Дарья Меликчанова За реку Смородину

Глава 13

Остаток дня тянулся совсем недолго. Хоть зима и не наступала, ночь была прожорлива до света, и, разинув свою бездонную чёрную пасть, быстро проглотила его, лишив путников напоминания, что Ярило ещё не оставил их, как оставил Велес.

Несмотря на то, что сказала о Цветимире, Снежа усадила его к себе на коня, увидев, что юноша еле плетётся. Он сел впереди неё, а она осталась позади и держала уздечку — достаточно высокая, чтобы взъерошенная тёмно-русая макушка не была ей помехой. Близость животного успокоила мальчонку, ведь они всегда были ему по нраву поболее людей, и, запустив пальцы в белоснежную волнистую гриву, Цветимир утих.

Родослав шёл рядом и поглядывал на брата, чуя неладное у него на душе. Ему было ясно, что гнетёт младшего, но сделать с этим он ничего не мог... Разве что идти так, чтобы прокушенная рука и окровавленная повязка на ней бросались Цветимиру в глаза как можно реже.

С холодами ночи становились вязкими, как болотные топи. Ни птичьего щебета, ни стрёкота насекомых, затаившихся в траве. Если раньше можно было услышать хоть брешущее собачьё, то теперь и то выло.

— Видите дома вон там? — Снежа обратилась к обоим братьям, но отозвался только старший:

— Вижу. И речку рядом вижу.

— Давайте-ка у неё и заночуем.

— Отчего не в доме заброшенном?

— А ты не слышишь? — спросила Снежа. Прислушавшись, Родослав понял, что выли не собаки.

— Доедают.

Цветимир поёжился от этих слов, а у Родослава не осталось вопросов. Навьи отродья. Навьи отродья доедали людей.

Пройдя ещё немного, они свернули к реке, скрывшейся за зарослями камыша и деревьями, густыми настолько, что сход к берегу был невидим для чужих глаз. Снежа оставила коня и стала раскладывать вещи. Вместе с Родославом они развели костёр, благо сучьев и ветвей здесь было в обилии. Цветимир же по-прежнему был молчалив, но придвинулся к источнику тепла, начавший мёрзнуть после захода солнца. Он сел у него, обняв себя за колени и глядел в огонь. Искры отражались в его глазах, особенно ярко в том, что был полностью чёрным, словно в нём был маленький кусочек тёмного звёздного неба.

Снежа хорошо видела его печаль и всё ждала, когда Родослав решит поговорить с ним, но этого так и не произошло. Родослав занял свою голову приготовлениями ко сну и другими делами, а Цветимир остался сидеть один. Понимая, что они едва знакомы, сама Снежа даже и не пыталась спросить, как он, но не из холодности, а из того, что не желала красть чужой разговор.

Родослав меж тем позвал выловить пару рыб, чтобы поесть перед сном. Цветимир не отозвался и с ним пошла Снежа.

— И как же ты собрался ловить рыбу без уды, Родослав? — глядя на то, как он садится на корточки у кромки воды и закатывает и без того закатанные рукава еще повыше, поинтересовалась она у него. Она обращалась к нему по имени так, что нужно было ещё угадать — подначивала или ей нравилось произносить его.

— С чего это без неё?

Заинтересовавшись, Снежа присела рядом с ним. Подол её платья, украшенный каёмкой простого плетёного узора и серыми цветами, опустился и лёг на землю, оставив неприкрытыми лишь носки тёмных сапожек. Рыба поигрывала на мелководье, и, вооружившись веткой, Родослав следил, когда какая-то подплывёт поближе. Рогатый месяц расстелил по воде ровную дорожку света, а ветер перебирал камыш. Это место было спокойным — весь ужас остался в деревне неподалёку.

Лунный отблеск коснулся волос Родослава и подсветил седую прядь, припрятавшуюся среди ни темно, ни светло, а просто русых. Снежа распустила его волосы и дотронулась до посеребрённого локона, отделив его от остальных, чтобы рассмотреть. Родослав же уже приготовился пронзить рыбёшку, подплывшую к берегу, но замешкался и с недоумением обернулся к Снеже.

