Павлович, теперь давайте осмотрим тот самый Коптский крест и копьё Лонгина! — и Челомей, раскрыв застёжку своего внушительного портфеля, осторожно достал предметы, положив их перед генеральным конструктором.

— Ну что я могу сказать, с первого взгляда — просто какие‑то железяки! — совсем тихо произнёс Сергей Павлович, повертев в руках сначала крест.

— Соглашусь с вами, если бы не вот эта маленькая деталька! — тотчас ответил Челомей. — И Королёв, взяв со стола лупу, пристально начал рассматривать чуть беловатое вкрапление у самого основания креста.

— И что? — с удивлением переспросил конструктор.

— Вот, напоминает болт, зачем‑то вкованный в этот предмет египетского культа фараонов, и поражает ювелирная точность исполнения! А металл! Настолько прочен, что мы не смогли на нём оставить царапину алмазной микрогранью. Нам такой материал, возможно сплав, не известен! — как‑то совсем тихо и загадочно прошептал Челомей.

— В смысле болт, в древнем Египте из такого металла, две тысячи лет назад? — возмутился конструктор.

— Ну во‑первых, не две, а четыре тысячи лет назад, — вывод специалистов из института металла и сплавов однозначен — четыре тысячи лет, но у нас и по сей день нет таких технологий, чтобы так обработать этот «болтик», о прочности которого и говорить не приходится!

— Ну а что с этим наконечником копья, что не так?

— Сергей Павлович, вот обычная восковая свеча, подожгите и, пожалуйста, нагрейте кончик этого копья!

В руке Королёва блеснула зажигалка, и, поднеся остриё к горящей свече, он загляделся, как металл начал менять цвета: с какого‑то блеклого — на синеватый, потом на мерцающе‑голубой.

— А вы потрогайте остриё, не бойтесь!

Королёв со страхом, после пятиминутного нагрева, коснулся пальцами острия, но металл вообще не нагрелся, а оставался прохладным.

— Быть такого не может! — вскричал удивлённый конструктор. — Металл поглощает тепло? Или не воспринимает, отталкивает нагрев, окисление, то есть сам пламя огня не воспринимает?! Поразительно! Не только огонь, но и не воспринимает температурные колебания по тепловому принципу! С холодом, до абсолютного нуля побоялись проводить испытания; без вашей, Сергей Павлович, резолюции, — выпалил на одном дыхании Челомей.

Спустя время тягостного ожидания Королёв, пристально посмотрев в глаза коллеги, тихо произнёс:

— Ты помнишь наши беседы на пикниках, о них?..

— Каждое слово, Сергей Павлович!

— Как ты мыслишь, эти материалы могут быть от них?

Челомей, как-то засуетившись, пожал плечами.

— Звони Брежневу, скажи, мы готовы предоставить на обсуждение проект «Марс»…

…Сергей Павлович! — Челомей с раскрасневшимся лицом вошёл в кабинет Королёва. — Вроде и добро сверху получено, деньги какие‑никакие выделены, но кого послать в экспедицию на Марс — не ясно! Обезьян вроде жалко и дорого, да и что они расскажут? Людей запретили, даже добровольцев, так как «билет в один конец»! Но намекнули, что не возражали бы, если мы с соответствующими органами, отобрали из заключённых — смертников…

Королёв зло сверкнул глазами на Челомея.

— Простите, марсонавтов?! —

— Я не против, я двумя руками за! — ответил Королёв.

— У меня, Сергей Павлович, другие соображения по этому вопросу, простите, не ожидал от вас! Если возможно, Сергей Павлович, объясните!

— А что там объяснять — про Гулаг? Или про тюрьмы Н.К.В.Д.?

— Но сейчас не то время, Серёжа!

— Я вспоминаю себя, Владимир Николаевич: пытки, издевательства в тюрьмах, зонах! Там такие условия… Да если мне бы предложили такое, я бы был счастливейший человек! Это потом была «шарашкина контора», где собрали инженеров, авиаконструкторов, где был и режим ослаблен, и питание, и сон! А до этого был ад!

— Я говорю ещё раз: да и да! Пусть специалисты начинают подготовительную программу, тесты, тренировки, отбор…

— Да, и личные дела претендентов ко мне на стол! Лично буду знакомиться: кто и за что!...