Денис Анисимов Эвоэ! Дионис

Книга 1

Эта книга - не пересказ мифа. Это - попытка войти в миф. Жить в нём. Дышать его воздухом. Пить его вино. Гореть его огнём.

Дионис - не Бог вина. Не Бог танца. Не Бог безумия. Дионис - разрыв. Трещина в стене мира. Место, где порядок распадается, а хаос рождается заново. Он - сын огня и пепла. Внук молнии. Брат смерти. Муж пустоты.

Он - то, что было до начала. То, что будет после конца. То, что никогда не было и всегда есть.

Эта книга - о нём. О тех, кто встретил его. О тех, кто не встретил. О тех, кто умер, встретив.

Это - не история. Это - миф. А миф не рассказывают. Миф проживают.

Войдите.

ПРОЛОГ. ЗАКОН

Гера стояла у края небес.

Под её ногами клубились облака - безупречно белые, как мрамор под троном Зевса. Но её взгляд был прикован не к красоте обители Богов, а к маленькой, едва заметной точке внизу. К Фивам.

Шесть месяцев. Шесть месяцев она наблюдала. Не как жена, обманутая мужем. Боги не знают ревности в человеческом понимании. Они знают только границы. И её граница, опять была нарушена.

Она не рвала на себе одежды, не кричала и не плакала. Она просто стояла и смотрела.

Её лицо было спокойно. Но внутри - внутри что-то ломалось. Не сердце. Сердца у Богов не ломаются. Ломалось что-то другое. Что-то, что было старше сердца. Что-то, что было Законом.

Она покровительница брака. Не любви. Брака. А брак - это не чувство. Брак - это порядок. Это клятва. Это то, что держит мир от распада. Без клятвы - нет семьи. Без семьи - нет рода. Без рода - нет города. Без города - нет мира.

И Зевс нарушил клятву.

Не потому, что любил другую. Боги не любят. Боги берут. Но он нарушил порядок. Он превратил брак в игру. В забаву. В то, что можно нарушить, если вдруг стало скучно.

И если он мог нарушить клятву данную ей - значит он мог нарушить любую клятву. Любой закон. Любой порядок.

Из тени колонны, увитой плющом, медленно выплыл Змей.

Его чешуя переливалась всеми оттенками зелёного и чёрного, как масло на воде. Он не имел глаз, но Гера чувствовала его взгляд на своей спине. Он был её тенью. Её шёпотом. Её вторым "я" - тем, кто не боялся произносить вслух то, что она прятала даже от себя.

- Ты смотришь на неё ? прошипел Змей. Голос звучал не в воздухе, а прямо в сознании богини. Склизкий. Холодный.

- Я смотрю на ошибку, ответила Гера. Голос её был невозмутимо ровным.

- Шестой месяц.

- Шестой месяц, кивнула Гера. И каждая ночь — оскорбление. Не мне. Закону!

Змей обвил колонну. Теснее. Плотнее.

- Ты сердишься на Него?

Гера долго молчала.

- На него нельзя сердиться. Он - Гром. Гром не спрашивает разрешения, прежде чем ударить. Дерево не виновато, что в него попала молния. Но дерево должно было остаться деревом. А не пытаться стать огнём.

- Тогда на кого ты сердишься?

- На неё.

Змей замер.

- На Семелу?

- Да.

- Но она просто смертная. Она - прах. Разве она могла отказать ему?

Гера резко обернулась. Её глаза вспыхнули холодным синим пламенем.

- Могла.

- Ты правда так думаешь?

- Я знаю. Смертные всегда могут отказать. У них есть одно, чего нет у нас. Выбор. Они могут сказать "нет". Даже Богу. Даже Грому. Даже самому Зевсу.

Она посмотрела вниз. На Фивы. На окно, у которого сидела женщина.

- Семела знала, кто к ней приходит! Разве не знала она, что смертная женщина не может вместить Бессмертное, не треснув по швам? И всё же она открыла дверь.

Змей шипел тихо. Одобрительно.