— Тебе сколько лет-то? — Она рассматривала уже не только его седую прядь, но и его лицо. Перед ней был красивый молодой мужчина с чертами, будто высеченными из камня: высокие скулы, прямой нос с широкой переносицей, слегка выдающийся вперёд подбородок... Щетина замест бороды шла ему. Распущенные волосы были ему по плечи и слегка подвивались, а когда были собраны, то открывали сильную шею. Порез от серпа полуденницы на ней в будущем станет шрамом, но отнюдь не портящим. Всё в нём было бы ладно, если бы не какая-то давняя, застаревшая усталость, залегшая глубоко на дне пронзительно-голубых глаз.

— Двадцать два, — ответил Родослав. Снежа вздохнула — недостаточно для такого взгляда и уж тем более седины. Он отстранился от неё, не привыкший к женским прикосновениям и отвыкший от материнских, и продолжил выслеживать рыбу. Из воды показался красноватый плавник, и Родослав быстро пронзил её веткой. Краснопёрка попалась крупная, примерно пяди с две, её вполне хватило бы, чтобы утолить голод до утра, но Родославом было решено, что каждому должно съесть по целой. Если бы не Снежа, то он просто положил бы рыбёху подле себя, но женщина быстренько сыскала рядом лопух, сорвала самый крупный лист и уложила их будущий ужин на него, чтобы чистить осталось только от чешуи, а не ещё и от земли.

Они какое-то время сидели в тишине, нарушаемой лишь плеском воды, когда Снежа вдруг безо всякого осторожничанья, задала вопрос:

— Как умер твой брат?

Родослава передёрнуло. Он снимал с ветки уже вторую рыбу, и она бы соскользнула в воду, но Снежа поймала её.

— Вода душит звук, он нас не услышит.

Перед тем, как убить, Родослав заставил мясника Ефима рассказать ему всё, и образ избитого брата, с выжженным глазом, выдранными зубами, с ожогами и ссадинами по всему телу, медленного сползающего по колу, стоял перед его глазами удивительно ярко для того, кто этого не видел. Родослав сжал челюсти так, что на скулах выступили желваки. Хорошо, что он убил Ефима.

— Ясно, не расскажешь.

Голос Снежи отрезвил его. Она сказала это без укора, но с разочарованием. Родославу не хотелось её разочаровывать.

— Наш... — начал он и тут же запнулся, — Их местный поп подговорил мясника приволочь его в церковь. Поп знал, что однажды мясник согрешил, утопил юную девчушку, вот и пообещал ему отпущение, ежели будет пытать моего брата три дня. И он пытал. Глаз один у него чёрный, как у навьего отродья, потому что выжег ему мясник его. Руки тоже чёрные — кипятком ошпарил, ноги — обморозил. Язык даже, ибо отрезан был. Всё вот так позаживало, как он обратился упырём. А обратился он после того, как прилюдно посадили на кол — якобы на устрашение нечисти. Твари проклятые...

Родослав уже совсем не смотрел за рыбой. Снежа тихонько забрала ветку из его рук, так что он даже не заметил.

— Почему же ты оставил его одного? Неужто не ожидал такого от забывших истинных богов? Князь, крестивший эти земли, тоже просил людей перестать славить Правь не вежливым словом, а огнём и мечом.

Впервые за всё это время Родослав вспомнил о Евстигнее. Как он там, добра ли с ним ведьма в отличие от того, какой была с ним самим? Он совсем позабыл о своём единственном друге, и ему сделалось страшно стыдно и перед ним, и перед собой, но он не мог поступить иначе. Ведьма не солгала, когда сказала, что с его братом случилось что-то плохое. Останься Родослав с Евстигнеем, и Цветимир бы бродил неприкаянной оголодавшей нежитью...

