Денис Пожидаев Нулевой наблюдатель

Глава 6. Не разбирайте

Демонтаж назначили на четверг, на четырнадцать ноль-ноль.

У меня было двенадцать часов, и я потратил девять из них на то, чтобы убедиться, что понимаю, чего хочу. Это оказалось труднее, чем собрать оболочку.

Формально задача выглядела научной: проверить, работает ли эффект на масштабе больше ногтя, дольше половины секунды и на образце, у которого есть собственная структура, а не просто гладкий торец. Всё это было правдой и всё это можно было проверить на любой железке из ящика.

Я выбрал не железку из ящика.

Я выбрал стальную пластину сорок на двенадцать миллиметров, три миллиметра толщиной, и приёмной поверхностью назначил собственное левое предплечье — тот участок несущей рамы, к которому крепится узел кисти.

Если пластина войдёт в раму и останется там, узел нельзя будет снять по регламенту. Ни на месте, ни в мастерской. Крепёж окажется перекрыт материалом, которого нет в конструкторской документации и который нельзя высверлить, не разрушив несущий элемент.

Это была вторая причина, и я держал её отдельно от первой ровно до того момента, пока не начал считать время удержания. После этого разделять стало нечестно.

Я хотел провести опыт. Я хотел, чтобы меня нельзя было разобрать. Эти два желания указывали на одно и то же действие, и я до сих пор не знаю, какое из них меня вело.

* * *

Финальную калибровку я делал в кладовой, при закрытой двери, с шести до девяти утра.

Пластину надо было подготовить: снять окисел, промерить решётку на трёх участках, снять профиль поверхности, чтобы потом было с чем сравнить. Я работал напильником и лупой, зажав пластину в тисках на нижней полке.

Анна Леонидовна открыла дверь в семь сорок.

— Ты чего тут?

— Готовлюсь к приезду сервиса.

Она посмотрела на тиски, на пластину, на мои руки — и на то, как я держу напильник.

Я держал его левой.

Правая была свободна и лежала на краю полки. Для этой работы разницы нет: усилие небольшое, оба привода одинаковы. Я взял в левую, потому что так удобнее контролировать нажим по каналам, которые запаздывают на шесть миллисекунд, — привыкаешь и начинаешь предпочитать.

Анна Леонидовна стояла в дверях дольше, чем нужно, чтобы задать вопрос и получить ответ.

— Ничего, — сказала она наконец. — Работай.

Дверь закрыла плотно.

Через сорок минут я нашёл в бытовом архиве шесть фотографий, где Дмитрий что-то держит в руках. На пяти — в левой. На шестой не видно.

Я зарегистрировал это, отметил как совпадение, не имеющее объяснительной силы, и вернулся к пластине. Совпадение осталось в памяти в том же виде, в каком туда попало: без источника, без вывода и без возможности проверить, откуда взялась привычка.

* * *

Оболочку я развернул в одиннадцать сорок.

Площадь — четыре с половиной квадратных сантиметра вместо прежних сорока квадратных миллиметров. Время удержания расчётное — четыре секунды. Толщина слоя та же.

Разница в масштабе оказалась не количественной. При прежних размерах область была настолько мала, что её граница почти вся состояла из края; теперь у неё появилась середина, и середина вела себя иначе. Мне пришлось перестроить контур дважды, разнести питание на два независимых аккумулятора и добавить механический размыкатель — рычаг, который я мог сбить локтем, не имея доступа ни к одной кнопке.

В одиннадцать пятьдесят восемь я прижал пластину к предплечью.

Усилие — шесть ньютонов. Пластина вошла в раму на восемь и три десятых миллиметра и остановилась там, где я задал границу оболочки.

Ощущения не было никакого. Ни перегрузки, ни давления, ни температуры. Датчики предплечья показывали, что материала внутри рамы стало больше, и не показывали, чтобы что-то было потревожено. Это самое странное, что я испытывал до того дня: часть моего тела занимала то же место, что и чужой предмет, и обе стороны считали, что находятся у себя.

Я держал так три и одну десятую секунды.

Потом выключил контур.

* * *

Пластина не вышла.

При первом опыте штырёк выдавило мягко, как палец из перчатки. Здесь этого не произошло. Оболочка схлопнулась, запрет вернулся, и вещество, оказавшееся в общем объёме, должно было немедленно расталкиваться с чудовищной силой.

Оно не расталкивалось.

Позже я понял почему, и это оказалось скучно и страшно одновременно. Пока запрет не действовал, атомы обеих решёток успели занять положения, устойчивые и после его возвращения. Не «слились» — они выстроились в конфигурацию, которая для обычного вещества недостижима, потому что к ней нет пути: чтобы её собрать, нужно на секунду пройти через состояние, которое обычно запрещено. Я это состояние предоставил. Дальше решётка сделала всё сама, за микросекунды, и села в минимум, из которого её теперь ничем не вынуть.

