Дебора Массон Исповедь жертвы

Глава 4

Льюис Тейлор – вот кем бы я мог стать, будь я человеком помягче.

Как я выяснил, его детство, подобно моему, и детством-то считаться не может. Оно было омрачено невзгодами и болью, и это глубоко повлияло на то, каким он стал, еще задолго до того, как у него появилась первая щетина над верхней губой. За много лет до того, как он избрал тот путь, который избрал, и предпринял те катастрофические шаги, которые предпринял.

За те часы и дни, что я наблюдал за ним, я видел, как он вел себя на глазах у других. Шагал по улицам с напускной развязностью и притворным высокомерием, отчаянно желая быть замеченным, в то время как на самом деле ему должно было хотеться спрятаться – от того, что происходило с ним прежде. Но вместо этого он стремился, всегда стремился к тому, чтобы перекроить себя заново, переписать свое будущее. В надежде, что когда-нибудь он кому-нибудь понадобится.

Но никто в его сторону и не смотрит, разве что с гневом или с насмешкой. И Льюис Тейлор понятия не имеет, что это никогда не изменится.

Уж я-то знаю не понаслышке. Не только потому, что наблюдал за ним, но и потому, что шел по его стопам, таскаясь по тем же самым улицам много лет назад, прячась в тени и пытаясь скрыться от мира, который заклеймил меня прозвищем Сын Мясника, но все же отчаянно желая, чтобы кто-нибудь увидел меня, настоящего. Я пытался жить, а не просто существовать день за днем, но боялся действительно жить, боялся, что кто-то внезапно может узнать меня. Боялся, что все эти слухи и теории заговоров возобновятся; желание и страх быть замеченным грозили поглотить меня с головой.

Так в чем разница между Льюисом и мной? Почему я выплыл, а он все еще тонет? Я смог измениться и стал наблюдать. На переправе между детством и взрослой жизнью я перемахнул через пропасть. Достиг другой стороны, стал другим человеком, а прежний я остался стоять там, глядя новому мне вслед.

Только тогда я смог увидеть то, что действительно отличает людей друг от друга. И я стал исследовать разницу между теми, кто сливается с серой массой, становясь невидимкой для окружающих, и теми, кто разбрызгивает краски на все, чего касается, требуя, чтобы их заметили.

Для того чтобы я смог оставить позади серость Уэсли Харриса и полноценно стать чистым холстом по имени Кейси Картер с палитрой наготове, мне нужно было научиться видеть все это – до того, как я нанесу первый мазок кистью. И я проводил бесконечные часы, внимательно наблюдая за тем, как люди взаимодействуют и проживают свои жизни. Слушал одну радиопередачу за другой, смотрел на все, что отображалось на моем мониторе.

Я был художником в поисках своей музы, изучающим малейшие нюансы мимики и языка тела, интонации и колебания голоса – мелочи, доступные каждому и позволяющие разглядеть то, что отделяет обыденное от волшебства, странное от общепринятого.

И о, как же мне хотелось вырваться из тела, в котором я находился, освободить того человека, что был заперт внутри. Я делал все, что мог, чтобы научиться этому, подражая другим и неустанно оттачивая свои актерские навыки, готовясь к исполнению спектакля своей жизни. Чтобы иметь возможность двигаться дальше и прожить любую жизнь, какую захочу.

Этого Льюис Тейлор никогда не сможет. Его неспособность видеть очевидна для меня так, как он даже сам не осознает свою слепоту. Он выдает ее неуверенным движением глаз, нервным подергиванием плеча, потиранием указательного пальца о большой. Он буквально излучает серость и ведет себя как человек, который чешется, чтобы соскоблить кожу, в которой ему неуютно. Страх, вина – оба эти чувства заставляют его скрести все дальше. Они мешают ему двигаться вперед, освободиться от того, что сделали с ним и что он сам делал с другими.

От того, что он сделал с тобой.

