- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Дарья Даниленко Тени Ефремовки
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Я нашёл её сегодня. Она лежала в подвале. Я принёс её, чтобы посмотреть. Это японский. Я договорился с переводчиком, он приедет завтра.
Я подошёл ближе. Иероглифы были древними, почти стёртыми, но в них чувствовалась сила. Та же сила, что я видел в глазах старого японца в Эхо.
— Я должен понять, что там написано, — сказал я.
— Завтра узнаешь, — ответил дедушка.
Но я уже знал: я прочитаю их раньше. Я вернусь в Эхо и попрошу его сказать мне. Или найду другой способ.
Потому что я уже не мог ждать. Эхо позвало меня. И я должен был ответить.
Переводчик приехал на следующий день.
Это был пожилой мужчина с седыми усами, в очках с толстыми линзами. Он долго рассматривал балку, водил пальцем по иероглифам, что-то бормотал на японском. Я сидел рядом, смотрел на его руки, на дерево, на эти древние знаки, которые пролежали в подвале больше полувека.
— Здесь написано, — сказал переводчик наконец, — «Я не жалею, что строил этот дом. Я жалею, что не увидел, как он зазвучит».
Я стоял и смотрел на балку. И вдруг понял, что мне сильно грустно, прям каждая клеточка наполнилась тоской и грустью. От того, что этот человек, умерший на чужбине, так и не услышал музыки, ради которой он, возможно, и жил. От того, что его тоска стала камнем, а камень стал стеной, а стена стала “домом”, в котором я вырос.
Дедушка молчал. Он смотрел на балку, потом на меня, потом снова на балку.
— Он ждал, — сказал я. — Он ждал, когда услышит тут музыку и песни. Ему было важно знать, что все не зря.
Дедушка долго не отвечал. Он подошёл к центру сцены, присел на корточки и провел рукой по доскам. Я знал это место — центр сцены, где звук был самым чистым. Дедушка часто говорил: «Здесь акустика лучше всего. Стоишь в этой точке — и голос летит в зал, как птица. Никакой микрофон не нужен».
— Я знаю, что сделать, — сказал он наконец. — Мы встроим эту балку под сцену. Прямо сюда, в центр. Там, где звук самый сильный. Пусть он будет частью этого места. Пусть он почувствует, как его детище наконец зазвучит.
— Но это же просто дерево, — сказал я. — Он не услышит.
— Услышит, — ответил дедушка. — Если мы будем играть. Если мы будем петь. Если мы будем жить здесь. Он услышит.
Мы работали всю ночь. Дедушка нашёл инструменты, вырезал в досках сцены аккуратное углубление, вложил туда балку и закрепил её так, чтобы она стала частью конструкции. Когда он закончил, он встал, отряхнул руки и посмотрел на меня.
— Теперь он здесь, — сказал он. — В самом сердце сцены. Там, где звук рождается.
Я подошёл к тому месту. Провёл рукой по доскам — они были тёплыми, живыми. Я чувствовал под ними дерево, которое помнило руки японского пленного. Его тоску. Его надежду.
С тех пор я стал садиться именно здесь. В центре сцены, на то самое место, где под досками лежала балка с иероглифом. Я клал ладонь на доски, чувствовал тепло, которое шло от них, закрывал глаза — и входил в Эхо.
Это стало моим ритуалом. Моей дверью.
Каждый раз, когда я касался этого места, я слышал его голос. Он звал меня. Он ждал. И я возвращался снова и снова.
Прошли годы. Дедушка ушёл из жизни, когда мне было четырнадцать лет. ДК опустел, но я оставался. Я садился в центр сцены, клал руку на теплые доски и входил в Эхо.
В Эхо я видел тени, я говорил с ними, я слушал их истории. Но я не мог им помочь. Я не знал, как. Они повторяли мне одно слово: «Отпустить». Но я не понимал, что это значит. Как отпустить тех, кто уже мёртв? Как дать им покой, если они сами не знают, чего хотят?
