Юрий Денисов Приговорённые к Марсу том 1

Синопсис:

«Приговоренные к марсу» - это необыкновенно остросюжетная история, которая могла произойти на рубеже 1950-х – 1960-х годов, когда заключенные волею судеб оказались в особо засекреченной команде «Марсонавтов», готовых вот, вот вырваться за пределы земли.

Удивительный, приключенческий, возможно роман, интересен не только потрясающими трагикомическими историями животных, которые вынуждены были согласиться сопровождать разношерстный коллектив до красной планеты.

Рецензия от производителя:

Это литературно-художественное произведение возможно местами не совсем достоверно, но авторам оно виделось так!

Философия, юмор, захватывающие приключения, экскурсы в далекую древность свежи новизной и правдивостью, в чём (только) авторы безусловно не сомневаются!

Поверьте, это очень интересно!

Приятного Вам путешествия.

Ю. Денисов и А. Ишимов

«ПРИГОВОРЁННЫЕ К МАРСУ»

«За каждое преступление никого не минует расплата»

- Я был там, где в сумраке мечутся тени, ища спасения в мире грёз и заблуждений!

- Я был там, где сияет свет для слепых, где сама тишина застыла в крике для немых, где поют гимны для глухих…!

- Я был там, где глубина мыслей живых сливаясь с раскаяньем мёртвых премудростью невысказанных пожеланий озаряют могильные провалы безвестных узников, когда-то воззвавшим к самим небесам…!

- Господь Милосердный, не дай познать живущим долгую неволю, где трепет и страх сковывает саму жизнь, пытаясь отбросить тень на Свет Божий…

ГЛАВА — 1

«АНХ* или Коптский крест»

Москва: 13‑е октября 1965 года.

Вечер. Конструкторское бюро ракетостроения С. П. Королёва. Его кабинет, совещание:

— Сергей Павлович! — воскликнул Владимир Николаевич Челомей. — Безусловно, такие артефакты древности, как Анх или копьё Лонгина, заслуживают внимания специалистов, но…

— Владимир Николаевич, мы позже обсудим с вами и Келдышем некоторые аспекты секретного проекта, а сейчас давайте послушаем историю артефактов, которые были нам предоставлены из спецхрана Н. К. В. Д. СССР. Пожалуйста, пригласите архивариуса с докладом…

Битва крестоносцев. 1293 год. Пустыня Моав.

…Шаг за шагом, дюйм за дюймом тепло уходило, цепляясь из последних сил за дюны и барханы багровеющих песков, за редкие торчащие камни, за каждый выступ остывающей пустыни, за сам вечер, за наступающий сумрак ночи, и прохлада, пронизывающим веянием мрака, вступила в свои права по воле Всевышнего!..

…Сам мрак не имеет тепла. Он всегда предпочитает прохладу и сырость, стараясь даже с раскалённых зноем солнца песков прогнать, укротить, охладить этот жар, вдохнув в него озноб, душе — дрожь и страх сердцу, и оттого ночь в пустыне кажется пустой, холодной, но живой!

Ибо пустыня раскрывает свою суть вовсе не блистающими на небе звёздами, но копошением песков и леденящей серостью утреннего тумана.

☥*Анх (коптский крест) — символ власти фараонов в Древнем Египте.

И в этот довольно краткий миг рассвета солнце, словно спохватившись, что покинуло землю, собрав гнев свой в огненный кулак, обрушивает его на ускользающий мрак! И тот, умирая, подобно огромному чёрному зверю, капая белой кровью росы на песок, уползает в своё убежище — царство вечной тьмы, пещер и подземелий, и уже там зализывает свои раны, чтобы в наступающий следующий вечер, услышав зов своей богини Селены‑Луны, вновь начать завоёвывать землю и что на ней, начиная кусать пастью леденящего холода каждого, имеющего живое дыхание! А сейчас солнце, вступив в свои права, вонзило тысячи огненных копий в тело пустыни, добивая извечного врага, раскаляя пламенеющим гневом пески…