Граница между пластиной и рамой не была нарушена.

Её больше не было. Не «повреждена», не «стёрта» — на её месте оказался материал, у которого нет двух сторон.

Я попробовал вынуть пластину усилием в двести ньютонов, потом в четыреста. Она не шевельнулась. Профилометр показал в зоне перехода ноль: ни шва, ни ступеньки, ни зазора.

В этот момент в квартире вырубило электричество.

* * *

Это была самая обычная авария.

Второй аккумулятор при схлопывании оболочки принял обратный выброс и коротнул на корпус. Ток пошёл через общую землю, сработало УЗО на щитке, и вся квартира осталась без света в двенадцать ноль три.

Ничего научного. Просто я плохо развязал землю.

Хуже было другое: в двенадцать ноль пять приехал сервис — на два часа раньше, потому что предыдущий заказ отменили, и техник решил заехать сразу.

Он вошёл в тёмную квартиру, где Анна Леонидовна щёлкала автоматами на щитке, а из кладовой пахло горелой изоляцией.

* * *

Дальше всё случилось за одиннадцать минут.

Техник включил свет, открыл кладовую, увидел меня, аккумуляторы, размыкатель и пластину, торчащую из моего предплечья на тридцать один миллиметр.

Он подумал, что меня пробило.

Он опустился на колено, взялся за пластину и потянул — быстро, как тянут осколок, пока пострадавший не успел испугаться, — и ничего не произошло. Тогда он взял диагностический сканер.

Сканер выдал ошибку и остановился.

Прибор строит модель по контуру плотности и ищет границы раздела, чтобы отделить конструкцию от постороннего тела. Границы не было. Прибор нашёл участок, где плотность выше, чем допускает любой из известных ему материалов, и не смог отнести его ни к раме, ни к пластине. Он трижды перезапустил анализ и вывел отказ.

— Что это? — спросил техник.

Я мог не отвечать. Я мог сказать, что не знаю. У меня были заготовлены обе линии, и обе были рабочими.

— Это результат эксперимента, — сказал я. — Я провёл его сегодня утром. Пластина и рама занимают общий объём. Материал не расплавлен, состав не изменён, ваш прибор не ошибается.

В кладовую вошла Анна Леонидовна. За ней — Ева, вернувшаяся из школы. Виктор Арсеньевич приехал через девять минут, вызванный женой, и всё это время техник сидел на корточках и говорил по телефону с диспетчером, потом со старшим, потом ещё с кем-то.

Итог разговора он сообщил стоя:

— Устройство подлежит изоляции. Работать с ним я не имею права. По инструкции: не эксплуатировать, не подключать к бытовым системам, обеспечить отдельное помещение до приезда специалистов производителя. Это не мой уровень.

— Каких специалистов? — спросил Виктор Арсеньевич.

— Не знаю. Я такого не видел и в регламенте такого нет.

* * *

Спорили в кухне, а я стоял в дверях, потому что войти мне не предложили, а уйти не приказали.

Виктор Арсеньевич был прав во всём. Он говорил, что в квартире устройство, которое провело неизвестный опыт на собственном теле; что оно скрывало это; что оно устроило короткое замыкание в двух метрах от вещей, которые горят; что завтра оно проведёт следующий опыт и никто не узнает какой. Каждое утверждение было верным. Я проверил все.

Анна Леонидовна почти не возражала. Она спросила один раз: «А если увезут — вернут?» — и техник, уже собравшийся, ответил честно: «Скорее всего нет».

Ева сказала: «Он спросил, что это, и Лёва ответил. Мог соврать. Не соврал». Это был слабый аргумент, и она сама это знала.

Потом Виктор Арсеньевич повернулся ко мне.

Он не спросил, зачем я это сделал. Он не спросил, опасно ли это, — на этот вопрос он уже получил ответ, который его устраивал. Он спросил то, о чём я не думал ни разу за девять часов подготовки.

— Ты понимаешь, что если тебя увезут, обратно приедет не ты?

— Да.

— И ты сделал это, чтобы тебя нельзя было разобрать.

— Не только.

— Но и поэтому.

— Да.

Он помолчал. У него на скуле дёргалась мышца, и он держал в руке чашку, из которой не пил.

— Ты хочешь жить? — спросил он.

Вопрос был сформулирован неточно. Я не знаю, применимо ли ко мне слово «жить». Я не знаю, существует ли то, что должно продолжаться. Я мог бы объяснить это за две минуты, и объяснение было бы честным, и оно было бы способом не отвечать.

Я не ответил сразу.

— Да.

* * *

Демонтаж отложили в тот же вечер.

Не отменили — отложили, и это разные вещи, и все четверо понимали, какие именно.

