Дарья Меликчанова За реку Смородину

Глава 12

Цветимир тянулся следом за братом неохотно. После смерти его походка стала неуклюжей, как и все прочие его движения, словно он был не ожившим мертвецом, а обычным, холодным и окоченевшим. Иногда, когда они останавливались, Родослав брал его руки в свои, пытался согреть, размять пальцы, и тогда Цветимир становился чуть поживее, как бы до скорбного нелепо не звучало теперь это слово в речах о нём, упыре.

Родослав не знал, куда им идти. Да и кто бы мог знать, если путь за реку Смородину был путём, не имеющим обратного? Тот, кто свиделся с Марой по ту сторон,у уже никогда никому не поведает о том, какими тропами он шёл. Одним верным способом предстать перед богиней было лишь умереть, что у Цветимира вышло не до конца, а у Родослава не было и в мыслях. У него не было права на смерть, покуда не возвратит брату его отнятую жизнь. Он решил так, и это решение, вымершее село и сожжённый отчий дом… Всё это было непреодолимым препятствием к дороге назад — оно и к лучшему.

Единственной наводкой было идти на север, ибо богиня, властвующая над жизнью и смертью, властвовала ещё и над зимой и холодом. Они шли уже несколько дней подряд, пережидая ночи где придётся, но чаще под открытым небом. Цветимир ужасно мёрз и спал весь дрожа, пока тот глядел в темноту и держал секиру подле себя, чтобы не упустить навьего отродья, что рыскало везде и всюду, не боясь уже ничего, кроме утра. Почти всегда, когда Цветимир просыпался, Родослав был занят тем, что вытирал кровь с оружия.

Они уже знали, что в отличие от тупой нечисти, свет ему не был страшен. Чего они ещё не знали, так это как ему есть — он ещё не успел проголодаться после того, как выел всё село пять дней тому назад.

— Братец… — они переходили поле, полное ржи, золотящейся под солнцем, изредка выглядывающим из-за серых облаков, когда Цветимир подал свой тихий голос. Он хотел тронуть старшего за рукав, но вместо этого с непривычки подцепил ткань когтём.

— Что?

— Кушать хочется.

Родослав замер. Он простоял так где-то с пару секунд, пока не собрался с мыслями. Он только-только разомкнул губы, чтобы спросить у Цветимира, чего ему хотелось, как тут в колосьях впереди раздался шорох.

Просьба Цветимира осталась не отвеченной. Вытащив секиру у себя из-за спины, Родослав вгляделся туда, где по зарослям пошла рябь от чьего-то движения. Шорох перемещался, колосья приминались уже не только впереди, но и со сторон. Где-то совсем рядом раздался приглушенный девичий смех и шлепок босой ноги о землю. Их было много, и они кружили в зарослях ржи вокруг братьев, как стайка щук вокруг двух мелких рыбёшек.

— Родь… — в страхе шепнул Цветимир, в ответ на что Родослав молча подтащил его за руку и оставил стоять у себя за спиной. Из-за высоких колосьев показалось и блеснуло лезвие серпа.

— Паскудство, — проскрипел Родослав и сжал рукоять. Он уже знал что, а вернее кто скрывался в поле. Виной их встречи были его бессонные ночи и потеря счёта времени. Тени, лежащие на земле, были полупрозрачными, точно всё, что было на ней, не касалось поверхности. Подняв голову вверх, Родослав увидел, как солнце показалось из-за облаков и замерло посреди неба. Только что настал полдень.

Полуденницы повалили из зарослей одна за другой. Гнилые, в истлевших лохмотьях, когда-то бывшими платьями, высушенные до впавших глазниц, обнажённых оскаленных зубов и едва держащейся на костях плоти. Волосы уже почти послезали с их черепов, у кого-то торчащие сухой соломой, а у кого-то ещё не расплетшиеся, но грязные и блёклые. Когда-то это были обычные жницы, может, даже юные и красивые, но теперь свирепая нежить. Та, что была ближе всех, зашипела и взмахнула серпом, оставив на шее Родослава неглубокий, ибо он успел увернуться, порез. Он живо отрубил ей голову пока она замахивалась для нового удара, и на него хлынули остальные, коих было не меньше двух, а то и трёх десятков.