…Гийом вытер пот, застилающий пеленой глаза, а там, за его спиной, доносились хриплые, от пересохших глоток, крики его братьев по оружию, которые ещё звали своих… Но Гийом, опытный воин, побывавший во многих сражениях и державший меч с десяти лет, ещё юнцом усвоил со слезами в душе одно правило: мёртвым не помочь, а раненые, но ещё живые, тянущие руки к стоящему, бьющемуся воину, — лишь только смертельная помеха! И пока идёт бой — нет помощи, лишь сражение — главная цель. Если ранен, не слушай шёпотов телесных, погрузись в молитву Духу рыцарства, и да будет на всё воля Божия…

… И даже он, Гийом, воин святого ордена Тамплиеров, вывалившись из боя, увлёкшись сражением с конницей проклятых сарацин, потеряв любимого коня Одиссея, который с перерубленным горлом рухнул под ним на раскалённый песок, в последнюю секунду поджав передние копыта, дав всаднику просто сбежать с седла, и через мгновенье замереть, ибо он чувствовал саму смерть, её затхлый могильный запах, уже спешивший за его благоухающим верой сердцем!

И теперь сарацин, нанёсший смертельный удар коню рыцаря, спешил к нему, к Гийому, жаждая всем своим пылким сердцем и сжатой в руке окровавленной саблей поразить спину рыцаря, желая вонзить дамасский клинок по рукоять в этот ненавистный ему красный крест на белом плаще!

И Гийом замер на месте, оставляя спину открытой, маня сарацина крестом, а в сердцах восклицал: «Где ты, сарацинское отродие? Ну вот он я, вот мой крест, рази!» — и Гийом вновь замер, считая крадущиеся шаги кожаной подошвы за своей спиной. «Ну, арабец, ещё рывок!» — взревел разум рыцаря, и тот, словно подчиняясь мысли Гийома, с рыком в броске ударил клинком в спину с крестом, но тот, в мгновенье рухнув на колени и выгнув спину, сжимая двумя руками толедский меч, ударил не глядя врага выверенным, отточенным движением в грудь.

— Ах, а!.. — сдавленно выкрикнул араб, зависнув на миг на клинке рыцаря, но Гийом, распрямив тело, как пружину, резким движением довернул меч в груди соперника, сердцем почувствовав, как за его спиной уходит в небо искра души противника.

Рыцарь повернул голову, посмотрев на тело врага, нанизанное на меч, но лишь на мгновение, ибо шагах в пятидесяти, спеша к нему, сжимая сабли в руках, бежали не спеша соперники, потому что заметили, как ловко крестоносец сразил их соратника. Но их было трое…

Гийом, заметив краешком глаза, как они слегка начали разбредаться в разные стороны, а его прежде всего мучила жажда: пересохшее горло не давало сделать глотательное движение. И рыцарь бесцеремонно, повозившись в складках одежды сарацина, сдёрнул с него двухпинтовый бурдюк и, слегка тряхнув им, прошептал:

— Слава Богу, полный! — и сделал множество мелких глотков.

— Эй вы, сыны сыпучих песков, клянусь именем Бога Иисуса Христа, рыцарям нашего ордена тамплиеров не пристало убийство, — встаньте ради Бога на колени, и я свяжу вам руки за спиной, и даю слово, никто не причинит вам смертельного вреда! — Вы слышите меня? — вновь взревел Гийом.

Но вместо ответа сарацины, будто обезумев от незнакомых слов, посчитав их словами колдовства, забыв о своём манёвре, с криком ринулись на него, сверкая на солнце отточенной дамасской сталью над головой.