Я узнаю этот зуд. Он не давал мне покоя долгие дни и ночи после происшествия с мамой и папой, все те годы, пока я жил в детском доме. Я смог избавиться от этой чесотки, только когда наконец решил стереть Уэсли Харриса; когда я изменил курс своего будущего и решил вместо этого нарисовать Кейси Картера.

Еще одно достижение, которое Льюис Тейлор никогда не сможет совершить из-за сделанного им выбора.

Пока он шел своей дорогой, я выбрал тебя, Бет. Ты и наша жизнь были всем, что мне было нужно. Даже сейчас я бы выбрал тебя снова. Выбрал тысячу раз.

Я наблюдаю, как Льюис и его мать приходят и уходят из их квартиры на верхнем этаже многоквартирного дома. Я слежу за ними, изучаю их распорядок дня – точнее, то немногое, что можно назвать распорядком.

Он ничем не занимается, когда выбирается из дома. Едва живет. Серость, серость, серость.

А она выходит только для того, чтобы проверить еженедельные изменения ассортимента средней ценовой категории в супермаркете «Лидл». Ох уж эта ее навязчивая охота за скидками на вещи, которые она никогда не будет использовать. Приглашения присоединиться Льюису никогда не поступало, или, во всяком случае, он никогда его не принимал, поэтому, когда она уходит, он всегда остается гнить в своей яме.

Но это ненадолго.

Я заставлю его встать с постели. Вернее, выпрыгнуть из нее.

И тогда Льюис Тейлор наконец-то почувствует, что его заметили, даже поняли. Я дам ему повод поверить, что он может перестать покрываться мурашками при мысли о самом себе. При любой мысли.

И я залью его мир таким количеством красок, что он будет молить, чтобы все обратно стало серым.

Глава 5

Едва перевалило за семь тридцать утра, а она уже приехала. И я не могу не улыбнуться этому. Мать Льюиса Тейлора приехала на добрых двадцать минут раньше, чем на прошлой неделе. Должно быть, я действительно расшевелил ее.

Она стоит ко мне спиной, но знает, что я здесь. Она в очередной раз оглядывается через правое плечо и смотрит через заляпанное дерьмом чаек ветровое стекло моей машины, в которой я сижу с работающим двигателем, поддерживая обогрев, прямо на меня. За последние пять минут это уже четвертый такой взгляд в мою сторону.

Она поворачивает голову обратно к витрине и прислоняется спиной к одному из металлических столбиков, расположенных ближе всего к стеклянным дверям. Грохот обшарпанных колес тележки, катающейся под натиском ее пухлых сжатых кулаков взад-вперед, доносится до меня даже в салоне. Она будто запускает какой-то невидимый двигатель, готовая рвануть с места, как только откроется дверь – или как только я, ее соперник, осмелюсь выйти из машины.

Я отвожу взгляд от ее скругленной спины и выглядываю в пассажирское окно. Движение на крутом холме Веллингтон-роуд уже нарастает, и в воздухе отчетливо слышен ровный гул автомобилей и грузовиков, везущих своих пассажиров на работы в многочисленные нефтяные предприятия и автомастерские, разбросанные на близлежащих промышленных зонах. Но она не видит и не слышит ничего из этого, ее внимание сосредоточено исключительно на сине-желтом здании «Лидл» перед ней, расположенном в самом сердце городского промышленного района Восточный Туллос.

Вот внутри запертого стеклянного портала показывается парень в поношенной синей рубашке поло. У него отлично получается выглядеть занятым. Вероятно, он наслаждается той малой толикой власти, которой обладает, заставляя ее ждать. Она отрывает от него взгляд только для того, чтобы еще раз взглянуть на наручные часы, которые проверяла уже бесчисленное количество раз. Он теребит ключи, висящие у него на поясе, поддразнивая ее, а потом отпускает их, и связка покачивается. Он поворачивается и возвращается в магазин, исчезая между стеллажами, быть может размышляя о том, насколько, должно быть, печальна ее маленькая жизнь.