Я ждал других. Тех, кто тоже слышит. Тех, кто тоже чувствует. По ночам, когда село засыпало, я сидел на сцене и вслушивался в тишину. Я слышал голоса, но не мог разобрать слов.
А потом — в одну из таких ночей — мир взорвался.
Не звуком — светом. Не ударом — криком.
Я сидел в центре сцены, положив ладонь на теплые доски, и вдруг почувствовал, как воздух вокруг меня становится плотнее. Как тишина начинает гудеть, как будто кто-то настраивает огромный инструмент. Я поднял голову — и увидел, что конец сцены, который всегда был пустым, начал меняться. Там, где раньше была только серая дымка, появился свет. Ослепительный, живой, горячий. Он пульсировал, расширялся, заполнял собой всё пространство.
Я вскочил на ноги, не понимая, что происходит. Сердце колотилось где-то в горле. Гул нарастал, и я чувствовал, как он проходит сквозь меня, как он касается каждой частицы моего тела.
Свет становился ярче, а потом — он начал принимать форму. Я видел, как из этого света проступает что-то новое. Что-то, чего здесь никогда не было.
Занавес.
Тяжёлый, бордовый, с золотыми нитями, которые переливались и искрились. Он занимал пространство там, где раньше была только пустота. Он рос, ширился, и я видел, как он касается невидимых стен, как он обрамляет собой выход из Эхо.
Он остался.
Не исчез, не растворился — он остался. Как новый предмет, как новое явление в этом мире, которого не было раньше. И я понял — что-то изменилось. Навсегда.
А потом — в центре этого занавеса, прямо на его фоне, я увидел силуэты.
Девочка стояла, вцепившись пальцами в бархат. Её руки дрожали, но она держалась крепко. Волосы у неё были растрепанными, свет падал на её лицо, и я видел его — испуганное, но живое. Рядом с ней стоял мальчик. Он был ниже её на целую голову, с темными волосами, которые падали на глаза. Он не держался за занавес — он держался за неё. Его рука лежала на её плече, и я видел, как она сжимается, как он пытается удержать ее, не дать ей упасть.
Я застыл. Я не мог пошевелиться. Я смотрел на них и не мог дышать.
А потом — хлопок. Громкий, оглушительный, как выстрел. Девочка вздрогнула, мальчик крепче сжал её плечо, и они исчезли.
Но занавес остался.
Он остался висеть там, на краю бесконечной сцены, колыхаясь, как будто кто-то только что прошёл сквозь него. Бордовый, тяжёлый, с золотыми нитями, которые еще искрились.
Эхо пошло волнами. Я чувствовал, как они проходят сквозь меня — как дрожь. Тени, которые всегда двигались в своём вечном ритме, замерли. Все они повернулись туда, где теперь висел занавес. Они смотрели на него. И они перестали отвечать мне.
— Что происходит? — прошептал я.
Но тени молчали. Они смотрели туда, где только что была она. И в этом взгляде я читал надежду.
— Отпустить, — прошептал кто-то рядом.
Я обернулся. Элла— старая скрипачка с прозрачными пальцами — стояла рядом. Она смотрела на пустой занавес, и её не-глаза светились.
— Отпустить, — повторила она.
— Кто? — спросил я.
— Не знаю, — ответила Анна Петровна. — Но она знает. Я чувствую это. Мы все чувствуем.
Она растворилась. Я остался один, но в голове продолжало звучать:
«Отпустить отпустить отпустить»
И я понял: она — та, кто сможет это сделать. Та, кто знает, как освободить их всех. Девочка, которая держалась за занавес. Та, кого я должен найти.
Я сел на краешек сцены, прямо у подножия нового занавеса, и закрыл глаза. Я ждал. Я знал — она вернётся. Прошло много дней и ночей. Я приходил в эту тишину, но она уже не казалась мне мертвой, она замерла в ожидании.