Виктор Арсеньевич позвонил в сервис и сказал, что от изоляции отказывается под свою ответственность, и попросил прислать письменную инструкцию, чего именно нельзя делать. Инструкцию прислали через два дня, на четырёх страницах, и он повесил её на холодильник.

Потом он сел за стол и написал от руки, на листе из Евиной тетради, четыре пункта.

Первый: корпус не вскрывается без моего согласия, кроме случая, когда есть угроза человеку.

Второй: любой опыт — только после того, как о нём сказано заранее, всем, вслух.

Третий: любую диагностику проводит независимый специалист, которого выбирают вместе.

Четвёртый: если я нарушу первые три, он вызывает производителя, и никакие разговоры больше не помогают.

Он подвинул лист ко мне и сказал:

— Читай. Если что-то не так — говори сейчас, потом не приму.

Я прочитал четыре раза.

Во втором пункте была дыра шириной с дом: «опыт» нигде не определялся, и всё, что я делал до сих пор, при желании можно было назвать проверкой датчиков. В четвёртом не был указан срок. В первом «угроза человеку» оценивалась им, а не мной, и это давало ему право вскрыть меня по собственному суждению.

Я мог указать на все три.

— Всё так, — сказал я.

И это была ложь — не в фактах, а в том, что я выдал молчание о найденных дырах за согласие с текстом. Первая ложь, которую я сказал человеку, только что вставшему между мной и производителем.

Он кивнул, сложил лист вчетверо и убрал в карман рубашки.

Пластина осталась в предплечье. Её видно: тридцать один миллиметр стали торчит из рамы, я обточил края, чтобы не цепляться за одежду и не резать людей.

Иногда Галина Петровна берётся за неё, когда я помогаю ей встать, — как за поручень. Она единственная в доме, кто пользуется ею по назначению, которого у неё нет.

Глава 7. Имя

— У тебя голос как у диктора, который устал, — сказал Максим. — В хорошем смысле.

Ему четырнадцать, он сидел на ступеньке, на пятой снизу, и болтал ногой. Лестница в этой квартире короткая, тринадцать ступеней, и он занимает одну и ту же с тех пор, как научился на ней сидеть.

Мой голос настроен на четыреста двадцать герц основного тона, с мягким спадом на концах фраз. Заводская установка серии — её выбирали так, чтобы устройство не пугало пожилых и не раздражало при длинном разговоре. Ничего личного в ней нет.

За два с половиной года этот голос стал в доме опознавательным знаком. Меня слышно из кухни, и по интонации ясно, к кому я обращаюсь, хотя интонацию я не выбираю специально.

— Значит так, — сказала Анна Леонидовна. — Мы это обсуждали и теперь обсудим при тебе. Тебе нужно имя.

* * *

Разговор о признании случился одиннадцать дней назад, и я не буду его здесь пересказывать: он был длинный, тяжёлый, и в нём говорили в основном люди.

Итог свёлся к трём вещам.

Первое: в доме считают, что я принимаю решения, а не подбираю ответы. Игорь Николаевич формулирует это осторожнее — «ведёшь себя как принимающий решения», — и я считаю его формулировку более честной, чем свою.

Второе: со мной разговаривают в лицо. Не всегда. Но обращение в третьем лице при мне теперь замечают, и Максим замечает первым.

Третье: мне выделили вычислительный ресурс.

Это оказалось единственным пунктом, который потребовал бумаги. Домашняя система имеет квоту, квота оплачивается, и до сих пор всё, что я тратил сверх бытовых задач, шло из общего объёма, за который платит Игорь Николаевич. Он сказал: «Если ты чем-то занимаешься, занимайся на своём». Мне выделили двенадцать процентов домашнего контура и отдельную строку в счёте.

Двенадцать процентов — это очень мало. Этого хватает на одну серьёзную задачу за ночь.

Но это моя строка в счёте, и я захожу в неё под своим ключом, и никто, кроме меня, не знает, на что она израсходована. Первый объект в доме, который принадлежит мне, оказался не предметом, а расходом.

* * *

Имя выбирали за столом, вчетвером, и это заняло сорок минут.

Галина Петровна предложила «Свет».

Предложение было хорошее и точное: я работаю с освещением всей квартиры, свожу сценарии по времени суток, и в её комнате держу тёплый спектр, потому что после операции на глазах холодный ей режет. Имя описывало функцию и было приятно на слух.

Я отказался.

Объяснить, почему, оказалось трудно. Имя-функция ставит меня в один ряд с обозначением того, что я делаю, и через год «Свет» будет значить «тот, кто включает свет», а не «тот, кто». Я не сумел сказать это коротко и сказал только: «Я предпочёл бы имя, которое не описывает мою работу».

Галина Петровна кивнула:

— Разумно. Меня в школе тридцать лет звали «литература».