Но я точно знаю, как печально ее существование. Насколько все плохо. Знаю причину, по которой она так зациклилась на этом месте. В ее жизни больше не от чего получать удовольствие. Не с таким сыном, как Льюис.

На моих коленях лежит огромная тканевая сумка с логотипом «Лидл». Чем больше, тем лучше; так она поймет, что я настроен серьезно. Важно с самого начала привлечь ее внимание. Но после прошлой недели это почти само собой разумеющееся.

Я слежу за ней уже третью неделю. Первую я просто наблюдал издалека, и она понятия не имела о моем присутствии. На прошлой – я подошел ближе, пока она в спешке скупала последние товары со скидкой из среднего прохода.

До этого она даже не смотрела на кружку радужного цвета. Была слишком занята, распаковывая коробку с термобельем, прежде чем бросить его обратно на полку из металлической сетки, нисколько не побеспокоившись вернуть вещь в коробку.

Я стоял совсем рядом с ней, оживленно разговаривая по телефону. На другом конце никого не было, но она этого не знала.

– Да, милая, у них есть… – неестественно громко якобы от возбуждения сказал я своему воображаемому собеседнику, уставившись на кружку в руке.

Она тут же вскинула голову, еще до того, как я закончил предложение.

– Осталось всего две штуки. Невероятная цена по сравнению с теми, что мы видели. Майк сказал, такая возможность больше не представится.

Когда я наклонился, чтобы взять вторую кружку, она уже направлялась ко мне. Она и понятия не имела, что коробку с десятью такими же я спрятал под флисовыми покрывалами на соседней полке. Я выпрямился в тот самый момент, когда черные резиновые колеса ее тележки проехались по моей левой ноге.

– Ай! – Я отскочил назад для пущего эффекта и выпустил обе кружки из рук.

Ее рука сразу же метнулась к полке и схватила одну из них под моим пристальным взглядом. Я изобразил возмущение, что она не извинилась.

Нахмурившись, я пробормотал в трубку:

– Дорогая, мне пора. – А потом демонстративно спрятал телефон в карман, прежде чем развернуться к ней всем телом. – Какого черта? Вы проехали тележкой по моей ноге!

Она даже не обернулась в мою сторону, продолжая сосредоточенно рассматривать разноцветную кружку, то и дело вертя ее в руках.

– Вы меня слышали? – Я указал на кружку. – И вообще-то она моя. Я взял ее до того, как вы меня протаранили.

На этот раз она все-таки посмотрела на меня, медленно повернувшись, как и кружка в ее руках до этого, словно бы делая мне одолжение, признавая мое существование.

– Да правда, что ли? Ты что, уже заплатил за нее?

Я позволил своему рту открыться и закрыться, прежде чем снова заговорить.

– Нет, но я как раз собирался это сделать.

Я бросил взгляд на оставшуюся кружку на полке, затем снова на нее, и в эту долю секунды вызов был брошен.

Мы одновременно бросились к ней и столкнулись головами, но мои руки схватили кружку первыми. И тут, к моему удивлению, она ударила меня по тыльной стороне ладони кружкой, которую держала в руках, чтобы заставить меня отпустить другую.

– Что здесь происходит?

Парень выглядел едва ли старше подростка, и его голос дрогнул, когда он попытался проявить авторитет.

Лицо женщины стало багровым, щеки надувались и опадали, а влажные губы начали подрагивать.

– Он пытается отобрать у меня эти кружки!

Мои глаза округлились.

– Чушь собачья! Она была на два шага дальше, когда я держал кружки в руках. – Я упер руки в бока, с трудом веря, что мог опуститься до такого уровня пантомимы.

Но мне нужно было это сделать, чтобы достичь своей конечной цели, и, как ни странно, я действительно ощутил прилив адреналина, как будто эта вражда была настоящей. В какой-то мере я даже смог понять, как люди докатываются до такого.

Она начала нервно раскачивать тележку взад-вперед.

– Неправда!