— Да вы просто псы! Раз само имя Иисуса Христа вам ненавистно! Ведь всякое превосходство над людьми без милости со временем приносит печаль, но вы нелюди, раз, видя смерть, стремитесь в её объятья! — вскричал во гневе крестоносец и неожиданно для всех рванул, что оставалось сил, на рычащих от злобы сарацин, которые просто опешили от такой безумной дерзости и замедлили шаги, кидая возмущённые взгляды друг на друга.

Но рыцарь, словно этого и ожидая, кинулся, подобно дикому зверю, на крайнего справа от себя врага и, с ловкостью охотника, загнавшего дикого зверя, перекинул меч на бегу из правой руки в левую и, чуть припав на правое бедро, с силой вонзил меч снизу в грудь врага.В это же время двое других сарацин попытались достать саблями рыцаря, но тот, резко развернув тело пронзённого им врага, ушёл, присев из‑под ударов, ударив ногой в колено ближнего нападавшего, продолжая держать над собою убитого в грудь сарацина, до сих пор висевшего на клинке. И, увидя испуг и оторопь в глазах врагов, Гийом с улыбкой, более походившей на оскал зверя, сбросил с себя жертву, не вынимая рыцарского меча, пнув вдогонку ногой в живот, и сарацин рухнул спиной на песок, устремив взгляд в небеса. Присыпанный пылью, лёжа в ярких лучах солнечного света с мечом в груди, враг словно сжимал своим сердцем крест Тамплиеров.

— Ну что, укротители песка и верблюдов, опешили? Вот он я, без оружия, но с Господом в сердце! Кидайтесь в объятия смерти, и геенна огненная будет ожидать вас! — и крестоносец вновь засмеялся, видя страх и нерешительность врага.

— Алла! — вскричал один из них, кинувшись на Гийома резко, сбоку ударив крестоносца, пытаясь снести с плеч ненавистную улыбку, но тот вновь, стоя на месте, изогнулся, отклонившись назад, пропуская мимо лица острый клинок сарацина, и неожиданно сильным ударом толкнув его в правое плечо, отчего сарацин по инерции, закружив, падая на свой же клинок, отпустил саблю, отлетев от рыцаря через кувырок, и, ругнувшись, покраснел от такой неумелой промашки…

Гийом пристально посмотрел на третьего воина, странным образом отскочившего от всех на три шага, но крепко сжимавшего саблю и весьма дерзко посмотревшего в глаза крестоносца, готового вот-вот сорваться на него. И Гийом, почувствовав опасность, не сводя бесстрашного взгляда с противника, наступив правой ногой на грудь сражённого сарацина, резким движением вырвал свой меч из окровавленной груди.

— Ну что, застыл, укротитель диких ишаков? — и сарацина от гнева тряхнул озноб. — Чтопастух, у тебя с ослами одни блохи? — засмеялся рыцарь.

— Проклятая неверная собака может только лаять на идущий караван! — вскричал в бешенстве воин пустыни.

— Да ты, пёс, разумеешь человеческую речь! — в удивлении вскрикнул крестоносец. — А то вас, чертей, не различишь, когда орёт дикий ишак, а когда осёл, возомнивший себя воином! — Ну что, нашёл свой кривой ножик? — усмехнулся рыцарь. — Наконец-то! — увидев, как второй сарацин, чуть согнувшись в поясе и широко расставив ноги, сжав в своей руке саблю, с рыком тронулся к нему…

— Видит Бог, я предлагал тебе жизнь, но ты, неблагодарный пёс, выбрал смерть! — и рыцарь очень резким движением, да так, что лязгнула кольчуга и до боли хрустнули кости, с полуоборота, словно адова пружина, метнул именной кинжал — подарок магистра ордена, да с такой силой, что, войдя сквозь броню в грудь сарацина, звякнула гарда о железную пластину воина.

— Твой выбор завершён! — слегка разжав губы, произнёс крестоносец.