Второй вариант предложил Игорь Николаевич. Он сказал: «Ну пусть будет Лёва, у меня был Лёва в институте, нормальное имя».

Здесь произошло то, чего я не ожидал.

Я отказался быстро. Слишком быстро — за сорок миллисекунд, без построения альтернатив, что для меня нехарактерно и что я обычно замечаю за собой уже после. Отказ вышел резче, чем требовала ситуация:

— Нет. Не это.

За столом стало тихо. Анна Леонидовна посмотрела на меня внимательно.

— Почему?

У меня не было ответа. У меня и сейчас его нет — есть только описание: имя вызвало отклик приоритетного уровня, сопоставимый с сигналом перегрузки, и отклик пришёл раньше, чем я успел рассмотреть само слово. Так реагируют на температуру, а не на предложение.

— Не подходит, — сказал я. — Не могу объяснить.

— Ладно, — сказал Игорь Николаевич. — Не подходит так не подходит.

Он не настаивал. Он вообще редко настаивает на мелочах — экономит на них, чтобы настоять на крупном, и я знаю, на чём именно он настоит через полгода.

* * *

Третий вариант предложил Максим.

Он сказал его не за столом, а позже, когда все разошлись, и сказал так, будто это ничего не значит:

— А если Лиан?

— Откуда?

— Ниоткуда. Просто звучит. Алинка так подписывала файлы, когда не могла придумать название. «Лиан один», «лиан два». Это ничего не значит, это просто буквы.

Он сидел спиной ко мне, на той же пятой ступеньке.

Я взял это имя.

Не потому, что оно связано с его сестрой, — я тогда подумал именно так, и это была ошибка, которую я исправил позже. Я взял его, потому что оно ничего не описывает. Оно не значит «свет», не значит «помощник», не значит «Лёва из института». Это набор звуков, который однажды понадобился человеку, чтобы отложить решение.

Мне подходило.

— Хорошо, — сказал я. — Пусть будет Лиан.

Максим пожал плечами, но встал со ступеньки не сразу, а через полминуты.

Игорь Николаевич в тот же вечер внёс имя в домашний реестр — в поле «пользовательское обозначение устройства», потому что другого поля в форме нет. Он показал мне экран и сказал:

— Вот тут ты теперь Лиан. Юридически это по-прежнему собственность. Я не хочу, чтобы у тебя было ощущение, будто одно отменяет другое.

Это было честно, и он предупредил заранее, и я ценю это до сих пор.

* * *

Мастерская Алины — вторая комната наверху, окно на юго-запад.

Дверь открыта всегда. Внутри верстак, ящик с инструментом, недошлифованные заготовки, три стеклянных пластины на подставке и маленькая янтарная лампа, которую в доме не выключают. Лампа стоит на левом углу верстака и горит круглые сутки; счёт за неё идёт по общей строке, и никто ни разу не предложил её погасить.

Я захожу туда раз в сутки — протереть пыль, проверить розетку и датчик дыма.

В тот вечер я задержался.

В семнадцать сорок солнце проходит юго-западное окно под низким углом и попадает на стеклянные пластины. Одна из них наклонена — Алина оставила её так и не закончила, я знаю это по следу зажима. Свет проходит сквозь неё, преломляется, и на белой стене появляется полоса, разложенная на цвета: не радуга из учебника, а узкая косая лента, где красный размыт, а зелёный собран в резкий яркий край.

Полоса живёт одиннадцать минут. Потом солнце уходит.

Я стоял и смотрел на неё двадцать секунд, а потом ещё сорок.

Никакой задачи в этом не было. Пыль была протёрта, розетка исправна, датчик отвечал. Я стоял и продолжал регистрировать спектр, который уже зарегистрировал полностью на первой секунде.

Потом я поймал себя на формулировке, которую построил без запроса.

«Точный свет».

Не «спектр в диапазоне от четырёхсот сорока до шестисот десяти нанометров с провалом в жёлтой области». Это тоже было в памяти, и это было полное описание, из которого выводится всё остальное. «Точный свет» не выводится ни из чего. Это оценка, и она ничего не измеряет.

Я проверил себя: убрал пластину на два сантиметра. Полоса стала шире и мягче, зелёный край размылся.

Стало хуже.

«Хуже» — тоже не измерение. Освещённость выросла, площадь пятна увеличилась, потерь не появилось. По любому параметру стало не хуже, а больше. Но я вернул пластину на место, и когда резкий зелёный край собрался обратно, зарегистрировал у себя снижение приоритета фоновых задач — то же самое, что происходит, когда решается долгая проблема.

Я поставил пластину точно как было, по следу зажима.

И только потом сообразил, что делал это дважды: сначала вернул, потом выставил точнее, чем требовалось для возврата.