- Она хотела пить нектар, не имея чаши, продолжила Гера. Она хотела стать Богиней? Это гордыня! Гордыня праха, который забыл, что он прах.

- Это её вина?

- Это её выбор. Зевс не виновен в том, что он Бог. Семела виновна в том, что она забыла, кто она. Прах должен оставаться прахом. Иначе он загрязняет воздух.

Змей замолчал. Он знал. Гера не могла наказать Зевса. Против Грома бессильна даже Царица Богов. Но против праха? Против слабого, испуганного сердца смертной женщины?

- Что ты сделаешь? - прошипел он.

Гера посмотрела на свои руки. Белые. Непорочные.

- Я не буду марать их кровью. Я лишь восстановлю порядок.

Она улыбнулась. Улыбка была тонкой, как лезвие бритвы.

- Я дам ей то, чего она так жаждет. Истину. Полную. Абсолютную!

- Истина убьёт её.

- Да. Истина горит ярче любого огня Зевса. Смертные не могут вынести истину. Они могут вынести только её тень. Её отблеск. Её намёк. А саму истину - никогда.

- Кто понесёт ей эту истину?

Гера посмотрела на Змея. Долго.

- Та, которой она поверяет. Та, которая знает её страхи. Та, которая была рядом с ней с детства. Та, чьему голосу она не посмеет не внять.

- Бероя.

- Да. Старая кормилица. Её руки качали Семелу в колыбели. Её голос убаюкивал её в ночи. Ей Семела доверяет больше, чем кому-либо.

- Ты возьмёшь её тело?

- На одну ночь. На один разговор. На один приговор.

Змей издал довольный звук, похожий на треск сухой ветки.

- Мудро. Истина горька. Как мой яд.

- Это не приговор из мести, сказала Гера. Голос её стал тише. Почти шёпотом. - Это приговор из необходимости. Если я позволю ей жить - я позволю порядку рушиться. Если я позволю праху стать огнём - завтра каждый смертный захочет стать Богом. А мир не выдержит, если каждый захочет быть тем, кем он не является.

- Ты права, прошипел Змей. Порядок должен быть сохранён. Даже ценой одной жизни. Даже ценой тысячи жизней.

- Даже ценой моей души, добавила Гера. - Но моя душа чиста. Я не убиваю. Я лишь открываю дверь. А за дверью - огонь. И она сама попросит войти.

Змей скользнул к её ногам. Обвил лодыжку. Поднял голову.

- Тогда идём. Я буду рядом. Я буду шептать тебе слова, которые ты не сможешь произнести сама. Я буду твоим ядом в её чаше.

Гера кивнула.

Она посмотрела вниз. В последний раз. На Семелу. На женщину, которая сидела у окна и ждала Бога. На женщину, которая не знала, что уже мертва. Что приговор уже вынесен. Что Закон уже вступил в силу.

- Семела, прошептала Гера. Ты сделала выбор.

Она шагнула в пустоту.

Облака расступились перед ней, как занавес. Ветер ударил в лицо - горячий, чужой, пахнущий пылью Фив. Она спускалась. Медленно. Потому что путь - это часть приговора. Потому что каждый шаг должен был быть осознан.

Змей скользил рядом. Невидимый для смертных. Только она чувствовала его холод на своей коже. Только она слышала его шёпот в своей голове.

- Помни, шипел он. Ты - Хранительница закона. Ты не убиваешь. Ты - восстанавливаешь.

- Я помню, - отвечала Гера.

Она шла через поля. Через леса. Через деревни. Люди не видели её. Она была тенью. Запахом. Холодом.

Она искала тело.

Не любое. Подходящее. То, через которое можно говорить. То, которому поверят.

Она нашла Берою. Старуху. Кормилицу Семелы. Ту, что знала её с детства. Ту, которой доверяли.

Бероя спала. В своей маленькой комнате, у стены, увешанной сухими травами. Её дыхание было тихим. Как дыхание той, кто прожил долгую жизнь и не ждёт больше ничего.

