Дебора Массон Исповедь жертвы

Серия «Tok. Национальный бестселлер. Британия»

Deborah Masson

I'LL BE WATCHING YOU

Copyright © Deborah Masson 2026

Перевод с английского Л. Прокопенко

© Прокопенко Л., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Шесть лет назад

Она касается педали газа носком кроссовки, едва-едва, а затем снова убирает ногу.

Маленький красный автомобиль стоит всего в нескольких метрах от обрыва, утопая колесами в жидкой вязкой грязи.

Перед ее взором простирается бушующее Северное море, окутанное клочковатым белым туманом вплоть до серого горизонта. Волны бьются и шумят так же громко, как гром, прорываясь даже сквозь толщу металлической коробки, в которой она находится.

Ее тело застывает. Лицо мокрое, как и море, дыхание – прерывистое, как порывы ветра снаружи.

Ее нога замирает над педалью. Хватит ли ей смелости, чтобы преодолеть этот путь до края утеса? Отправиться в свободный полет?

Нужно всего одно движение… Всего несколько секунд…

Ее потрепанная кроссовка в очередной раз задевает узкую педаль. Шумящая в ушах кровь напоминает о том, что она все еще жива. И о тех, кто лишился своих жизней из-за нее.

Она стонет и откидывает голову на спинку сиденья. Слезы скатываются дальше, на бежевую футболку, а горло сдавливает страхом и сожалением, душащими ее.

Она неистово бьет по рулю, хватает его обеими руками до побелевших костяшек пальцев, трясет, пока тот не начинает скрипеть, – и воет в ветровое стекло.

Ее лоб с силой врезается в руль – бах! – и она рыдает.

Заставляя себя дышать, она нащупывает пальцами ключи, болтающиеся в замке зажигания. Глушит двигатель, выдергивает их и поднимает голову, чтобы посмотреть на воду.

Она фантазирует, каково это будет – прыгнуть в пасть бездны, позволить ей поглотить себя без остатка. Окажется ли эта смерть столь же ужасна, как ее жизнь?

Кашляя и задыхаясь, она снова вставляет ключи в замок зажигания и оставляет их висеть там. А потом она опускает солнцезащитный козырек и разглядывает прикрепленную к нему фотографию, ведя пальцем по лицам, обращенным к ней. Берет снимок в руки.

Ее пальцы сжимаются на бумаге, и она открывает дверь. Она выходит из машины, и ветер хлещет ее по лицу и ногам, обжигая соленым морским воздухом. Дверь остается открытой; она не берет с собой больше ничего и делает шаг вперед, глядя только на свои стопы, которые влекут ее к обрыву, несмотря ни на что.

Она останавливается, не дойдя до края, так близко к пропасти, что может ощутить ледяные брызги на своем лице. Слизывает соль с верхней губы, в то время как ее ноги утопают в грязи, а тело раскачивается на ветру.

Ее голова наклоняется вперед, и зазубренные скалы внизу представляются ей зубами, готовыми сомкнуться вокруг ее тела, прежде чем сбросить его в глубокую темную глотку моря.

Если бы только она могла довериться ветру. Чтобы он подхватил ее. Унес в морскую пучину.

Ей уже нет пути назад, она знает это. Знает, что произойдет, если она вернется. Что уже случилось с близкими и дорогими ей людьми.

Она закрывает глаза и вспоминает о жизни, которая у нее когда-то была. А потом о тюрьме, в которую та превратилась. И уже никто не поможет ей сбежать.

Интересно, каким будет их воссоединение? Сжимая в руке крошечный снимок, она мечтает, как избавится от этой боли.

Ее нога, дрожа, приподнимается, и секунду, пока уговаривает себя шагнуть вперед, в ничто, она балансирует только на одной опоре. Битва между ее сердцем и разумом продолжается, даже когда она представляет, как выбирается из своей клетки. И позволяет себе освободиться.

Глава 1

Настоящее время

– Куда мне смотреть?

Я пристально вглядываюсь в девять огромных мигающих в темноте экранов на стене.

– На ту, которая машет руками. Только приготовься. Сейчас увидишь неприятные подробности.

Я обнаруживаю ее на третьей камере.

– Боже, гены не обманешь.