— Ну а ты что, отойдя, застыл? И твоему разуму недостаточно смертей? Встань на колени, безумец, ибо я не желаю тебя убивать… Но тот сделал шаг…

… Беспощадно яркое до боли в глазах солнце, выжигающее саму жизнь и накаляя каждую песчинку, каждый камушек, впаянный в плоть пустыни, казалось, открыло адову дверь, впустив в мир ангела огня, овивающего жаром всё живущее…

Гийому уже виделось, что песок огненной струёй обвивает ему до боли колени, что каждый камушек под ногами его — лишь пылающий жаром уголь, а воздух — это сухой пар от раскалённых до белёзны небес.

Рыцарь с болью в груди выдохнул: «Огненный», — иссушающий воздух из своих лёгких, и, казалось, обжёг им растрескавшиеся губы. Но, собрав силы, с рёвом сделал ещё один выпад, и сарацин, еле стоявший перед ним, изнемогая от жары и усталости, не менее крестоносца, как-то неестественно взвизгнул, ухватившись левой рукой за правое плечо, державшее саблю, ибо меч рыцаря вскользь, но зацепил его.

— Я приоткрыл для тебя ворота в преисподнюю, пёс! — прохрипел Гийом, собирая в кулак остатки сил. Но руки, налившись неимоверной тяжестью, просто отказывались подчиняться, чтобы нанести удар. Но и сарацин на остатках своих сил смог лишь попятиться на пару шагов назад и как-то странно передёрнуться всем телом, словно его взяла за шиворот и тряханула невидимая, но очень сильная рука.

— Лучше встань на колени и не смотри на меня глупым, непонимающим взглядом. Ты разумеешь мою речь? — и тогда Гийом из последних, казалось бы, сил сделал резкий выпад вперёд. В последний момент, припав на правое колено, силясь в броске, выкинув руку с мечом, до боли в плече поразить противника, но тот в самый последний миг, когда, казалось, острые клинки вот-вот коснутся его плоти, неожиданно резко отклонился назад и в сторону, как это делал сам Гийом!

— Дьявол тебя побери! — кое-как встав и теряя силы, выругался рыцарь. — Ты сражаешься как я? — вновь удивлённо воскликнул он. А затем само солнце померкло в глазах крестоносца, и нечто чёрное, сопя огромными ноздрями, начало наседать на него, осыпая градом ударов огромными чёрными лапами, словно сам демон ночи послал сюда своего непримиримого воина.

Гийом смотрел с удивлением на могучую поступь странных, доселе невиданных лап, более походивших на поступь ног африканского бегемота, вырвавшегося из чёрной грязи зловонного болота.

И рыцарь, в крике призвав Божью помощь, замахал своим огромным мечом на удачу, надеясь всё же сразить злобную тварь. Но в какой-то момент боя Гийом вдруг понял, что в руке его вовсе не меч, а огромный и весьма тяжёлый факел, и лишь только его пламя способно отогнать зверя.

Пот, застилавший глаза рыцарю, теперь более походил на кровь из ран на лбу и на висках, и Гийом всё же раскрыл глаза пошире и, слава Богу, увидел остриё своего меча, заблиставшего на солнце, и то лишь на самом кончике кованной толедской стали! Теперь крестоносец видел ту искорку огня, славя божье светило, которое дарило ему силу и торжество радости о Господе…

Удар, ещё удар — и тень вдруг рухнула, изогнувшись, навалилась своей огромной массой на спину крестоносца, и он, припав на колено, схватив горсть горячего песка в левую руку, силясь омыть им своё лицо от пота, застилавшего его глаза, неожиданно почувствовал, что нечто тяжёлое звякнуло сталью о его пластины, закрывающие спину, и будто выпало из плоти давящей тени, свалившись на песок.

Гийом, оттерев лицо песком, вздохнув с облегчением, встал на колени, рассматривая предмет, упавший с его спины, мгновения назад давившей его плечи.