Они размахивали серпами, пытались укусить, вцепиться когтями. Родославу стоило больших усилий уворачиваться и отбиваться от обступившей их нечисти так, чтобы не подставить брата под удар, будучи окружённым вместе с ним на узкой протоптанной посреди пшеничного поля тропинке. Полуденницы были слабы, их тела легко сыпались прахом под ударами секиры, но именно то, сколько их было, делало их серьёзной опасностью.

Одна из мёртвых дев метнулась к Цветимиру и ненадолго застыла, словно в недоумении, но, увидев в его глазах страх, ухватила юношу за плечо. Она разинула свои полусгнившие челюсти и с воем бросилась на него. Цветимир вскрикнул от ужаса, Родослав услышал и, развернувшись, разрубил туловище нежити напополам. Стоило ему сделать это, как уже другая полуденница набросилась на него со спины. Серп прошёлся вдоль хребта, и кровь окрасила золотые колосья ярко-алыми брызгами.

— Братец! — воскликнул Цветимир. Родослава шатнуло, он замычал от боли.

Он бы не успел повернуться и отразить нападение твари, что уже скалилась в предвкушении того, как пожрёт его, если бы вдруг вокруг головы полуденницы не обернулась цепь с тяжёлым билом и по воле чьего-то усилия не превратила её в кровавую кашу. Родослав обернулся, и полуденное солнце на мгновение ослепило его, прежде чем он увидел её. В блестящей, как чешуя, кольчуге, надетой на длинное платье, с волосами, убранными под мисюрку, она была верхом на белоснежном коне, держала в одной руке рукоятку, а во второй начало цепи и выкашивала одну за другой рассвирепевших полуденниц.

То, с какой уверенностью она обращалась со своим оружием против порождений нави, восхитило Родослава, и он опомнился только тогда, когда кровь ещё одной сгубленной ею нечисти полетела в него горячими брызгами. Он перехватил секиру поудобнее и, забыв о ране, ринулся в бой. Она дробила и ломала полуденниц боевым цепом, опутывала его вокруг их жилистых шей и водила вокруг своего коня, пока их тленная плоть не рвалась сама по себе, а Родослав не подпускал к ней оставшуюся толпу, взяв их на себя и рубясь с ними, воспрятый духом. От того, что теперь он был не один, а нечисть страшна, но не ужасающа, он понял, каково это, когда бой славный.

Под звон цепи и взмахи секиры, вскоре выронила серп и пала последняя тварь. Земля и рожь окрасились чёрным, а ветер пошевеливал окровавленные платья полуденниц. Запыхавшийся, Родослав опёрся о секиру, стараясь отдышаться, чтобы поскорее поблагодарить воительницу и разузнать о ней.

Всё только утихло, как Цветимир шагнул к нему, и Родослав услышал звенья, со свистом резанувшие воздух. Он резко выпрямился, толкнул его в сторону и цеп намотался на его выставленную вперед руку. Удивлённая такому выпаду, воительница не успела среагировать и была вырвана из седла. Родослав с силой дёрнул цеп на себя, а она, не отпустив его, рухнула на землю с высоты своего коня. От удара шлем с пристёгнутой к нему кольчужной сеткой слетел с её головы, выпустив на волю длинные иссиня-чёрные косы. Вся извалявшаяся в пыли, она подняла на него свой гневный взгляд, и Родослав увидел, что глаза у неё были цвета талой воды, ещё недавно бывшей льдом.

— Ты дурак? — вопросила она, глядя на то, как её цеп до крови впился в его руку.

— Сама дура, — не раздумывая и не собираясь его отпускать, ответил он. Если она намерена убить его брата, то ему абсолютно всё равно на то, что она спасла его от серпа полуденницы, и уж тем более на то, что она женщина.

Она же в свою очередь была не лёгкого норова и не желала выпускать своего оружия из рук, и поднялась, вцепившись в рукоять с ещё большей силой. Взгляд её глаз-льдинок упал на Цветимира, выглядывающего из-за плеча Родослава. Бледная кожа, почерневшие руки с когтями…

— Ты знаешь, что у тебя за спиной?

«Что» вместо «кто» всколыхнуло в Родославе злобу, и он не ответил, а прорычал:

— Мой брат.

— Это, — уже нарочно произнесла она, — упырь.