И однажды — она пришла.
Глава 4
Вокруг меня была пустота. Такая, знаете, тягучая. Она засасывает тебя, словно заливается в горло, растекаясь по внутренностям. Она была живой. Я чувствовала, как она касается моего лица, моих рук, моей кожи. Как она дышит вместе со мной — сначала часто, потом спокойнее. Мы задышали одинаково, и пульсация вокруг меня сменилась ровным покачиванием.
Я лежала на чём-то тёплом, чуть шершавом. Доски. Я чувствовала их пальцами, проводила по ним, и они отзывались на моё прикосновение — чуть скрипели, чуть прогибались, как будто я касалась не дерева, а живой ткани. Я не знала, сколько прошло времени. Секунда? Минута? Вечность? Время растекалось вокруг, вибрируя в голове, звеня тишиной.
Я хотела открыть глаза, но боялась того, что могла увидеть. Точнее — не увидеть. Потому что если пустота растеклась по всему вокруг, то и здесь пусто, и я зря сюда пришла.
Где-то рядом — далеко или близко, я не могла понять — раздавался звук. Шаги? Дыхание? Или просто воздух двигался, когда кто-то дышал? Может, это просто моё дыхание дошло до края и эхом вернулось ко мне? Как же сложно всё это чувствовать одновременно.
Я кажется понимала своего братика. Ведь однажды мама пыталась мне объяснить, что он чувствует и как видит мир. Она засунула меня в кинестетический мешок, сказала идти и при этом с каждым шагом плотнее затягивала его. Это было так сложно — когда что-то на тебя давит, шелестит, сковывает и одновременно прикасается ко всему телу. При этом она отдавала мне команды: налево-направо, повернись, иди вперёд, два шага назад, подними ногу. Короче, это было очень сложно, с учётом всех факторов. Я устала ужасно минут за пятнадцать. А мой брат так живет все время. Я уперлась руками и села.
Подумав немного, я решила, что просидеть так тут всё время не получится. Тем более я не понимала: в своём мире я есть или нет? Там я тоже сейчас сижу зажмурившись на сцене или я исчезаю? Вот весело-то выглядит, если я сижу сейчас, смешная такая, около занавеса на пятой точке. А слышу ли я то, что происходит в моем мире? Я сосредоточилась, пытаясь услышать что-то, и вдруг услышала отдаленный смех ребят. Я рывком запрокинула голову вверх и с силой открыла глаза. Пустота залилась и в глаза тоже.
Надо мной была бесконечность. Первое, что пришло мне на ум, когда я открыла глаза, — именно Бесконечность. Мало кто понимает это слово, его же невозможно представить, а тут вот она… Бесконечность. Не небо, не потолок, не звёзды. Что-то другое. Она была похожа на воду, которая течет вверх, только очень медленно. И в этой воде плавали огоньки — маленькие, золотые, тусклые. Они двигались в такт чему-то, чего я не слышала, но что чувствовала — ритм, музыку? Я не могла понять, что это, но я знала: это точно звучит, поет что ли. Слишком тёплое. Слишком мелодичное.
Этот танец огоньков заворожил меня, я словно пыталась понять, какую мелодию они танцуют. А они её явно танцевали. У них был ритм, я его чувствовала. Смех друзей эхом прокатился в голове. Я понимала, что у меня не так много времени, надо спешить. Тихонько опустила голову — ведь каждое движение таким ветром отдавалось в голове, словно ты всё время двигаешься слишком быстро, как будто режешь воздух вокруг себя.
Вокруг была сцена. Она не имела края, уходила в серую дымку, вдаль. Кажется, я видела ее край, но всё было так туманно, смазано, словно обрыв, который уходит в горизонт, и непонятно, есть ли там конец или нет. Сцена была пустой — но не мертвой. В воздухе висели пылинки, золотые и серебряные, и они кружились в странном танце, который не подчинялся никаким законам физики. Я смотрела на них, и мне казалось, что я слышу их — тихий, почти неслышный звон. Как будто кто-то играл на самых высоких нотах рояля, вываливаясь за октавы, которые слышат только те, кто умеет слушать тишину.