– Ага. Не знаю, как ты, но я рад, что мои маленькие рыбки никогда не будут плавать в этом генетическом бассейне.

Я бросаю взгляд на Робби. Не уверен, что его рыбки вообще имели счастье плавать где-либо. У него практически нет шеи, а задница свисает по обе стороны кресла.

Я тяну на себя тумблер на столе, и изображение размахивающей руками девушки появляется на изогнутом мониторе передо мной. Я увеличиваю зум. Сходство просто поразительное.

– Год там не пошел ей на пользу.

Робби издает нечто среднее между фырканьем и смешком, и из его рта вылетает кусочек глазури розового цвета, который приземляется на клавиатуру перед ним.

– Ее мать из тех же мест. Полагаю, она и сейчас за решеткой.

Шелли Баркер. Женщина, которая вряд ли может претендовать на звание матери года. Спутать ее дочерей с кем-то другим просто невозможно – они словно ее двойники, затащенные ею же в круговорот проституции и запрещенки. Старшая, Шэрон, уже мертва, а на младшую, Шарлин, мы сейчас и смотрим.

Лицо Шарлин измождено; она состарилась намного раньше времени. Еще бы, она столько раз попадала в тюрьму, что та для нее стала все равно что домом отдыха.

Некоторые люди с самого начали не имеют ни шанса, и девочки Баркер являются наглядным тому доказательством. Робби следил за ними с их юных лет; автокатастрофа их жизни разворачивалась прямо у него на глазах, и он ничего не мог с этим поделать.

В этом-то вся проблема. Эта работа подобна поездке по человеческим судьбам. Мы наблюдаем за происходящим из-за тонированного ветрового стекла, а они, шагающие перед нашим капотом, даже не подозревают о нашем существовании.

Пока Шарлин не доставляет больших хлопот, но скоро это изменится. Выпивохи, околачивающиеся в дневное время на Сент-Николас-стрит, давно стали проблемой, и проблемой серьезной. Мы ежедневно связываемся по внутренней связи с местными копами. Те отвечают на вызов, выезжают на место, и им приходится выслушивать отборную брань в свой адрес. Конечно, пьянчуги разбегаются, но минут через десять они снова будут здесь.

Робби присвистывает:

– Она ни капли не боится.

Шарлин подскакивает к какому-то парню вдвое больше нее и тычет ему в лицо костлявым, пропахшим никотином пальцем. Ее покрытый язвами рот обрушивает на него поток ругательств, и, судя по выражению лиц прохожих, она в них не стесняется.

Парень отшатывается, и его глаз скрывается за лохматой сальной челкой. Молния его некогда белой спортивной кофты «Kappa» расстегнута, демонстрируя отсутствие футболки и торчащие ребра.

Шарлин не унимается. Ее ладонь бьет по его скуле, и голова парня дергается в противоположную сторону. Грязный ботинок-угги приподнимается и пинает его в голень.

Рация оказывается у меня в руке ровно за секунду до того, как он наносит ответный удар.

– Ссора между женщиной и мужчиной на Сент-Николас-стрит.

И вот теперь уже он бьет ее. Шарлин падает на тротуар.

– Женщина сбита с ног.

Рация трещит, и один из патрульных докладывает, что они рядом и уже выдвинулись.

В комнате видеонаблюдения становится тихо. Ни я, ни Робби, и уж тем более ни две другие команды, работающие здесь с нами, – «Передвижение» и «Жилье», операторы которых столь же стремительны, как и их работа; мыши против нас, людей, – не производим ни звука. Все мы прячемся здесь. В самой заднице колледжа Маришаль, здания, которое туристический совет так любит преподносить как символ этого гранитного города. Но для меня это просто очередной рабочий день в офисе.

– Что у нас на обед? – спрашивает Робби, для которого еда – главный источник радости в жизни.

– Обед еще только через полчаса. Может, «Греггс»?

– Ты идешь, ты и выбирай. Я бы не отказался от рогалика.

Я оставил все попытки заставить Робби произнести слово «круассан», даже несмотря на то, что это его стандартное дополнение к двум сосискам в тесте.

Робби фыркает и стряхивает розовые крошки, прилипшие к растрескавшемуся желтому логотипу Бэтмена на его футболке. Я все еще ощущаю приторно-сладкий запах булочки, когда смотрю на этот логотип, и понимаю, что Робби считает, будто эта работа делает его супергероем, – но кто я вообще такой, чтобы разрушать его фантазии?