— Он мой брат. И упырь… — хватка Родослава поослабла. Ранение напомнило о себе, и его руку повело в сторону. Воспользовавшись этим, воительница уже собиралась вернуть себе цеп, пусть и ценой кожи, содранной с руки её внезапного боевого товарища, но не стала этого делать, вместо этого застыв в изумлении.

— Больно, Роденька?

Она услышала голос Цветимира, увидела, как он беспокойно заглядывал в лицо своему брату и отпустила рукоять, позволив оружию безо всякого дела брякнуться наземь.

— Я его не трону. Верни цеп.

Родослав настороженно смотрел на неё, ожидая подвоха, пока, решившись довериться ей, не высвободил руку и не подошёл к ней, чтобы отдать ей её оружие. Взяв его, она смотала цепь и заткнула рукоятку себе за пояс. После этого она наклонилась за мисюркой, но Родослав опередил её. Они встретились взглядами, когда оба потянулись за ней, лежащей на земле между ними.

— Твоё, — вручив ей шлем, Родослав выпрямился, но не сводил с неё взгляда, так же, как и она с него. Она была на редкость красива. Если бы не самое обыкновенное платье под кольчугой и не дивная ловкость в бою, он бы решил, что она из знати. Белая, не видавшая труда под палящим солнцем, кожа, чёрные брови и чёрные ресницы на зависть белокурым девицам, алые, будто только что вкусившие спелых ягод, уста… Лицо её было лишено даже малейшей незрелости, она была не юна, лет так двадцати шести или семи от роду, но эта неюность была ей как плоду налив.

— Спасибо, — она мягко улыбнулась, но не стала надевать шлем обратно, а взяла его под мышку, предварительно поправив отстегнувшуюся с его края кольчугу. Теперь, когда она встала во весь рост, было видно, что её смольные косы были ей аж по колено, а там, где из плетения выбивались концы волнистых прядей, и вовсе по середину голени.

— Куда путь держите?

— К Маре, — ответил Родослав.

Приподняв бровь, воительница посмотрела на него удивлённо, но не как на безумца. Скорее как на котёнка, позарившегося своим маленьким ротиком на добрый шмат мяса. Она собиралась ему что-то ответить, но смолчала, когда увидела, как он хмурится и сжимает челюсти, терпя боль.

— Серьёзная рана?

— Эта? — он приподнял руку, кожа на которой была ободрана звеньями цепи, но не более, чем как от сильной ссадины.

— Не эта.

— Не серьёзная.

Всего за пару фраз ей стало ясно, что за породы человек был перед ней, и она фыркнула.

— Из полю выбираться надо что в том случае, что в этом. Пойдём, — она забралась на коня и подхватила узду, приготовив его к ходу, — Только своего упыря при себе держи.

Родослав успел только сжать кулаки от злости, но не стал противиться.

— Идём, Цвет, — он подозвал брата к себе и мягко похлопал по плечу, видя, как он жмётся под взором той, что ещё недавно была не прочь размозжить ему голову билом, — Не бойся.

— Цвет? — переспросила она.

— Цветимир, — назвал его имя Родослав.

Воительница вздохнула. Ей было неведомо, что за судьба настигла мёртвого мальчишку, но ведомо, что горькая, ведь иначе старший брат не тащил бы его лишь боги знают куда. В самом буквальном смысле.

— Красивое имя.

— А как твоё?.. — осторожно подал голос Цветимир. Родослав обернулся на него, удивившись тому, что он сам заговорил с ней. Она неторопливо продвигалась вперёд по тропе меж колосящихся на лёгком ветру пушистых остьев. Её конь со спокойствием перешагнул мёртвую полуденницу, скорчившуюся без половины того, что сложно было назвать лицом, и тряхнул передней ногой, смахнув с белой шкуры чёрную навью кровь. Цветимир же этого сделать не смог, стал пятиться, закрывать глаза и поджимать пальцы на босых ногах, боясь шагнуть в кровь. Тогда Родославу, идущему впереди него, пришлось ненадолго приподнять его на руки, чтобы перенести через труп, и это совсем небольшое усилие причинило такую боль, что ему мигом сделалось худо.

— Меня зовут Снежа.

Цветимир и Снежа говорили о чем-то ещё, но Родослав не слушал. Он шёл, ноги его двигались сами собою, а к глазам подступала тьма. Ещё пара шагов, сделанных через силу, и тьма заполнила собой всё.