— Навье отродье убило жену моего друга, и он удумал убиться, пойдя в бой с ратью, что собирали в начале всего, что стало после Велесовой ночи. Я пошёл с ним, чтобы не позволить, — коротко ответил он, понадеявшись, что удовлетворил Снежу.

— И где же твой друг? — та со средоточием наблюдала за кругами на воде.

— У ведьмы. Тяжело ранен. Она ухаживает за ним — я упросил.

— Какой ведьмы?

— Имени она не назвала. Обычная ведьма, зеленоглазая, вся в оберегах.

— А зрачки у неё случаем не змеиные?

— Да вроде нет... — Родослав замешкался, но всё же ответил так. В конце концов, ему привиделось, что она по-змеиному моргнула, когда стояла в темноте, а не что у её малахитов были ещё и змеиные зрачки.

— Тогда и правда обычная ведьма.

Заметив опрометчиво близко плеснувшую хвостом рыбёшку, Снежа резко подалась вперёд и одним махом насадила её на ветку. Родославу осталось только удивлённо посмотреть на это.

— Эво...

Вид Снежи, снимавшей с ветки уже переставшую трепыхаться рыбёху, выловил Родослава из омута его мыслей. А вот то, что дальше она собрала весь их улов, завернув в листья лопуха, встала и со спокойной душой направилась к костру, заставило его подняться и последовать за ней, но Снежа остановилась и развернулась, так что и Родославу пришлось остановиться.

— Иди-ка посиди у водицы.

— А как же рыбу жарить? — в его голове не укладывалось, чтобы женщина копалась в крови и потрохах. Возвращаясь домой с добычей, будь то улов или дичь, отец всегда сначала разделывал туши и тушки, а матушка готовила уже опосля.

— Иди-ка посиди у водицы, — повторила Снежа и ушла, взмахнув косами, так что накосники звякнули о кольчугу, а Родослав, как заговорённый, пошёл и уселся обратно на берегу, не зная, что и думать.

Лунный серп плавал в тёмной воде, от ряби на ней похожий на белую, извивающуюся змею. Вид этот был насколько чарующ, настолько и снотворен, и Родослав, не только вымотанный, но ещё и лишившийся много крови, стал очень сонным. Он уже собирался пойти и улечься подле костра, когда послышалось тихое шорканье ни во что не обутых ног по земле.

— Снежа сказала, ты звал.

Родослав поднял взгляд на брата и, забыв, что встретит не румяного улыбчивого юнца, а измученное, должное быть мёртвым тело, вздрогнул, как от холодного ветра, прошедшегося по загривку. Цветимир уловил это, изменился в лице и спешно заковылял назад, вжав голову в плечи, но старший быстро вскочил и коснулся руки младшего.

— Да комар на тебе сидел, большой, страшный, вот и испугался, стой ты.

Брат посмотрел на него с какой-то бесконечной тоской в глазах и сказал несвойственно тихим и севшим голосом:

— Я хуже комара.

Родослав увидел Снежу, что сидела у костра, жарила рыбу и украдкой поглядывала в их сторону, и ему стало всё ясно.

— Зачем ты так говоришь? — он ожидал услышать что-то простое, вроде: «Хочу и говорю».

— Если мне нужно пить твою кровь, чтобы не сделаться чудовищем, то пускай я им делаюсь.

При взгляде на Цветимира, сердце Родослава болезненно сжалось. Он стоял перед ним, старательно сдерживая слёзы и прикусив себя за губу. С душой ребёнка, готовый любить весь мир, но испытавший и испытывающий столько боли, сколько можно заслужить только страшным злодеянием. Родослав хотел бы сказать, что любит его и мнит искусанную руку до несуразного малой ценой за то, чтобы он оставался собой, а не неразумной нежитью. Хотел бы, да как обычно не сумел.

— Не пускай. Пойдём, посидим немного, — с этими словами он потрепал его по голове и подтолкнул в нужную сторону. Подойдя к реке, Цветимир неуклюже, как только научившееся ходить дитя, плюхнулся у берега наземь.

— Не не пускай, — пробурчал он.