— Крест? — удивлённо вскричал он. — Я такой видел в руках фараона на рисунках египетских захоронений! — и, осторожно взяв его в руки, прошептал: — Это же АНХ! Коптский крест!…

— Гийом вовсе не трус, брат мой! И тем более не предатель! — жёстко произнёс аббат де‑Молье, стоя у окна в замке тамплиеров, затерянного на краю Святой Земли в раскалённых песках полупустыни. — Ты услышал мои слова, брат Совьен? — вновь, не менее строго, спросил аббат, посмотрев в его глаза. — Но где же он? Его нет среди мёртвых, нет среди раненых, где он тогда?

— Возможно, его забрал Сам Господь! — и аббат, примирительно улыбнувшись, поднял палец кверху.

— Его душу? – пробурчал с ехидством Совьен.

— Не смей, слышишь, не смей сомневаться в честности брата своего! Слышишь меня Совьен! Ибо…

Но тут в коридорах лестниц каменного замка послышались многочисленные шаги и бряцканье оружием, задевающего сталью искусно украшенных ножен об узкие проходы замка.

Де Молье и Совьен тот час повернули в ожидании головы к дыери, разом прервав неприятный разговор.

Резко вошедший в дверь брат Люсьен, склонил голову перед аббатом.

— Говори брат, не томи!

— Гийом вернулся! – радостно отозвался он. – То есть возможно!

— Что значит, возможно, Люсьен?!

— Он в госпитале, пойдёмте, сами всё увидите!...

… Ну, ну мальчик мой, по великой милости Божией ты спасён и среди братьев, за всё слава Богу! – и Де Молье склонившись над топчаном, на котором лежал брат Гийом, бережно провёл ладонью по не бритой, иссушенной зноем щеке. – Господь благословляет тебя рыцарь!

— Святой отец, он не человек, уверяю вас! — прошептал обессиленный Гийом, силясь приподняться на локтях.

— Кто он? О ком ты говоришь, брат? — немного опешил аббат.

— Но я с Божьей помощью убил его! — и рыцарь обронил голову на топчан.

— Он, видимо, бредит, и у него сильное обезвоживание! — совсем тихо прошептал Совьен, глядя на Гийома.

— Его плащ весь в крови, и это не его кровь, ибо таких ран у него нет, хотя весь в сильных ушибах и синяках, словно побывал в жерновах, где палками из него выбивали пыль, — произнёс Люсьен.

— Святой отец, я стою на пороге вечности и прошу выслушать меня! — прохрипел Гийом.

— Сын мой, никто не знает…

— Подождите, отче, я вовсе не в бреду, он не человек! — тихо, теряя силы, прошептал рыцарь.

— Уж не дьявола ли ты сразил? — с явной усмешкой произнёс брат Совьен. Но Гийом, не обращая внимания на Совьена, протянул аббату дрожащей рукой довольно массивный коптский крест — анх.

— Разве дикий зверь носит такое? Но и дьяволу… такой… ни к чему! — потеряв последние силы, еле прошептал Гийом. И аббат с большим удивлением, принимая крест из руки рыцаря, осторожно начал разжимать уже холодеющие пальцы, сжимающие овальное кольцо креста в предсмертной агонии Гийома…

…— Бесподобная легенда, товарищ Архивариус, а есть продолжение? — спросил, чуть улыбнувшись, Келдыш, посмотрев на строгое лицо Королёва, и хранившего молчание Челомея.

— Да, товарищи, интерес вызывает тот факт, что буквально через месяц после описываемых событий появляется информация в свитках о втором, интересующем вас, то есть, ваше конструкторское бюро,артефакте, — Сергей Павлович, разрешите продолжить доклад?

— Ждём с нетерпением, вы прекрасно подготовились…

ГЛАВА — 2

— Перо — или копьё Лонгина —

1293 г.? Спустя месяц

… — Ну это просто чушь! — Вы слышите меня, Дамбре? Это полнейшая… — и вдруг Совьен пристально посмотрел в глаза Дамбре, прижимавшего к груди ржавый наконечник, довольно большого копья, чем‑то похожего на наконечник копья римского легионера.