Я заметила, что свет здесь странный. Он не падал сверху — он струился отовсюду, просачивался сквозь воздух, сквозь доски. Я подняла руку и посмотрела на неё — свет струился и через меня, он прямо исходил от моей кожи. Свет был серебристым, как лунный, но более тёплым, почти золотым. Я чувствовала, как фотоны бегут из меня, ощущала такое лёгкое щекотание и покалывание. Интересное ощущение, словно ты распадаешься на атомы. Они из тебя убегают. Забавно так.
Завороженная всем, что я видела, со стороны я, наверное, выглядела как сумасшедшая. С глупым выражением лица разглядывала всё вокруг себя и себя тоже. Я стала оглядываться по сторонам. И только тогда я увидела его.
Он сидел на краю сцены, свесив ноги в бездну. Он не был похож на тени, которых я видела в прошлый раз. Он был как я — светился изнутри. Его лицо было смуглым, волосы — тёмными, почти чёрными. Он внимательно смотрел на меня, его глаза светились мягким светом, обозначая направление, в котором он смотрит. Фотоны и его тоже покидали, из-за чего я и сделала вывод, что он тоже тут «гость».
Мы встретились глазами, давая понять, что мы видим друг друга. Я встала. Молодой человек тоже встал. Он был достаточно высокого роста. Одет был просто: старая футболка, джинсы, кеды. Казался обычным мальчишкой, лет пятнадцати-шестнадцати. Уверенным шагом он двинулся в мою сторону, и я почувствовала, как воздух, который он «разрезает» своими движениями, свистит у меня в ушах. Мне даже показалось, что на меня начал давить этот поток воздуха, я даже немного отступила назад.
Я заметила, как он ступает — он не наступал на доски, он как будто слегка касался их. Сцена под ним чуть прогибалась раньше, чем его кеды касались досок. Как же это завораживает. Да всё тут завораживает.
Он остановился в нескольких шагах от меня, не приближаясь.
— Ты пришла, — сказал он. Голос его был тихим, но я слышала его отчётливо, как будто он говорил не в уши, а прямо в мою голову. Он звучал внутри меня, как эхо собственных мыслей.
Я хотела сказать что-то, но не могла. Я просто смотрела на него. Говорить было страшно. Если его слова таким эхом отдавались у меня в голове, то что будет с моей речью?
— Ты, наверное, испугалась, — сказал он, и в его голосе появилась легкая, почти незаметная улыбка. — Я тоже испугался, когда впервые сюда попал. Это нормально. Надо заговорить. — Его улыбка стала такая, с издевкой.
Я открыла рот и шёпотом, почти беззвучно, произнесла:
— Привет.
Голос прозвучал так неожиданно громко и так четко, что я аж вздрогнула.
«Гость» улыбнулся и продолжил:
— Меня зовут Тимур, — сказал он. — Я такой же, как ты. Я тоже вхожу в это место.
Он посмотрел вниз, на доски под ногами.
— В моём ДК вход в Эхо — это сцена. Самая середина. Там, где акустика лучше всего. Где звук рождается и никуда не уходит. Там я касаюсь досок — и проваливаюсь сюда.
Он присел и провёл рукой по доскам, и они чуть вздохнули под его ладонью.
— Я Алиса, — опять шёпотом произнесла я, но голос снова прозвучал громко и даже вызывающе как-то.
Тимур улыбнулся.
— У тебя не получится шептать. Мы тут с тобой живые, так сказать, даже наше присутствие «звенит», а уж голос, как бы тихо ты ни шептала, разносится по всему пространству сразу, — с ухмылкой произнёс он. — Я по собственному опыту говорю.