Ещё меньше, чем к серьёзному разговору, Родослав был готов к дурацкому и потому не стал отвечать: «Не не не пускай». Он вздохнул и сел рядом с ним. Найдя какой-то листик, Цветимир принялся его теребить. Родославу вспомнилось, как, когда тот был маленьким, то любил разделять листья с деревьев и кустов, всевозможные травинки и лепестки цветов по прожилкам. Сейчас же он, напротив, старался как-то присоединить оторванный краешек обратно.

— Цвет... — ещё не зная, что сказать, начал Родослав и уже было хотел замолкнуть, но Цветимир, обернувшийся к нему с видом щенка, соскучившегося если не по глажке, то хотя бы по доброму слову, не дал ему этого сделать, — Не нужно волноваться за меня. Из меня вышел такой себе брат, так считай это платой за мои ошибки, идёт? Погрызёшь меня малость, жизнь тебе вернём, а потом поминать и потешаться будем. Ты когда мелкий был, знаешь как кусался?

— Как? — юноша слегка оживился, распрямил спину и ненадолго оставил листок в покое.

— Как дикий зверь, — Родослав протянул ему руку и показал белёсый шрамик от крохотного детского зубика у себя на мизинце, — Когда резались у тебя. Чуть не оторвал. А то, что сейчас — ерунда.

Лицо Цветимира отпустила та смурная тень, что лежала на нём, и, посмеявшись, он мягко улыбнулся. Старший улыбнулся ему в ответ, сбросивший будто целую гору с плеч. Видеть брата печальным было для него больнее всего на свете, особенно теперь.

— Ты был всяким, — он приобнял его, — Вечно рыдающим ребятёнком, нескладным, но смешливым отроком... И люб мне был всяким. И сейчас люб, какой ты есть, но то, что стало с тобой — несправедливо. А несправедливость мне не люба, ненавистна до дрожи. Дай мне всё исправить, Цвет. В следующий раз укусишь меня пораньше, когда ещё не будешь одичавшим. Сделаешь это потихоньку, и мне не будет больно нисколечко. Или сам себя порежу слегка, а тебе только вылакать останется.

— Не надо себя резать! — воскликнул Цветимир. Мысль о том, чтобы брат вредил себе, застрашила его куда больше, чем делать это самому, ибо в том, чтобы делать больно себе, а не кому-то другому, не было никакой нормальности.

— Тогда будешь кусаться осторожнее?

— Буду...

— Вот и славно.

Луна, что отражалась в воде, вдруг померкла, и, подняв голову, Родослав увидел, что её заволокло тучами. Поднял голову и Цветимир, и первая капля дождя упала ему на нос.

— Всё, пошли к Снеже, там сквозь заросли не так пробиваться будет, — дождь вспузырил реку, застучал по листве. Ливнем и уж тем более грозой он стать не обещал, но был холоден и неласков.

— Но... — Цветимир продолжил возиться с порванным листком. Вопреки его стараниям, он разорвал его только сильнее своими острыми когтями.

— Оставь его, он уже не живой.

— Но он же ещё зелёный.

— Всё равно высохнет и раскрошится. Ничего не поделать.

Когда они вернулись, между Снежей и Родославом состоялся следующий «разговор»: она посмотрела на него с довольным видом, а он, благодарный ей за то, что подсобила их проведённому вместе с братом времени, но не разумеющий как это показать, лишь коротко кивнул ей.

— Спасибо за рыбу.

— На здоровье.

Снежа и Родослав с удовольствием поели, а Цветимира, едва он сделал первый укус, всего передёрнуло от какой-то внутренней судороги, и он отполз в кусты, где его вывернуло чёрной жижей. Так оказалось, что никакая еда, кроме крови, ему не годна.

Ночью Цветимир не спал, вздрагивая и зажимая уши от каждой капли дождя, тарабанящей по листве. Он вышел к реке, опустился у воды на колени и склонился к ней. Долго рассматривал себя, скалил клыки, закатывал рукава, чтобы увидеть руки, почерневшие до локтей, широко раскрывал глаза, один из которых стал точь-в-точь как у навьей твари. Собственное отражение было настолько чуждо, противно и неправильно, что юноша зажмурился и ударил по нему, подняв кучу брызг.