Так что сегодняшний день пройдет так же, как и любой другой до него. За наблюдением. Некоторые из этих людей значатся в списках хорошо известных нам лиц. Длинном перечне, находящемся всегда под рукой потому, что они стали объектом пристального внимания полиции. С подобными нарушителями правопорядка мы имеем дело изо дня в день. Более того, мы делаем ставки на их выбывание – иногда это происходит потому, что кто-то загремел в тюрьму, иногда потому, что его прибрала к себе смерть. А когда на улицы попадает новый, сомнительный вид наркотика – примерно каждые три года, – вычеркивается много имен. В какой-то момент мы даже начали заключать пари перед началом смены, пытаясь угадать, кто мог умереть за время нашего отсутствия. Потеря некоторых ощутимо расстраивала. Еще бы, ты так погружаешься в их жизнь, как погружаешься в жизнь людей, на которых подписан в социальных сетях, напрочь забывая о том, что конкретно в данном случае ты никогда с ними не общался, да уже и не сможешь. И что, пока они были еще живы, они и понятия не имели о твоем существовании.

И конечно же, наряду с завсегдатаями всегда есть ничем не выделяющиеся середнячки. Серая масса на фоне остальных. Те, кто редко отклоняется от нормы, но порой способные и удивить.

Но что мне по-настоящему нравится в этой работе, сложная она или нет, так это то, что каждое лицо из этой толпы сообщает мне невероятное количество информации, не произнося ни единого слова; каждое движение их тела говорит мне, что они чувствуют. А еще я могу видеть, как они ведут себя, когда думают, что на них никто не смотрит. Я вижу их «спрятанное ото всех». То, что всегда скрывается под маской даже для самых близких.

Вот почему я никогда не понимал парней, которые уходят с этой работы, сетуя на ее однообразие, сухость в глазах и затекшую шею. Что вообще может быть скучного в наблюдении за людьми? В этом редком даре, позволяющем постичь, что движет человечеством? В возможности созерцать повседневную жизнь обывателей, даже не подозревающих, что я где-то рядом? В мире, где знаменитости – это новая аристократия, где слава приходит просто так, буквально ни за что, где реалити-шоу регулярно собирают миллионы телезрителей, чем все эти подражатели интереснее тех, кто сейчас отображается на экране передо мной? Все эти бессмысленные ролики, на которые кликается тысячи раз и ставятся тысячи лайков. За чушью из чьих-то чужих жизней следят миллионы подписчиков. Или, по крайней мере, за той жизнью, которую они хотят показать и в которую они хотят, чтобы ты поверил. Тщательно отредактированную и отфильтрованную.

Но здесь – на этой работе – все настоящее. Реальные люди. В реальной жизни. Без фильтров и каких-либо украшений. Так почему бы не воспользоваться шансом и не понаблюдать? Тем более за деньги.

Стать Всевидящим. Всезнающим. Стремительно преодолевать огромные расстояния без необходимости использовать ноги и транспорт. Бродить среди толпы, быть ее частью. И при всем этом оставаться невидимым.

Я могу менять судьбы одним щелчком тумблера или включением рации. Манипулировать временем, искривлять его. Предотвращать преступления, спасать жизни, защищать людей от самих себя.

Я чувствую на себе взгляд Робби. Я всегда замечаю, когда его внимание приковано ко мне, а не к экранам.

– Я не могу просиживать задницу и терпеть еще полчаса. Ты идешь в «Греггс» или как?

Что ж, даже супергероям нужно есть.

Глава 2

Я выскакиваю через вращающуюся стеклянную дверь колледжа Маришаль на пешеходную улицу, уступив дорогу одному-двум автобусам. На дворе октябрь. Холодный воздух обжигает легкие на вдохе. Совсем скоро эта улица превратится в импровизированную рождественскую ярмарку, манящую забавами и весельем – если, конечно, ты готов расстаться с наличными в своих карманах.

Мои глаза привыкают к свету, пока я иду по Брод-стрит; справа на площади Маришаль возвышаются торговые и офисные здания, а слева – то, в котором располагается мое собственное рабочее место.