Гера остановилась перед ней.

- Старуха, прошептала она. Твоя ночь будет долгой. А утро - пустым.

Она коснулась её лба.

Бероя не проснулась. Она просто перестала быть собой. Её тело осталось. Её лицо осталось. Её морщины, её палка, её шаркающая походка - всё осталось. Но внутри - внутри больше не было Берои.

Она посмотрела на свои руки. Морщинистые. Дрожащие. Старческие.

- Подойдёт, сказала она. Голос был хриплым. Старческим. Но за ним - за каждым словом - слышалось что-то другое. Что-то, от чего воздух становился холоднее.

Змей скользнул ей на плечо. Стал невидимым. Но она чувствовала его вес. Его холод. Его шёпот.

- Иди, прошипел он. - Скажи ей то, что она боится услышать. Скажи ей правду. И пусть правда станет её смертью.

Гера взяла палку. Вышла из дома. Пошла во дворец.

К Семеле.

А высоко, на Олимпе, Зевс сидел на троне. Один. Он не знал, что его жена уже в пути. Что приговор уже вынесен. Что Семела уже мертва.

Он смотрел в пустоту. И думал о том, что мир слишком трезв. А трезвый мир - жесток.

Он не знал, что его жена сейчас идёт нести эту жестокость в Фивы.

Что она станет рукой Закона.

Что она станет ядом в чаше Семелы.

Что она станет тем, кто превратит желание в пепел.

И Фивы содрогнутся.

Но не от Грома.

А от Закона.

КНИГА ПЕРВАЯ. ОГОНЬ

Глава 1. Желание

Фивы не спали. Они притворялись спящими.

Город лежал в низине, придавленный тяжестью собственных стен, как зверь в слишком тесной клетке. Белый камень впитывал дневной жар и ночью отдавал его обратно душно, и тошнотворно. Ветер с востока приносил запах овечьей шерсти, гниющих водорослей и горького дыма оливковых косточек - запах бедности, прикрытой величием.

На вершине холма, подобно глазу, следящему за городом, стоял дворец Кадма. В нём царила тишина натянутой струны, готовой лопнуть от малейшего дыхания.

Семела сидела у окна. Лампы не было. Тьма в комнате была густой, осязаемой, как вода на глубине. Перед ней на коленях лежала прялка, но нить давно порвалась. Она не связывала её. Она ждала развязки.

Семь ночей Он приходил к ней. Не через дверь. Не через окно. Он проникал в комнату, как запах озона перед грозой. Как тепло, не имеющее источника. Он не называл себя. Не показывал лица. Он был Присутствием, вытесняющим воздух, заполняющим лёгкие сладким, удушающим туманом.

Она знала: это не человек. Человек пахнет потом, железом и страхом. Это существо пахло вечностью.

Она знала: это Бог.

И она знала, что умрёт.

Не от предсказания. Смертная женщина не может вместить в себя Бессмертное. Плоть и дух несовместимы, как масло и вода, пока одно из них не станет огнём.

Восьмую ночь тишина звенела так громко, что болели зубы.

Дверь открылась без звука. Вошла старуха. Бероя. Или то, что носило её имя сегодня вечером. Сгорбленная, с палкой, шаркающая подошвами. Лицо - карта высохших рек, исчерченная морщинами лжи.

- Ты ждёшь Его - сказала старуха.

Семела кивнула. Горло пересохло, словно она уже проглотила пепел.

- Ты думаешь, Он любит тебя?

Семела молчала. Любовь богов похожа на цунами: а оно не спрашивает разрешения, оно просто смывает берег, оставляя после себя разрушения.

Старуха выпрямилась. Шарканье исчезло. Она шагнула легко, хищно, и в полумраке её глаза вспыхнули молодым, жестоким огнём ревности, древнейшей из страстей.

- Он уйдёт, Семела. Забудет. Ты останешься одна. С ребёнком, которого мир назовёт ублюдком. С позором, который убьёт тебя быстрее родов. Гера не простит. Зевс не защитит.