И так продолжалось целых пять минут, пока в конце концов паникующий подросток не позвал менеджера, того самого парня, который стоял сейчас у входа, и нам было объявлено, что либо мы можем договориться по-человечески и взять по одной кружке, либо он заберет обе и удалит нас из зала.

Я улыбаюсь этому воспоминанию и смотрю на разноцветную кружку в подстаканнике моей машины, гадая, где сейчас может быть ее кружка. Наверное, ждет своего часа в тележке, готовая снова врезаться в меня, если я доставлю ей какие-то неприятности и сегодня.

Она снова поворачивается ко мне, и я поднимаю кружку, медленно прихлебывая из нее, наблюдая, как ее пальцы сжимаются на ручке тележки.

Ее внимание отвлекает вернувшийся хранитель ключей, который прилагает все усилия, чтобы отпереть дверь как можно медленнее. Она выпрямляется и подходит к стеклу – так близко, что, должно быть, рискует коснуться его носом. Я выключаю двигатель и не торопясь открываю дверцу машины, демонстративно выхожу, вытаскивая за собой огромную сумку. Сумку, достаточно вместительную для любой покупки.

Она оглядывается на меня через плечо еще раз, переступает порог магазина – и исчезает прежде, чем я успеваю достичь дверей. Просто идеально.

К тому времени, как я добираюсь до полок с ассортиментом средней ценовой категории, меня окутывает запах свежеиспеченного хлеба, от которого у меня урчит в животе. Она стоит у первой ячейки, роясь в ее содержимом, как собака в поисках кости, прежде чем перейти к следующей. Она действует систематично, ничего не пропускает и лишь изредка поднимает голову, чтобы проверить, где я нахожусь.

Я же слоняюсь в другом конце прохода. Похоже, она раздумывает, не последовать ли ей за мной, но все еще держится на достаточном расстоянии, чтобы я мог поступать так, как мне нужно. Не сводя с нее глаз, я высыпаю содержимое своей сумки для покупок в ближайшую клетку и снова прижимаю ткань к себе. Играя мне на руку, она сразу же начинает продвигаться по проходу ко мне.

Я протягиваю руку и поднимаю одну из фоторамок, которые только что бросил в корзину. В ней ничего особенного, это обычная декоративная рамка из металла шоколадно-коричневого цвета. Осталось только вставить любимую фотографию. Старая школа. Стандарт. Базовый вариант. Но с таким же успехом эта рамка могла оказаться и цифровой; она все равно ее захочет. Потому что ее хочу я.

Как и следовало ожидать, она наклоняется и подбирает две оставшиеся рамки. Ухмыляясь, она выпрямляется и смотрит на меня, потом на рамку в моей руке.

– Они вам нужны?

Я качаю головой:

– Я хотел сделать набор из двух.

Она смотрит в корзину.

– Похоже, вам не повезло. Но мне бы подошел комплект из трех.

Я смотрю поверх стенда на менеджера – того самого, что открыл входную дверь и который был здесь и на прошлой неделе, – он стоит рядом, ожидая, что вот-вот все начнется по новой. Я громко вздыхаю.

– Ладно, забирайте. Мне не нужны драмы.

Она практически вырывает рамку у меня из рук, и все три исчезают в ее тележке, едва я успеваю разомкнуть пальцы. Вот же сука.

Я наблюдаю, как она устремляется обратно к полке, от которой пришла, а затем без особого энтузиазма перехожу к следующему стенду. Теперь уже не важно, что я выберу. Меня волнует только то, чтобы оказаться на кассе одновременно с ней. Спустя полчаса и несколько почти регбийных столкновений мы добираемся до касс. Я встаю прямо перед ней. Она разгружает свою тележку, особенно тщательно проследив за тем, чтобы рамки были поставлены на ленту последними, как можно дальше от меня. В безопасности от любых резких движений, которые я могу сделать.

Табличка над нашей кассой номер три горит, но кассир еще не успел подойти, и я решаю воспользоваться ситуацией. Я поворачиваюсь к ней.

– Послушайте, позвольте мне заплатить за эти рамки, – улыбаюсь я.