Робби не спустит с меня глаз, пока его рогалик не будет благополучно доставлен своему получателю. Я поднимаю глаза на камеру, подмигивающую с фасада «Косты», – маленький черный шарик, который выглядит так, будто на нем надета бейсболка. Большинство людей не знают, что она там. Во всяком случае, на улице не так много народу, чтобы заметить ее, – большинство сидит в кофейне, прижимая к себе кружки в попытках согреться. Я смотрю в камеру, улыбаюсь и показываю Робби средний палец.

Когда я прохожу мимо автобусной остановки возле подпольного паба «Стилл», который сейчас заколочен досками и выставлен на продажу, я вспоминаю – и уже далеко не в первый раз, – как ожидал автобус на этой остановке в детстве. Это было на Хогманай[1], во время одной из самых суровых зим за последние годы. Пальцы рук и ног в шерстяных перчатках и ботинках из искусственной кожи застывали от мороза на обратном пути домой от моей тетки. Мои родители и понятия не имели, что все автобусы остановили из-за гололеда еще несколько часов назад. Они обнимались, а я мерз, пока они грели друг друга. В те времена моя мать все еще любила демонстративно подчеркивать, какое место я занимаю в ее списке приоритетов. А мой отец не видел ничего, кроме моей матери.

Она умерла не в ту ночь, но я часто задаюсь вопросом, уцелела бы она, если бы система видеонаблюдения существовала уже в то время. Если бы кто-то, подобный мне, спас ее, даже не встав со своего стула в темной комнатке и не оторвав глаз от экрана.

Но единственным человеком, которого показала бы камера в этом случае, оказался бы я. Оставленный сидеть у двери, пока отец разделывал мою мать и вешал ее сушиться.

В буквальном смысле.

Он забил ее, разделал и подвесил ее тело на заднем дворе нашей семейной мясной лавки.

Мой дедушка Джо построил эту лавку своими руками, а потом передал моему отцу, который в свою очередь обучил и меня, когда я достаточно подрос. Наверное, маме не следовало позволять ему это делать. Мне было всего восемь. А это слишком ранний возраст, чтобы смотреть, как расчленяют, потрошат и подвешивают животных. Запах крови никогда не выветривался с моих кожи или одежды по-настоящему.

Я работал в мясной лавке после школы, все каникулы и каждую субботу вплоть до моего раннего подросткового возраста. Папа привлекал меня к разделке туш так же, как и к общению с покупателями за прилавком.

Но вряд ли что-то сравнится с тем зрелищем, какое представлял мой отец, раскачивающийся за прилавком взад-вперед, весь покрытый кровью и плачущий. И я говорю «вряд ли» потому, что ничего из этого сам не помню.

В том, чтобы увидеть моего отца, вымазанного кровью, как раз таки не было ничего необычного, но представить его плачущим я не могу, – а я сказал полиции, что он именно плакал. Вероятно, это и заставило меня пойти на задний двор в поисках причины, ведь отец не мог ни смотреть на меня, ни ответить на мои вопросы. Опять же, это мне рассказали потом.

Маму обнаружили подвешенной на крюке. Голой. С блестящим металлическим клином, протыкающим ее кожу под подбородком и торчащим изо рта. Кровь, капающая с нее, уже натекла в лужу. Я, кстати, тоже был весь в крови; копы предположили, что, впав в шок, я, вероятно, обнял ее.

В последующие годы я часто просыпался по ночам. В своих снах я видел ее, висящую на этом крюке. Со временем эти образы начали приходить ко мне и когда я не спал. Я мог увидеть ее перед собой в самые неожиданные моменты, безо всякого предупреждения. Когда шел по улице или пил чай.

Психотерапевт, к которому меня направили, сказал, что причиной тому может быть подавляемая травма. ПТСР – вот как это называют в наши дни. Но кто может сказать наверняка? Точно не тот умник, потому что я молчал как рыба, ничем не выдавая себя.

Я всегда думал, что название этой профессии весьма красноречиво. Мозгоправ. То есть кто-то, кто пытается проникнуть в мозг без моего на то разрешения, исправить там что-то против моей воли. А я на это не согласен. Так что я сделал вид, что слушаю его, и позволил ему думать, будто он чем-то помогает.

