Щигорцов Владимирович Данила Родинка

Глава 10

Я захожу в кабинет Дока.

Нет, не так.

Я вбегаю в кабинет Дока, с размаху толкнув дверь плечом. Она со звоном ударяется о стену, и вешалка у входа с глухим стуком падает на пол, но я даже не оборачиваюсь. Док сидит за своим столом, подняв голову от блокнота, и смотрит на меня поверх очков. В его взгляде — ни удивления, ни испуга, только усталое спокойствие.

— Добрый вечер, Марк. Вы опаздываете, — произносит он ровно, как будто ничего не случилось.

— Но сегодня не мой день! — выкрикиваю я, чувствуя, как пальцы сжимаются в кулаки.

— Как это? Сегодня же четверг. У вас приём по расписанию.

Чего? Четверг? Я замираю, пытаясь переварить. Ведь я только что был у него… или нет? В голове — каша. Воспоминания налезают друг на друга, как мокрые листы бумаги, которые невозможно разделить.

Я не могу осознать происходящее. Мне кажется, что он играет со мной в какую-то жестокую игру. И брат, и Мари— все они будто заодно. Сговорились и наблюдают, как я мечусь в этой клетке, не давая ни единой подсказки.

— Присаживайтесь, Марк, — Док жестом указывает на знакомое кресло, — и рассказывайте, что снилось вам вчера.

Я не сажусь. Я делаю шаг вперёд и останавливаюсь прямо перед его столом, почти нависая над ним. Горло пересохло, но слова рвутся наружу.

— Почему вы просите меня рассказывать о снах, но ни разу не даёте прямого ответа? — голос срывается на хрип. — Зачем вы водите меня за нос? Эти вопросы о Мари, о зависимостях и снах — как они связаны? В чём их грёбаный смысл?

Док спокойно откидывается на спинку стула и складывает руки на груди.

— Я составляю ваш внутренний мир, для себя. Чтобы понять, что происходит у вас в голове.

— Да вы просто морочите мне голову! — я уже не говорю, я кричу. — Я прихожу к вам, рассказываю всякую чушь, а вы только записываете и молчите!

— Марк, — его голос становится твёрже, — у вас тяжёлая форма депрессии. Мы это уже обсуждали.

— Это чёртовы слова моего брата, которые он взял из своей головы! — я стучу кулаком по столу, и планшетка подпрыгивает на стеклянной поверхности. — Вы даже не ставили мне диагноз!

— Что вы такое говорите? — Док приподнимает бровь, и в его глазах мелькает тень удивления.

Я перевожу дыхание и выдавливаю из себя вопрос, который жжёт изнутри:

— Какие витамины вы мне прописывали? Мой брат сказал, что я должен их пить, но я никогда не видел никаких рецептов!

Док на мгновение замирает. Его взгляд бегает по столу, он машинально тянется к планшету, потом к блокноту, словно что-то ищет. Его пальцы слегка подрагивают. Я замечаю эту паузу, и внутри всё переворачивается.

— Нет! — выкрикиваю я. — Вы только что пытались вспомнить! Вы не знаете, что мне прописывать! Вы просто делаете вид, что лечите меня!

Док медленно поднимает на меня глаза. В них больше нет привычного спокойствия — только усталость и какая-то щемящая жалость.

— Марк, — говорит он тихо, почти шёпотом, — вы лечитесь уже полтора года. Антипсихотики и стабилизаторы настроения. Ваш брат приносил их сюда каждый месяц, последние полтора года. Вы просто не помните.

Полтора года.

Я смотрю на Дока, на его серьёзное лицо, на его руки, сжимающие ручку, и не узнаю его. Он кажется мне чужим, будто я вижу его в первый раз. Или в тысячный.

— Нет… — шепчу я, чувствуя, как ноги становятся ватными. — Этого не может быть.

— Марк, вам нужна помощь. Реальная помощь.

Я резко разворачиваюсь и выбегаю из кабинета, толкнув дверь уже ногой.

Глава 11

Гудок.

Гудок.

Гудок.

Я сжимаю телефон в потной ладони, чувствуя, как пластик нагревается от пальцев. В ушах — только монотонные гудки, которые кажутся бесконечными. Я уже хочу сбросить, но вдруг — щелчок, и в трубке раздаётся голос. Тот самый голос, который я так хочу слышать и одновременно боюсь.

— Алло? — голос Мари звучит удивлённо, будто она не ожидала моего звонка.

— Алло, Мари! — выдыхаю я, чувствуя, как сердце колотится о рёбра.

— Да? Что случилось, Марк? — в её голосе появляется настороженность.

— Нам нужно срочно встретиться, — говорю я, и слова вылетают быстрее, чем я успеваю их обдумать.

— Ну, я могу приехать завтра, — отвечает она спокойно, но я слышу в этом спокойствии отстранённость.

— Нет! Давай я приеду к тебе сейчас! — перебиваю я, чувствуя, как внутри закипает паника.

На мгновение она замолкает, и я слышу только её дыхание. Затем её голос становится твёрже:

— Тебе нельзя ко мне.

— Это ещё почему? — я почти кричу, хотя сам не понимаю, откуда берётся этот гнев.