Родослав пришёл в себя, лежа на покрывале под тенью не облетевшего за осень, но пожелтевшего пышного дерева. Почувствовав на спине чьи-то руки, он подорвался было встать, но не смог и остался лежать на животе. Он понял, кто это был, по свернувшейся на земле чёрной косе.

— Больно, — не пожаловался, а просто обозначил он. Он попытался повернуть голову так, чтобы увидеть её, сидевшую над ним и зашивающую его рану, однако в таком положении это оказалось слишком сложным для человечьей, а не совиной шеи.

— Доброе утро, — казалось, она совсем не удивилась его пробуждению, даже не прервавшись, и продолжив стягивать края раны нитью.

— Не доброе.

— Да и не утро. Пара швов осталась, терпи.

И Родослав терпел. Сжал зубы, уткнулся щекой в покрывало, расстеленное на земле, и терпел, не издав ни звука, пока Снежа не закончила. Сходив к коню, что стоял неподалеку и щипал траву, она вытащила из сумы за его седлом отрез обыкновенной тряпицы, которую было не жалко, и перевязала Родослава, который уже сам успел подняться и сесть. Пока она оборачивала ткань будущей повязки вокруг его спины и груди, Родослав заметил её руки — чистые, без единой мозоли и со слегка длинноватыми аккуратными ногтями. И откуда она такая только взялась?

Закончив, она подала ему рубашку, и он стал одеваться.

— И её зашила? — по спине рубашки шли ровные стежки тёмных ниток, хорошо различимых на светло-голубой ткани, вдобавок ещё и отмытой от крови.

— И братца твоего зашила. Щёку и живот его.

Вспомнив о нём, Родослав вскочил на ноги. Вперёд его вопроса, Снежа сразу дала ему ответ:

— Угомонись, не тронула я его.

Как ни странно, но Родослав в этом не сомневался. Она была из тех, в чьём голосе сталь звучит без всякой примеси.

— Но есть то, что тебя огорчит.

Он напрягся.

— Что же?

— Он сдурел.

— Он с рождения такой.

— Нет же. С голоду сдурел.

— Где он? — спросил Родослав быстро, рвано, точно гавкнув. Ему нужно было получить ответ быстрее, чем бы придумалось что-то страшное.

Из-за дерева донеслись шорохи и приглушённое шипение. Он тут же обошёл ствол с обратной стороны и увидел его — привязанного к нему за руки, заведённые Снежей ему за спину, и с тряпкой во рту. Оба его глаза налились чёрной кровью, он шипел и извивался, мочаля кусок тряпки клыками и истекая слюной, как больной бешенством. Именно таким Родослав нашёл Цветимира несколько дней назад в церкви, поедавшим ещё живого мясника Ефима… И напавшим на него самого.

— Цвет… — опешив, тихо позвал он его, едва шевельнув губами. Цветимир увидел его, зарычал и вгрызся в тряпку ещё сильнее, а веревка, стянувшая его запястья, впилась в них до болезненных вмятин, стоило ему дёрнуться в его сторону.

Перед глазами у Родослава была лишь одна картина — та, которую он застал в тот день. Он вспомнил, как чуть не убил Цветимира, когда принял его за обычную безмозглую тварь, не узнав в ожившем мертвеце свою родную кровь… Тут-то его осенило.

— «Родная кровь, значит.»

— Стой! — Снежа оказалась рядом как раз в тот миг, когда Родослав вытащил жёванную тряпку из клыкастого рта. Освободившись, Цветимир мотнул головой и оскалился, обнажив острые зубы во всю их длину. Стянув перевязь с той руки, за которую он укусил его, когда они встретились в церкви, Родослав сам подставил её упыриной пасти. Тот сразу впился в неё. Родослав вздрогнул и поморщился, почувствовав, как клыки вновь разорвали только начавшее заживать место, куда они уже вонзались. Цветимир глотал кровь своего брата оголодавший, жадный. Она заструилась у него по подбородку, стекла к шее, окропила ворот рубахи, но он всё пил и пил, присасываясь к ране как, ненасытная пиявка. Снежа смотрела на это, остановившись чуть поодаль, с полным непониманием во взгляде, но не спешила отрывать ненормального мужика от голодного упыря, ведь было очевидно, что, похоже, он знает, что делает.