А говорил он много. То, чего я не помню и даже не собираюсь вспоминать. Единственное, что я вынес из его болтовни: что бы я тогда ни увидел, я был слишком мал, чтобы смотреть на такое.

Смерть моей матери пробила зияющую дыру в моей жизни. Пустоту, в которой мне суждено было страдать и в которую затем погрузилась вся страна. Лица моих родителей были на экранах всех телевизоров и страницах всех газет – тогда и на протяжении еще нескольких месяцев после.

Как и мое.

Сын Мясника.

Это прозвище наполнилось совершенно новым смыслом. Внимание СМИ ко мне было настолько пристальным, будто убийцей на самом деле был я. Некоторые журналисты даже высказывали предположения о моей причастности вслух, пока отец не обратился в суд. Меня преследовали репортеры и фотографы всех мастей, надеясь запечатлеть мое сиротское отчаяние – или же подтверждение моей вины.

И я беспокоился, что не выгляжу так, как должен выглядеть ребенок, потерявший сначала мать, а затем и отца. Мне было трудно выражать эмоции. Возможно, дело было только во мне, а может, и в том, что моя мать не проявляла ко мне чувств, когда была жива. Или и то и другое. Выглядел ли я безучастным? Отличающимся от других детей? Так, будто мне чего-то не хватало? С каждым днем эти размышления делали меня все более замкнутым – я отдалялся от других, от жизни; оглядываясь назад, я думаю, что я отдалялся даже от самого себя.

Те дни я проживал в надежде, что смогу подарить всем этим репортерам шанс, который вознесет их карьеру с уровня сводки местных новостей до национального масштаба. Я правда переживал, что могу подвести их. Но еще больше я боялся, что они действительно решат, будто я причастен к убийству своей матери. Что слухи расползутся и разрастутся, навесив на меня уже совсем другое клеймо, и разъяренная толпа потребует, чтобы меня самого подвесили, расчленили и выпотрошили, как забитое животное. Прямо как мою мать на том крюке.

Конечно, детский дом, в который меня отправили, пытался меня оградить, но это была та еще задачка. Я по-прежнему жил в том же самом городе, ходил в ту же школу. «Чтобы минимально нарушить мой привычный уклад жизни» – это они привели в качестве аргумента. Особенно смехотворного после того, как моя жизнь была разбита вдребезги. Я уже не мог вернуться к той жизни, которую знал раньше. В конце концов фотографы получили свой снимок.

Увидев свое лицо, смотрящее на меня с газетных стендов, я больше чем когда-либо ощутил, насколько нереальной становится моя жизнь; все это словно происходило с кем-то другим.

Но потом мой отец сознался в преступлении. Он признал свою вину и был приговорен к пожизненному заключению. В качестве причины он назвал ревность – сказал, что моя мать трахалась с Колином, нашим соседом.

Отца я не видел с того самого дня, как его увезли; на суд я тоже не пошел. Я больше не хотел на него смотреть.

Сплетни, что гудели вокруг меня все это время, превратились в шепотки. Я остался один. Дети, ни один из которых никогда не дружил со мной по-настоящему, держались от меня на расстоянии и, прикрывая рты ладошками, спрашивали друг у друга: «Как думаешь, это мог сделать он?»

В конце концов я полностью отстранился от мира.

Я открываю дверь в «Греггс», и вместе с потоком горячего воздуха из обогревателя, установленного над головой, на меня обрушиваются всевозможные запахи. Кофейня переполнена, и мне любопытно, каким я выгляжу для всех этих людей, кого они видят перед собой; я знаю, что я сейчас на виду, и потому моя маска плотно надвинута. Прошло уже много лет с тех пор, как кто-нибудь узнавал меня или шептался, прикрывая рот ладонью. По крайней мере, этому я рад.

Как все сложилось бы, если бы мы сделали так, как хотел отец, и въехали в квартиру над мясной лавкой, когда умер дедушка? Что произошло бы, если бы Колин не поселился по соседству? Что, если бы мы никогда не узнали об интрижке моей матери? Что, если бы то, что сломалось внутри меня… не сломалось?

Но никакое количество «если бы» не могло изменить того, что произошло, и со временем, по прошествии многих лет, моя пытка стала менее мучительной.