Он положил руку на сердце в таком театрально-демонстративном жесте. Я улыбнулась. Люблю этот театр мальчишеского позерства.
— Почти всё, что ты думала, пока приходила в себя, я слышал, — сказал он, наклонившись ко мне ближе. — Поэтому я и не подходил — давал тебе время осознать и прийти в себя.
Ой. Я залилась краской. Про театр это я зря.
Тимур в подтверждение кивнул.
— А почему я тебя не слышу? — спросила я.
Тимур улыбнулся, и я услышала его голос, но его губы не двигались.
— Слышала, просто внимания не обратила. А потом, когда заходишь сюда определённое количество раз, научишься быть «пустой».
Я выпучила глаза. Обалдеть. Даже так?! Я могу слышать тут мысли.
Тимур кивнул.
— А тут — это где? — спросила я, оглядываясь по сторонам.
Тимур улыбнулся такой улыбкой, от которой у меня внутри что-то дрогнуло, и я услышала его голос прямо у себя в голове:
«А тут — Эхо».
Его лицо стало таким серьезным, если бы была бабочка, мне кажется он бы ее поправил. Видно готовился человек, наверное репетировал. Он опустил глаза на меня и сурово посмотрел.
— Ты же помнишь, да? Я слышу! - смеясь проговорил он - Да, я готовился!
Он сделал паузу и посмотрел куда-то поверх меня, как будто видел что - то, чего я ещё не могла разглядеть. Потом перевёл взгляд на меня, и в нем мелькнула странная смесь тепла и стальной серьезности, которая делала его старше своих лет.
— Представь себе, что однажды ты сказала что-то очень важное человеку, которого любишь. А он не услышал. Или ты не успела сказать. И эти слова, они не умерли. Они застряли где-то между тобой и ним. Висят в воздухе. Ждут. — Он развел руками, как будто показывал невидимую стену. — Так и здесь. Только здесь — целый мир таких несказанных слов. Неспетых песен. Не сделанных шагов. Это мир тех, кто не успел.
Он снова замолчал, и воздух вокруг нас, казалось, сгустился, впитывая его слова.
— Воин, который пел сыну, не успел допеть. Он пел колыбельную, своему новорожденному сыну, на улице перед костром, пока его жена отдыхала в доме и стрела прилетела ему в спину. Последняя нота вышла из его уст, но не долетела до уха сына, понимаешь? Она осталась между ним и его мальчиком. И разрослась… Стала... этим. Миром, где все застревает. Где каждый голос, каждая недосказанная фраза, каждая мечта, которая не сбылась, продолжает жить. Но не как мы — а как эхо. У этого нет лиц. Нет имён. Это похоже на человека, ну на того, кто не доделал, понимаешь? Как его дух, душа, частичка души - незнаю как правильно объяснить. В общем выглядит как человек, но это действие, которое не доделали.
Он подошёл чуть ближе, и я почувствовала, как от него исходит тепло — физическое. Его присутствие само по себе было живым и пульсировало в такт этому странному миру.
— А ты, Алиса, — сказал он, и в голосе его вдруг появилась такая мягкость, что я даже растерялась, — ты не просто слышишь. Ты странным образом разбудила их. В прошлый раз, когда ты тут появилась, в Эхо все просто взорвалось. Грохот стоял такой, что тени проснулись. Раньше я их просто слышал, а в тот раз, они со мной заговорили.
Он сделал шаг в сторону, показывая рукой на сцену, которая уходила в бесконечность.
— Присмотрись - менторски произнес он
Я перевела взгляд туда, куда он показывал. И сначала ничего не увидела. Только воздух, только мерцание, только пустоту, которая казалась живой. А потом я начала различать.
Они были повсюду.
Сначала я увидела их краем глаза — как будто они не хотели, чтобы я смотрела прямо. Как будто боялись, что если я увижу их слишком отчетливо, они исчезнут. Но я продолжала смотреть.