Взгляд Цветимира потихоньку прояснялся. Чернота покинула один из его глаз, уступив место привычной синеве, размывшись, как топкая грязь под дождём. Его дыхание успокаивалось, а челюсти слабели и разжимались. Видя, что брат приходит в себя, Родослав убрал свою окровавленную руку из-под его клыков и быстро перевязал. Он сидел перед ним на корточках и с волнением глядел на него, ожидая его пробуждения.

— Всё хорошо, брат, — прошептал он ему и погладил по плечу, зная, что Цветимир испугается крови, когда разум вернётся к нему. Так и произошло. Юноша огляделся и уставился на старшего с таким страхом, какой мог быть присущ только лишь человеку, не упырю.

— Роденька… — всхлипнул он, и Родослав быстро обнял его, прижав и позволив спрятать плач у себя в плече, — Прости меня, Роденька!.. — его затрясло от того, что он понял, что только что сделал не по своей воле.

— Всё хорошо, — повторил Родослав, сам с трудом веря своим словам. Хорошо было, когда Цветимир не был жестоко убит, когда пил парное молоко, а не высасывал кровь из жил, и когда плакал, находя в траве кузнечика с оторванной лапкой, а не от ужаса перед тем, кем он стал.

Родослав поднял взгляд на Снежу. Поняв, что от неё было нужно, она подошла и распутала веревку, что удерживала Цветимира, и он прильнул к брату, как делал это всегда, когда ему было плохо, страшно или отчего-то горько и больно. Вскоре он успокоился и обмяк. Юноша держал глаза открытыми вяло, с трудом, и тихо посапывал, когда плач сморил его и он уснул в руках у Родослава. Не решившись побеспокоить брата, тот осторожно осел вниз и развернулся так, чтобы боком опереться о дерево. Мужчина тяжело вздохнул и, ощутив на себе взгляд Снежи, сказал ей:

— Пусть отдохнёт.

Она кивнула и, ненадолго отойдя, вернулась с покрывалом, отряхнула его и накрыла Цветимира. Этот жест удивил Родослава, он поблагодарил её за заботу и получше укутал его, поправив край, ниспавший с плеча.

Только сейчас Родослав заметил, что уже вечерело. Солнце ползло к горизонту, и его свет, запятнанный тенями облаков и деревами вдали, стелился по округе отблесками янтаря, нашедшего блик, чтобы отразить. Вверху мерно шуршала листва, и Родославу подумалось, как бы благ был сей момент, если бы не то, во что превратились их жизни после Велесовой ночи.

Снежа села рядом. Она посмотрела на тихо спящего Цветимира, а затем хмыкнула:

— Надо же.

Родослав промолчал, ведь действительно — надо же.

— Он называл тебя Родей. Твоё полное имя Родимир?

— Родослав.

— Думаю, у тебя бы нашёлся не славный, но не скучный рассказ, Родослав, — она кивнула на Цветимира. Родославу не хотелось вспоминать, снова разорять это осиное гнездо у себя в памяти, что и без того разжужжалось, но Снежа сделала для них слишком много, чтобы не рассказать ей. И, как бы Родослав не противился этому, его тянуло к ней, первому, и не обязательно, что не последнему человеку, который повстречался ему после того, как прошлая жизнь была оставлена позади в угоду нехоженным тропам. Он спросил лишь:

— Ты видела?

— Скажешь — что и скажу: видела или не видела.

— Что на мне креста нет.

— Видела. Его и на мне нет.

Он ошарашенно взглянул на неё. Стоило покинуть село, как ему встретился Ратибор, затем ведьма и теперь она. Впрочем, разве дозволено бы было православной женщине скакать верхом и сносить боевым цепом головы чудищам? Нет, сидела бы дома, рожала детей, варила борщи и ползала бы у образов в молитве, похожей на блеянье.

— Мы с братом были единственными, кто не верил в нового бога среди односельчан. Нас всегда не жаловали, и когда началось всё это, убили его, пока меня не было рядом. Решили, что это мы накликали нечистую силу. Истязали его, а потом убили, но когда я вернулся, мёртвыми были все, кроме него. Тогда он был таким же диким, укусил меня и прозрел. Всё село пережрал, крови напился, а прозрел только после моей. Стало быть, родная потому что кровь.