Я переизобрел себя. Сразу после выпуска из детского дома я официально сменил имя. Это было новое начало: новая личность, притворная уверенность и другой характер. Абсолютная нормальность. Я был твердо убежден, что смогу и в итоге стану обычным человеком. Взросление не только изменило мое тело, нарастив массу и увеличив рост, но и одарило растительностью на лице, заставило мои волосы потемнеть в сравнении с тем цветом, что был у меня в детстве. Я больше не был похож на Сына Мясника, который смотрел на меня когда-то с экранов и газетных страниц.

Рожденный заново – но не от своих родителей, от которых я имел несчастье родиться в первый раз, – я даже женился; но, к сожалению, счастья, как обычному человеку, мне не было суждено обрести. Потеря всегда была частью меня, и потеря тебя – Бет, моей любимой жены, – и той жизни, которую мы имели, оказалась самым жестоким ударом судьбы.

Я остался жить, видя твой призрак каждый день, и мое прежнее, убитое горем «я» грозило вернуться. Я улыбался и кивал головой, прокладывая себе путь по жизни, пока внутри меня бушевала война. Я вел себя нормально, хотя это было самым последним, что близко мне. Последним, чем я являюсь на самом деле.

Правду о моем детстве знает только Робби, и это не потому, что я ему что-то рассказал. Дело в том, что он узнал меня – даже повзрослевшего и изменившегося. Он разглядел во мне Уэсли Харриса. Сына Мясника, которого я оставил на том крюке вместе со своей матерью.

Я хочу сказать, а каковы были шансы, что это не произойдет?

Когда человек испытывает нездоровую одержимость преступлениями, проявляет особый интерес к убийствам, вероятность такого исхода очень высока. Наш Робби тоже был бы не прочь окунуться в мир тайн и криминала. А еще всяких сверхъестественных штук. Он верит во всю эту чушь так же сильно, как и в доказанные факты. Он знает и о твоем призраке, Бет, и верит в потусторонний мир так же сильно, как и в тот, что видит своими глазами через камеры.

Он принимает меня таким, какой я есть, – таким, какой я сейчас. Таким, каким я представляюсь ему и остальному миру. Я думаю, ему даже жаль того мальчика, которым я был. Поэтому мне все равно, чем он занимается в свободное время, – главное, чтобы он не болтал о призраках моего прошлого.

Однажды Робби сказал, что то, что произошло в моем детстве, вероятно, и стало причиной, по которой я попал на эту работу. Возможно, мое подсознание пытается как-то исправить ошибку. На самом деле удивительно, что я прошел через все это и сумел так адаптироваться. Именно это слово он и использовал: «адаптироваться». Если бы он только знал.

До тех пор я и не подозревал, что Робби воображает себя Зигмундом Фрейдом для бедных и часами анализирует убийц. Так что неудивительно, что он выдал эту чушь, якобы я работаю здесь, чтобы суметь спасти кого-то другого, раз не смог спасти свою мать. Не смог спасти тебя. Некоторые – и наверняка среди них будет немало мозгоправов – скажут, что в этом есть доля правды. Я провожу дни и ночи, уставившись в монитор, именно поэтому.

Наблюдая. Выжидая момент.

Потому что я желаю обнаружить аномалию. Нуждаюсь в этом. Найти сбой в этой системе.

Глава 3

Впервые вышеупомянутый сбой я обнаружил в тот день, когда увидел тебя. Жену, которую я потерял. Мою Бет. Единственную женщину, которую я когда-либо любил. Ты являлась мне так много раз, что я сбился со счета. Само собой, я понимал, что ты ненастоящая. Все из-за уставших глаз, долгих смен, разума, играющего со мной злые шутки.

Но в тот день, в тот последний раз, когда ты предстала перед моими глазами четыре коротких месяца назад, мы всего час как заступили на смену, мое зрение и разум были остры. Робби уплетал уже вторую булочку с глазурью, и в офисной жаре сладкий запах казался приторным. Это был июль. Самый разгар лета.

Я прочесывал Маркет-стрит в поисках пропавшего подростка, которого не видели с утра предыдущего дня. Этот шестнадцатилетний паренек, насколько было известно его друзьям и семье, был совершенно непроблемным, и это исчезновение было крайне нетипично для него.