И они начали проявляться.
Мальчик с карандашом.
Он стоял на коленях в центре сцены, низко опустив голову. В руке у него был карандаш — старый, стертый, с обгрызенным концом. Он водил им по воздуху, и за ним оставались линии. Тонкие, серебристые, дрожащие. Они складывались в очертания дома. Крыши. Окна. Дыма над трубой. А потом —распадались, рассыпались, как песок. Мальчик не останавливался. Он просто начинал снова. Те же движения. Та же крыша. Те же окна. Тот же дым, который исчезал, не успев родиться.
— Он рисует свой дом, — тихо сказал Тимур. — Он не успел его нарисовать. И теперь рисует, наверное, вечность.
Я смотрела на мальчика и вдруг услышала… - мысль. Тонкую, почти невесомую, как те линии, которые он рисовал.
«Я должен нарисовать домик... Мама будет рада...»
Я вздрогнула. Тимур заметил.
— Ты слышишь их? — спросил он.
— Да, — прошептала я. — Я слышу его.
— Всегда, только так, — сказал Тимур. — Они не говорят вслух. Но они думают. И их мысли звучат здесь, как фон.
Я перевела взгляд на балерину. Она стояла на одной ноге, руки подняты в третьей позиции. Белая пачка, чуть пожелтевшая от времени, старые пуанты со стертыми пятаками. Она ждала.
Я прислушалась.
«Я готова... Надо танцевать... Так хочется есть... доченька тут в зале…. станцую для неё, как раз заработаю немного хлеба...»
У меня перехватило дыхание. Она ждала не просто музыки. Она ждала возможности заработать на хлеб для своей дочери. Она танцевала для неё.
— Они все такие? — спросила я.
— Они все помнят свои последние минуты, — ответил Тимур. — И они думают о том, что не успели. Каждый раз. Одни и те же мысли. Одни и те же желания.
Старая скрипачка сидела на краю сцены. Водила смычком по скрипке без струн.
«Еще раз... Сыграю хорошо, наконец - то заметят... Не подведу... Мои пальцы помнят...»
Парень с гитарой пытался ударить по струнам, но его тряпичные пальцы соскальзывали.
«Ну же... давай... один аккорд... я смогу... я должен успеть...»
Девушка перед зеркалом смотрела на свои несуществующие руки.
«Где же они... я же видела их... я же помню, как они двигались... я должна быть актрисой... я должна...»
Я смотрела на них, и мне хотелось плакать. Они все были здесь, в этом странном мире, и они продолжали делать то, что не успели. Снова и снова. Бесконечно.
— У них нет лиц, — сказала я. — Почему?
— Потому что они не рассказали свою историю, — ответил Тимур. — Пока ты не расскажешь, кто ты, у тебя нет лица. Ты просто тень.
Я перевела взгляд в самый конец сцены. Там, в глубине, за всеми тенями, стоял человек. Он был другим. У него было лицо. Морщинистое, старое, с глубокими глазами. Он стоял неподвижно и смотрел на нас.
— Кто это? — спросила я.
Тимур проследил за моим взглядом. И я увидела, как его лицо меняется. В его взгляде появилась теплота, такая родственная.
— Это мой, — сказал Тимур тихо. — Японец. Тот самый, который построил мой ДК. Тот, кто вложил в стены свою тоску. Он рассказал мне свою историю. Он знает, кто он. Поэтому у него есть лицо. Он меня позвал и показал Эхо.
— И он не ушел? — спросила я.
— Нет, — ответил Тимур. — Он рассказал свою историю мне. Но он всё ещё ждёт.Я не понимаю чего. Мы разговаривали много, он сказал, что ему нужно чтобы его песни допели. Я пел на сцене в своем ДК много песен, чувствовал что он приходит, но не уходит из Эхо. Не освобождается.