— Ну ради Бога, посмотрите, брат Совьен, ваш опыт, ваше положение в ордене… — настаивал Дамбре, добавив: — Я же по вашему слову с братьями посетил святые места! — и Дамбре чуть запнулся.

— И конечно же нашли в ближайшей лавке! — с ухмылкой повысил голос Совьен. — Копьё самого Лонгина! Такое чувство, Дамбре, что вопреки обету, вы всё же выпили сладкого вина.

— Нет‑нет, что вы! — опешил от такого подозрения рыцарь, впившись возмущённым взглядом в почитаемого в ордене брата Совьена.

— Тогда смотри мне в глаза, брат, и скажи ради нашего Господа Иисуса Христа правду, где вы взяли эту железяку, которую выдаёте за копьё Лонгина, которое нанесло рану нашему Спасителю! — вскричал другой брат Намьен, поднимая ладонь с двумя пальцами над головой, на манер Папы Римского.

Предыстория Копья Лонгина.

Начало 33 г. н. э.

…Тихое июньское лето, чуть охладив лёгким порывом ветра раскалённые дневным зноем пески и камни пустынной Палестины, склонило бесповоротно само солнце к вечеру. Будто сама рука Бога, поднеся солнце к себе, с упоением вдыхая аромат ярчайшего цветка, насытившись его светом и теплом, опустила от себя злато‑огненный бутон на закат. И от того, что Господь сомкнул свои ресницы, на земле наступил вечер!

О, это Его Божие мгновение, а для земных — вечность бытия! О, какое величие небес, разве не за ночь, отдыхая от солнечного зноя, поют цикады во славу великого Бога, а в полночь вдохновенья мудрецы слагают гимны о любви и вечности, не ища покоя в ложах своих!

Вечность в мгновении Бога. Даже сама мысль о величии Творца вызывает трепет и восхищение. Малик, запрокинув голову к звёздам вечернего неба, сквозь лёгкую дымку костра рассматривал бескрайние шатры с мириадами мерцающих звёзд…

— Боже, великий Тво… — и неожиданно в миг, даже через сомкнутые веки, Малик почувствовал, что ночь буквально рухнула с небес, и он сразу же резко открыл некогда дремавшие глаза, но увидел над головой лишь саму тьму покрова, закрывшего сияние неба, — и, вскочив на ноги от страха, он схватился за трепещущую грудь, где, замирая странным перебоем, билось его сердце.Но в это же мгновенье стальной лязг и скрежет ураганом ворвался в его разум, разрывая и оглушая звуком, подобно удару молотом в стальной шлем воина! И от этой разнёсшейся по вискам боли он ладонями сильно зажал уши и закричал, что было сил, не слыша собственного голоса.

— Боже мой, нет! А‑а! — надрывая горло и вздувшиеся от натуги вены на шее, висках, пытаясь от страха услышать хоть бы один звук из своих уст. Но чёрный полог мрака ночи необъяснимым образом продолжал укрывать небеса и все звуки жизни.

И всё же, пересилив свой страх, Малик понемногу начал, вглядываясь, рассматривать это «тело» во тьме и, вздрогнув, он чуть улыбнулся пришедшей мысли, ибо оно чем‑то напоминало огромнейшего морского ската, только из кованого железа, необъяснимым образом зависшего на небе! И он, Малик, сын опытного кузнеца Нагриба, застыл малой песчинкой под брюхом этого стального чудовища ночи.

Спустя мгновенье раздался такой грохот, что под Маликом затряслась земля, и стальной «скат», как‑то неловко завибрировал, словно пружинящая железяка под отцовским ударом кузнечного молота.

И вдруг, с ужасающим треском из кончиков стальных крыльев вырвался многоцветный пламень, превратившийся постепенно в свистящую струю, от которой загорелась и начала плавиться далёкая дюна жёлтого песка.