Родослав проснулся раньше всех. Дождь стих ещё ночью, и только трава, искрящаяся сотнями прозрачных бусин, напоминала о нём. Поднявшись, мужчина окинул взглядом брата и Снежу. Цветимир спал, свернувшись калачиком под снежиным покрывалом, а сама Снежа чуть поодаль, ничем не укрытая и снявшая с себя кольчугу. Её косы раскинулись по земле, как длинные извилистые корни дерева, так что Родославу пришлось переступить через одну, когда он решил пойти реке.

На реке стояла тишь. Природа, обласканная и убаюканная дождем, не спешила разражаться птичьем щебетом и лягушачьим кваканьем. Единственными звуками было мирное журчание воды и шорох покачивающегося от неосязаемого движения воздуха, камыша.

Родослав вдохнул прохладу, разделся и вошёл в воду. Рана на спине беспокоила его, болела и дёргалась, и, когда он вошёл в реку по самую шею, он испытал такое наслаждение, что прикрыл глаза и выдохнул с протяжным низким звуком. Он позволил себе раскинуть руки, дать воде немного власти над своим телом, так, чтобы её холод пролился в каждую мышцу, успокоил каждый, даже самый мелкий порез и ссадину. Захотев этого, Родослав нырнул, пробыл какое-то время под водой, а затем вынырнул и стал растирать лицо, откинув мокрые волосы со лба назад.

— А я уж думала мавка плещется или того хуже, водяной.

Снежа сидела на берегу и смотрела на Родослава как на какую-то дивную зверушку. Однако Родослав не растерялся:

— Там, где они есть, рыба дохнет.

— Уже видал?

— Не я. Цветимир.

Они замолчали, и, вспомнив о чём он хотел узнать у неё, Родослав подошёл поближе, показавшись из воды чуть ниже, чем по грудину.

— Какое у тебя дело за рекой Смородиной, Снежа?

Женщина вздохнула, подпёрла ладонью щёку. Впервые за всё это время стало заметно, что её глаза были так же тоскливы, как и холодны.

— Там чахнет тот, кто у моего любимого жизнь отнял. Надобно отомстить.

— Не любимого воротить идёшь, а его убийцу наказывать, который и сам уже не жилец? — удивлённо подняв брови, изумился Родослав.

— Да, — просто ответила Снежа. Казалось, это было для неё чем-то разумеющимся самим по себе. Да и тоска в ней была хоть и глубокой, но тихой, укоренившейся и смиренной. Потому через секунду она уже хитро приулыбнулась, прошедшись по Родославу внимательным, изучающим взглядом.

— Родинка над коленом у тебя похожа на след маленькой лапки, ты знал?

Привыкший купаться и париться только с другом или братом, он, не задумываясь, пока слушал, вышел из воды по середину голени. Родослав почувствовал себя полнейшим болваном, разозлился, но скрывать ему больше было нечего, и он прямой наводкой вышел на берег, не глядя на неё, прошёл мимо Снежи, надел оставленные на камне штаны, и только после этого стал отряхиваться и выжимать волосы.

— Уже можно поворачиваться? — не унималась Снежа. Видя лишь её спину, затылок и две чёрные косы, Родослав был уверен, что она по-прежнему улыбалась с этой своей благородной, спокойной и не злобливой хитрецой.

— Ты зачем пришла-то вообще? — недовольно буркнул себе под нос Родослав. Он уже закончил с волосами и занялся тем, что по-новой обматывал прокушенное предплечье. Снежа развернулась к нему, огляделась вокруг, задержавшись на улитке, спрятавшейся под тяжелым от росы лепестком, на мхе, поползшем по камням...

— Местечко славное. Хотела успеть налюбоваться. Скоро пойдём в плохое, в деревушку ту. Ночью я слышала — доели.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.