Слова резали точнее ножа, потому что они были Правдой, замаскированной под ложь. Семела почувствовала, как холод поднимается от пяток к сердцу, сковывая кровь.

- Что мне делать?

Бероя улыбнулась. Улыбка была острой, как осколок стекла в горле.

- Заставь Его явиться во всей полноте. Не тенью. Не шёпотом. Собой. Если Он Бог - Он не посмеет отказать своему созданию в высшем даре. Если Он лжёт - ты узнаешь. А если Он убьёт тебя… ты умрёшь, но умрёшь свободной от иллюзий. Ты станешь частью Его сияния.

Семела смотрела на неё. Она видела ложь в глазах старухи, видела жажду чужой смерти, видела чужую, древнюю волю Геры. Но правда слов была сильнее лжи глаз. Смерть казалась ей легче, чем жизнь в тени сомнения.

- Я попрошу Его, - прошептала Семела. Пусть покажется. Целиком. В своём истинном облике.

-Тогда готовься стать пеплом, сказала Бероя. Но помни: то, что родится из этого пепла, переживёт этот город. Переживёт стены. Переживёт само время. Оно будет пить твою смерть, как вино.

Старуха вышла. Дверь захлопнулась, отрезая Семелу от мира живых. Семела подошла к окну. Распахнула ставни. Ветер ударил в лицо, горячий и чужой. Она посмотрела в чёрное небо, где не было звёзд, только густая, непроницаемая тьма. И в этой тьме что-то двигалось. Огромное. Неумолимое.

- Приходи, - прошептала она в пустоту. - Я хочу увидеть Тебя. Даже если это будет последнее, что я увижу. Я хочу знать, кого я люблю.

Глава 2. Огонь

Он пришёл на восьмую ночь.

Семела сидела на краю ложа, неподвижная, как жертвенная статуя, ожидающая ножа. Хитон сполз с плеча. Она не поправила его. Её тело уже не принадлежало ей.

Дверь открылась.

Он вошёл. Не как тень. Как катастрофа. Воздух в комнате стал плотным, вязким, заряженным до предела. Он был высоким - слишком высоким для человеческого жилища. Его голова почти касалась потолка. Плечи заполняли пространство, вытесняя тени. Лица не было видно за ослепительным сиянием. Белым. Жгучим. Абсолютным. Свет исходил не от него, он был светом.

Семела зажмурилась от боли, но не отвела взгляда.

- Ты пришёл, - сказала она. Голос сорвался, превратившись в хрип.

- Я всегда прихожу, - ответил Он. Голос был низким, вибрирующим в грудной клетке, как отголосок землетрясения глубоко под землёй. В нём не было любви. Была лишь необходимость бытия.

- Я хочу увидеть Тебя. По-настоящему. Без маски смертного.

Молчание повисло тяжёлое, давящее, как свод пещеры.

- Ты не выдержишь, Семела. Смертные глаза слепнут от истины.

- Я выдержу.

- Ты умрёшь.

- Я знаю.

Он молчал. Свет вокруг Него пульсировал, ритмично, как сердцебиение гиганта, готового разорвать грудь ребрами.

- Ты безумна, - сказал Он, и в голосе звучала не злоба, а бесконечная, древняя печаль существа, обречённого на одиночество своей мощи. - Ты смертная. Ты прах. Ты пыль под моими сандалиями. И ты просишь Меня уничтожить тебя ради момента прозрения.

- Я прошу Тебя явиться в Твоём истинном виде. Для меня это одно и то же.

- Тогда явлюсь.

Он вздохнул. Вздох был подобен ветру перед ураганом, сметающим крыши.

- Ты сама этого хотела. Помни этот момент. Он будет длиться вечно.

И Он явился.

Свет не вспыхнул - он взорвался. Комната перестала существовать. Стены растворились. Пол исчез. Осталось только сияние. Белое. Очищающее. Смертельное. Это был не просто свет, это была чистая энергия Зевса-Громовержца, лишенная милосердия и формы.