Я смотрела на старого японца, и он смотрел на меня. Он был одним из них. Но он был другим. Более живым и менее пугающим, но от него все равно исходило, что - то гнетущее.
Меня как холодом окатило, я поняла, что я не вижу кое - кого. Я лихорадочно, стала искать глазами, в огромном количестве теней, ту самую тень.
Тимур заметил мое волнение и кажется понял, взял меня за руку и сделал несколько шагов в толпу теней. По моей спине пробежал холод. Мне было так страшно к ним приближаться. Мы прошли пару метров и Тимур указал пальцем в сторону, где туман был гуще всего.
Я повернулась в ту сторону. Она стояла там, в глубине сцены, в своей косынке и гимнастерке, она тоже была другой. У неё тоже было лицо.
— А Клава? — спросила я. — Почему у неё есть лицо?
Как только я произнесла её имя вслух, она тут же подняла голову и уставилась на меня. Её глаза — серые, прозрачные, полные слез и надежды — вцепились в меня, как будто я была единственным светом в этой бесконечной тьме.
— Она не рассказывала свою историю, — ответил Тимур. — Но она назвала своё имя. Она откликнулась на твой голос. Когда ты назвала её по имени — она стала собой. Она знает, кто она. Она ждет тебя.
Голос Клавы — не слова, не звуки, а само её присутствие — потянуло меня внутрь, как воронка, которая засасывает на дно. Я перестала чувствовать доски под ногами. Перестала чувствовать воздух, который касался моей кожи. Я перестала чувствовать себя.
Она стояла в глубине сцены, и её глаза тянули меня. И я шла. Не делая шагов. Я просто текла к ней, как вода, перетекала в неё.
Звуки вернулись. Сначала далёкие, как будто из-под воды. Потом — громче, отчетливее. Гул самолётов. Свист падающей бомбы. Крик. Плач. Она сидела у разбитой пушки, сжимала сумку с красным крестом, и её губы шевелились, повторяя одни и те же слова: «Я ещё… не жила… Я ещё, ребята, не жила…»
Я хотела ответить. Я хотела сказать ей, что я здесь, что я слышу её, что я пришла. Но голос исчез. Вместо слов из меня вырывался только воздух, холодный и пустой. Я снова стала той девочкой на репеттиции. Той, которая не могла дышать. Той, которую затягивало и не отпускало. Я падала. Я не знала, куда. Вниз. Вглубь. В глаза Клавы, которые становились всё больше, всё ближе, всё темнее, пока не стали всем.
И вдруг — рывок. Резкий, грубый, как удар тока. Меня дернули назад, и я почувствовала, как кто-то сжал моё запястье с такой силой, что пальцы онемели.
Мир перевернулся. Серая дымка Эхо качнулось, как вода в стакане, который кто-то резко толкнул. Картинка смазалась, разорвалась на тысячи осколков — и снова собралась. Но уже по-другому.
Я стояла на коленях. Передо мной был Тимур. Он держал меня за руку, и его лицо было бледным, как у человека, который только что видел, как кто-то проваливается в ледяную воду. Он тяжело дышал, и я видела, как дрожат его пальцы.
— Ты в порядке?! — спросил он. Голос его звучал резко, почти грубо, но я слышала в нём страх. — Алиса! Ты слышишь меня?
Я хотела ответить, но не могла. Я открыла рот, и из горла вырвался только хрип. Воздух казался густым, как патока, и я не могла вдохнуть.
— С ней всё будет…., — раздался голос.
Я подняла голову. Рядом с Тимуром стоял он. Старый японец. Тот самый, который «его». Тот, у кого было лицо. Теперь оно было встревоженным. Глубокие морщины на лбу собрались в складки, глаза — черные, живые, мудрые — смотрели на меня с такой тревогой, что у меня сжалось сердце. Он был не как тени. Он был настоящим. Он стоял на сцене, и его руки — старые, с узловатыми пальцами — были сжаты в кулаки.