— Господи, да что же это такое?! — взмолился Малик, не в силах оторвать взгляда от ночных феерий грохота и огня. Но затем этот полог ночи, дрожа и выпуская тысячи синих и розовых огней, с железным скрежетом и грохочущим стуком сделал медленное движение и начал на фоне далёких небес проявляться, словно тончайшая материя от дуновения ветра слетела с лица красавицы…

Огни, ровные линии, вращающиеся круги… Невиданная и немыслимая красота силуэтов с небесной силой внушала Малику такой трепет, восторг и страх… Что, проваливаясь в небытие, он после вспоминал, как это тело ночи коснулось далёких‑далёких снежных вершин, потом чёрных скал, лязгая и треща всем своим телом, вскоре напоминая полёт огромного раненого орла, пронзённого стрелой невидимого охотника. И при взмахе раненого крыла эта великая стальная птица обронила серое, медленно спадавшее с небес - перо…

…О беда на мою седую голову, мой сын! Ты сам не ведаешь, что говоришь, ибо в тебя вселились джинны! И ты сходишь с ума! — кузнец Нагриб, выслушав рассказ сына, топнул ногой от нахлынувшей ярости.

— Отец, но…

— Прочь, прочь, безумец, с глаз моих! — пылая взглядом, Нагриб указал сыну на дверь.

— Нет, нет, отец, твой сын не лжец и не безумец! — и Малик протянул руки к отцу. — Вот это «перо» стальной, раненой птицы!

— О, Боги! — только и смог промолвить кузнец, беря из рук сына странный обломок, слегка сияющей синеватой стали…

Спустя время — /пригород Иерусалима./

…Марк со всего маха ударил ногой в дверь хижины кузнеца Нагриба, и та с грохотом, слетев с петель, впустила в дом римских солдат, возглавляемых центурионом Марком Стратоном. Кузнец, хлопая сонными, испуганными глазами, с растерянным видом стоял, дрожа, перед самим Марком, чья дерзость и низость поступков шла впереди его «побед»!

— Ты же кузнец?! — как бы утверждая, воскликнул Марк, уперев кончик меча в трясущуюся грудь Нагриба.

— Да, я, господин! — сдавленно, с трудом проглотив слюну в пересыхающем рту, произнёс кузнец.

— Ну тогда молись и слава Богам, что не придётся гнаться за презренным рабом по норам, в которых живут твои родичи — навозные жуки! — и Марк радостно блеснул глазами под хохот воинов. — Значит, ты, навозник, решил ковать железки, которые вы, черви, гордо нарекли мечами, вооружая всякую шваль и рабов Великого Рима, дабы они обратили их против величайшего кесаря?!

— Марк слегка надавил мечом на грудь «бунтовщика», и алая струйка крови ручейком побежала по его груди.

— Господин, я… я! — начал было говорить в своё оправдание Нагриб, но тут за его спиной послышались крики и визги его домашних, гулкий топот и глухие удары под смех римских солдат.

— Стой спокойно, навозник, и встреть достойно кару за попытку бунта. И, возможно, я удостою тебя взглядом и нареку именем «раб, достойный смерти от плетей», но ты сам узришь, как Рим выбивает дурь из своих рабов. И, может, боги смилуются и пошлют тебе быструю смерть, а может, боги отведут руку возмездия, если у тебя, навозник, найдётся презренный жёлтый металл, из которого не куют мечи… Ха‑ха, но покупают их!

— Господин, господин, у меня нет золота, но я прошу слова! — залепетал кузнец, рухнув на колени.

— Ты уже его сказал, навозник. Стронций, верёвки!— Вскричал Марк, потеряв интерес к бедняку.

— Господин! — вдруг вскричал кузнец со зловещей улыбкой на устах. — Я буду тебе полезен более живым, нежели гниющей плотью, господин! — на последнем слове Нагриб сделал необычное ударение, которое можно было принять за издёвку.