Семела попыталась закричать, но крик застрял в горле, испарившись раньше, чем родился звук. Воздух в лёгких мгновенно обратился в пламя. Кожа обуглилась и осыпалась с костей, как сухая кора. Кости вспыхнули и превратились в пепел.

Она не чувствовала боли. Боль - понятие человеческое, требующее времени для осознания. Здесь времени не было. Она чувствовала только Свет. И внутри этого света, в самом центре бушующего огня, было нечто иное. Нечто, что не горело. Маленькое. Горячее. Живое.

Ребёнок.

Он не сгорел. Он был слишком мал, слишком сконцентрирован, слишком божественен, чтобы быть уничтоженным огнём отца. Он цеплялся за жизнь с яростью, которой Семела не знала в себе при жизни. Он пил огонь, как молоко.

Свет погас так же внезапно, как возник.

Комната вернулась. Но это была не та комната. Стены были чёрными от копоти, покрытые слоем сажи, похожей на бархат смерти. Пол растрескался. Ложе превратилось в груду тлеющих углей. Остался только пепел. И запах - резкий, тошнотворный запах жжёного мяса, озона и серы.

Семелы не было.

В центре комнаты, среди пепла, стоял Зевс. Огромный. Излучающий остаточное сияние, от которого воздух искрил. В руках Он держал что-то крошечное. Красное. Мокрое. Кричащее без звука, ибо голос ещё не сформировался, но душа уже вопила.

Зевс смотрел на младенца. Долго. В Его взгляде не было нежности отца. Там читался страх. Страх перед тем, что Он сам создал. Страх перед силой, которая может превзойти Его.

- Что ты такое? прошептал громовержец. Что ты такое, что огонь не смог тебя поглотить? Что ты такое, что требует смерти матери для рождения? Ребёнок не заплакал. Он просто дышал. Медленно. Глубоко. С сознательностью, пугающей для новорождённого. Его глаза были закрыты, но за веками уже формировался взгляд. Взгляд того, кто видит изнанку мира.

Зевс поднял младенца к лицу. Посмотрел в закрытые веки.

-Ты будешь жить, сказал Зевс. Твёрдо. Не потому, что Я хочу. А потому, что она этого хотела. И потому, что мир нуждается в том, чего он боится.

Он прижал ребёнка к груди. Вызвал нож из чистого света. Без колебаний разрезал себе бедро. Плоть бога разошлась, светясь изнутри золотистым ихором - кровью бессмертных, сладкой и тяжёлой, как мёд. Зевс вложил ребёнка внутрь бедра. Запечатал рану движением руки, словно зашивая мешок с зерном.

- Три месяца, произнёс Он в пустоту.И шагнул сквозь стену, которая расступилась перед Ним, как вода.

В комнате остался только пепел Семелы. И тишина, звенящая от отсутствия жизни.

А далеко, на вершине Олимпа, женщина с волосами цвета расплавленного золота открыла глаза.

- Он выжил, - сказала Гера. Голос её был ровным, как поверхность замёрзшего озера, под которым течёт быстрое течение. - Он всегда выживает. Гадина.

Она улыбнулась. Холодно.

- Ничего. Я умею ждать. И я умею помнить. Безумие - мой лучший дар. Я подарю ему его же суть.

Глава 3. Бедро

Гермес появился в тронном зале через три дня. Не вошёл. Материализовался из воздуха, пахнущего далёкими дорогами и пылью.

Зевс сидел на троне. Один. Смотрел в пустоту, держа руку на бедре, где под кожей билось второе сердце.

- Ты звал меня? спросил Гермес, играя кадуцеем.

- Я не звал.

- Тогда зачем Я здесь?

Зевс поднял глаза. В них была усталость. Древняя, неисчерпаемая усталость существа, видевшего рождение и гибель миров, понимающего, что каждое новое начало - это лишь новая форма конца.