Я чувствую, как мне приходится прилагать дополнительные усилия, чтобы приподнять уголки губ и выглядеть более искренним. А ее руки уже накрывают рамки, удерживая их на конвейерной ленте; она изучает мое лицо. Затем ее глаз дергается.

– С какой стати вам это делать?

– Считайте это жестом доброй воли. Извинением за прошлую неделю. И за сегодня.

Ее рука поднимается с ленты и зависает в воздухе, пока она обдумывает мое предложение. Я пожимаю плечами. Она точно согласится. Она и в лучшие времена была придирчива к ценам, но лишиться возможности получить что-то совершенно бесплатно?

Она поднимает рамки и нерешительно передает их мне, с неохотой, как будто делает мне одолжение, позволяя извиниться и заплатить за них.

Я принимаю предметы из ее рук, ощущая ее запах застарелого пота, и кладу их рядом с моими немногочисленными покупками, которые набрал наугад. Повозившись со своей сумкой, я опускаю ее поверх вещей и засовываю рамки в нее в тот самый момент, когда продавец приходит на кассу. Я завязываю разговор с ними обоими, чтобы отвлечь внимание, пока оплачиваю покупки, после чего подхожу к подоконнику подождать ее, заранее достав рамки. Она приближается ко мне неспешно, а кассирша сразу же переключается на следующего покупателя, и про нас двоих мигом забывают.

Она принимает рамки и убирает их в свою тележку. Из ее раззявленного рта выпадает невнятное, сдержанное «спасибо».

– Не за что. Надеюсь, они принесут вам радость. – Я улыбаюсь и выхожу из магазина вперед нее.

Миссия выполнена. Остается надеяться, что она воспользуется хотя бы одной из них.

Глава 6

После работы большинство парней идут в бар пропустить по кружечке пива. Но не мы с Робби. По крайней мере, речь идет не о «кружечке».

Ресторан «Космо» в торговом центре на Юнион-сквер, как обычно, переполнен. Это один из тех с шведским столом, где все посетители – и мужчины, и женщины, и дети – носят одежду на резинке, а столы сдвинуты так плотно, что свободно перемещаться между ними затруднительно. Так что саундтрек к нашему сегодняшнему ужину – гул болтовни, звон столовых приборов и непрерывный скрип отодвигаемых от столов стульев.

Поужинать вне дома после дневной смены было моей идеей, эдакое своеобразное поздравление себя с тем, что сегодня фоторамки оказались там, где им и полагается быть по моему замыслу. Я провожу время с Робби, чтобы отвлечься, пока жду, исполнит ли мать Льюиса свою роль.

Я принялся за еду всего десять минут назад, а Робби уже вернулся к буфету и, пыхтя, накладывает себе вторую порцию горячего. Он, как и все остальные здесь, отлично знает, что может подходить туда столько раз, сколько захочет, но ему нравится максимально нагружать свою тарелку слоями, как какой-то гребаный торт.

– Оставь что-нибудь и детям, приятель, – фыркаю я, когда он садится напротив и ставит свою тарелку на стол так, словно это святой Грааль.

– Пусть об этом беспокоятся их родители.

Что ж, наш Робби никогда не говорил, что хочет завести семью; ни разу даже не обмолвился, что ему кто-то может быть нужен. Он человек, который довольствуется самыми базовыми вещами. Достойная профессия, хорошая еда. Единственное, что, по его мнению, немного выделяет его из толпы, – это совместная работа со мной, Сыном Мясника. Полагаю, это заставляет его чувствовать себя немного особенным в каком-то своем, печальном смысле. Я его рок-звезда – парень, который был по другую сторону объектива камеры, а теперь оказался по ту же сторону, что и он, а он – мой напарник.

Но, несмотря на свое очевидное пристрастие, Робби никогда не спрашивал меня ни о чем-то, связанном с убийством моей матери, ни обо мне в целом. «Это не мое дело», – так он говорит.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Хогманай – шотландский праздник последнего дня в году. (Здесь и далее прим. переводчика.)