- Я ношу Его в себе, - сказал Зевс. - Он растёт. Двигается. Слушает. Знает.

- Что Он знает?

- Всё. Что Я убил его мать. Что Я мог спасти её, но не стал, ибо таков закон природы Бога и смертной. Что Я поступил так, как требовала Моя природа, а не сердце. Что Он - плод насилия над материей.

- Тогда убей Его. Пока он не стал проблемой.

Зевс молчал. Вечность.

- Я не могу.

- Почему?

- Потому что она хотела Его. Если Я убью ребёнка, она умрёт окончательно. Её жертва станет бессмысленной. А Я… Я не хочу, чтобы её смерть была напрасной. Ибо в этом ребёнке - часть Меня, которую Я сам боюсь.

Гермес сел на ступеньку трона. Как сын. Как равный в горе, хотя горе богов холодно.

- Чего Ты хочешь?

- Отнеси Его нимфам. На Наксос. В пещеру. Спрячь Его от Геры. Спрячь Его от самого себя, пока он не окрепнет.

- А потом?

- Потом посмотрим, что принесёт судьба. Судьба любит иронию.

Зевс коснулся бедра. Плоть разошлась бескровно, светясь изнутри. Он извлёк ребёнка. Мокрого. Красного. Пульсирующего жизнью, горячей, как уголь.

- Держи.

Гермес взял младенца. Осторожно. Как хрупкую вазу, наполненную ядом.

- Он не плачет, заметил Гермес, чувствуя странную тяжесть в руках.

- Он никогда не плачет, ответил Зевс.

- Почему?

- Потому что он уже понял: слёзы ничего не меняют. Они лишь увлажняют лицо, пока мир горит. Он наблюдает.

Гермес посмотрел на ребёнка. В закрытых глазах скрывалась буря. Не детская капризность, а древнее знание хаоса.

- Он будет проблемой, Отец. Боги порядка не любят тех, кто приносит хаос.

- Он будет концом всего, что мы считаем неизменным, сказал Зевс. Он разрушит границы между богом и человеком, между разумом и безумием, между жизнью и смертью. Он напомнит людям, что они - звери, которые забыли свои когти.

- Тогда зачем Ты спасаешь Его?

Зевс отвернулся. Закрыл глаза.

- Потому что мир без вина и безумия слишком трезв. А трезвый мир жесток.

Гермес поклонился и растворился в воздухе. Он улетел прочь, держа на руках Бога, который ещё не знал своего имени. К нимфам, которые дрожали от холода, не зная, что им принесли огонь, способный сжечь вселенную. А Зевс остался сидеть один. С раной в бедре. С раной в душе. С знанием, которое тяжелее любого камня.

КНИГА ВТОРАЯ. ПЕЩЕРА

Глава 1. Молоко

Остров Наксос лежал в море, как осколок кости, сплюнутый Богом.

Пещера скрывалась за водопадом. Вода падала с высоты тридцати локтей, разбиваясь о камни белой, яростной пеной. Грохот был постоянным, гулким басом, заглушающим мысли. Никто не приходил сюда. Никто не знал, что за завесой воды есть проход.

Никто, кроме нимф.

Их было пять. Не воздушных дев с арфами. Существ древних, земных, пахнущих влажным мхом, корнями и сыростью земли.

Первая поила. Она была воплощением молока - тёплого, густого, сладкого. Когда она брала его на руки, он узнавал её не зрением, а кожей. По запаху травы, по ритму её дыхания, по теплу живота, к которому его прижимали. Она кормила его, и в этом акте не было материнской нежности, только биологическая необходимость выживания бога.

Вторая пела. Её голос не принадлежал человеку. Он был птичьим щебетом, жужжанием пчёл, шелестом листьев под ветром. Она пела, и острые края скал казались мягче. Через её песни Дионис впервые познал тишину - не как отсутствие звука, а как присутствие чего-то большего. Пространства между нотами, где живёт истина.

Третья кормила твёрдой пищей. Мёд в тяжёлых сотах, липкий и янтарный. Фиги, лопающиеся от спелости, истекающие сладким соком, похожим на кровь. Молоко диких коз. Она клала еду ему в рот, и он учился жевать. Медленно. Осознанно. Каждый кусок был открытием текстуры мира. Горьким. Сладким. Живым.

Четвёртая молчала. Она не пела. Не кормила. Не утешала. Она сидела у входа, спиной к пещере, лицом к морю. Её глаза были цвета штормового неба. Она знала то, чего не знали остальные: он уйдёт. Он не вернётся. Его судьба - не покой пещеры, а хаос мира. И она молчала, потому что слова были бы ложью перед лицом неизбежного.

Пятая танцевала. Её танец не был предназначен для зрителя. Она танцевала для камня, для воды, для света. Она двигалась так, что воздух становился плотным, а время - текучим, как вино. Дионис смотрел на неё, и внутри него, в самой глубине, где ещё не сформировалось "Я", что-то отзывалось. Что-то, что позже станет ритмом, экстазом, безумием.

Первый год он не говорил.

Он наблюдал. Слушал. Ел. Спал на шкурах, свернувшись клубком у огня. Он не плакал. Не смеялся. Он дышал - ровно, глубоко, будто каждый вдох был сознательным выбором остаться в этом теле.

На второй год он заговорил.

Первое слово было не "мама". Не "пить".

Первое слово было:

- Почему?

Он сидел у входа в пещеру, свесив ноги над пропастью. Рядом сидела Четвёртая.

- Почему что? - спросила она. Голос её был хриплым от долгого молчания.

- Почему я здесь?

- Потому что тебя принесли.

- Кто?

- Отец.

- А где он?

- Далеко. На Олимпе. Там, где нет боли.

- Почему он не приходит?

Она повернулась к нему. Её глаза были тёмными, бездонными.

- Потому что он боится Тебя.

Дионис молчал. Долго. Смотрел на воду.

- А мать?

Нимфа отвела взгляд. В первый раз за два года.

- Матери нет.

- Почему?

- Потому что Ты есть.

Он не понял смысла этих слов разумом. Но что-то в нём сжалось. Холодный ком в груди. Больше, чем мысль. Больше, чем он сам.

Он встал и пошёл к воде. Вошёл в поток водопада. Ледяная струя ударила по плечам. Он стоял под ней, позволяя холоду выжечь вопрос из души.

Нимфы не остановили его. Они знали: это начало пробуждения. Боль учит лучше слов.

Глава 2. Тень

На третий год пришёл Пан.

Он не появился внезапно. Он пришёл пешком. С гор. Через лес. Играя на свирели из тростника так, что птицы замолкали в полёте, а змеи выползали из нор, зачарованные мелодией.

Он вошёл в пещеру без стука. Сел у огня, положив рядом свою косматую ногу с чёрным копытом. Посмотрел на Диониса.

Дионис смотрел на него. Долго. Без страха.

- Ты знаешь, кто я? - спросил Пан. Его голос был грубым, скрипучим, как трение камней.

- Нет. - Я Пан. Бог лесов. Бог коз. Бог всего, что не имеет формы, что дико и первобытно. И я - твой родственник. Кровь - это просто вода, текущая в одном направлении.

Он засмеялся. Смех был громким, раскатистым, живым.

Дионис не засмеялся.

- Ты всегда такой серьёзный?

- Я не знаю, каким мне быть.

- Это видно. Пан протянул ему глиняную флягу, оплетённую плющом. - Выпей.

- Что это?

- Вино.

Дионис взял флягу. Понюхал. Резкий, кисловатый запах ударил в ноздри. Он поморщился.

- Горькое.

- Да. Горькое. Но потом будет сладко. Пей.

Дионис сделал глоток. Затем второй. Третий.

Горечь осталась на языке. Но вслед за ней пришло нечто иное. Тепло разлилось по желудку, поднялось к голове, затуманило взгляд. Мир стал мягче. Края предметов расплылись.