— Мой отец ненавидит тебя после того случая, — говорит она тихо, почти шёпотом.

После того случая.

Я замираю. В голове — пустота. Какой ещё случай? Я пытаюсь перебрать воспоминания, но они рассыпаются, как старые фотографии, которые нельзя склеить. Я не помню никакого случая. Я вообще почти ничего не помню из того, что было до этих дней. И от этого становится страшно — не просто пусто, а по-настоящему жутко.

— Мари, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — я не понимаю, о чём ты. Какой случай? Что произошло?

Она молчит, и это молчание длится слишком долго. Когда она наконец отвечает, её голос звучит устало и обречённо:

— Марк, прости. Я не могу сейчас говорить. Тебе нужно лечиться. Обратись к Доку, он знает.

— Док? — я чувствую, как внутри поднимается волна гнева. — Опять Док? Вы все сговорились! Брат, ты, Док — вы просто хотите запереть меня!

— Ты сам себя запер, Марк, — тихо говорит она, и в этих словах звучит такая боль, что я на мгновение теряю дар речи.

Глава 12

Я стою под балконом. Вокруг меня — серые панельные дома, мокрые от дождя, их стены кажутся ещё более унылыми, чем обычно. Дождь хлещет в лицо, холодные капли проникают за воротник куртки, и я вынужден прикрываться рукой, чтобы избавиться от этого неприятного ощущения. В ушах — наушники, из которых льётся русский андеграунд-рэп: тягучие биты и хриплые голоса идеально вписываются в эту серую, сырую атмосферу, передавая ту самую настоящую русскую жизнь, где надежда всегда на грани с отчаянием.

Я жду Мари. Она должна прийти и, возможно, попытаться привести меня в норму — вернуть меня из той пропасти, в которую я проваливаюсь с каждым днём. Когда я поднимаю руки, чтобы поправить капюшон, я замечаю, что они трясутся — мелко, нервно, как у наркомана в ломке. Я не понимаю, что происходит. Может быть, мой мозг окончательно сошёл с рельсов и посылает мне сигналы, которые я не могу расшифровать. Еле-еле убрав руки в карманы, я нащупываю мятую пачку сигарет. Достаю одну, вставляю её в зубы, затем нахожу металлическую бензиновую зажигалку. Пытаюсь поджечь — но на улице слишком сыро, ветер задувает пламя, и сигарета не загорается. Я бросаю её на мокрый асфальт и со злостью растаптываю подошвой кроссовка.

В этот момент я замечаю Мари. Она, прикрывая голову курткой, быстро перебегает через дорогу и направляется ко мне, под навес балкона. Её волосы сразу намокают, пряди прилипают ко лбу. Она подбегает и тянет руки, чтобы обнять меня. Я решаю действовать — прижимаю её к себе и целую.

Неловко.

Секунда.

Она отстраняется, делает шаг назад. В её глазах — растерянность.

— Что происходит, Марк? — спрашивает она, и голос её дрожит.

— Прости! Я начинаю сходить с ума, — выдыхаю я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Почему ты так говоришь? — она смотрит на меня с тревогой.

— Я не понимаю, что происходит вокруг, — говорю я, и каждое слово даётся с трудом.

Она опускает взгляд в пол, потом снова поднимает глаза — они краснеют, и я вижу, что вот-вот польются слёзы. Я протягиваю руки, чтобы прижать её к себе, но она снова отступает на шаг.

— Скажи… Что происходит? — спрашиваю я её, чувствуя, как голос срывается. — Ты знаешь?

— Марк, — говорит она медленно, — ты перестал пить таблетки?

— И ты туда же! — в гневе я резко разворачиваюсь и начинаю ходить под дождём, не замечая, как вода заливает лицо, как капли смешиваются со слезами, которых я не хочу признавать. Дождь пробивает меня насквозь, превращает в воду. Я становлюсь частью дождя — таким же серым, холодным и бесконечным.

Глава 13

Внезапно Мари подходит сзади и хватает меня за руку — её пальцы холодные и мокрые. Я оборачиваюсь и вижу её: она полностью промокла, волосы слиплись, по щекам текут не то капли дождя, не то слёзы. Она тянется ко мне и целует в губы — мягко, почти отчаянно, словно пытаясь передать что-то, что нельзя выразить словами.

Тишина.

Я впадаю в ступор. Поцелуй обжигает холодом, но внутри что-то дрожит. Я не успеваю ничего понять, как она отстраняется и, глядя мне в глаза, шепчет:

— Прости меня, Марк…

— Что? — переспрашиваю я, чувствуя, как голос срывается. — За что я должен простить?

Но она не успевает ответить. Где-то за спиной раздаётся шум мотора, и я узнаю этот звук — машина моего брата. Она подъезжает и останавливается у обочины. Мари сжимает мою руку и говорит быстро, почти умоляюще:

— Нам нужно спасти тебя. Если мы не сделаем это, тебя не станет.

Спасти? От чего? Эти слова бьют по мне сильнее удара. Я вырываю руку и отстраняюсь от Мари. В голове проносится мысль: она и брат сговорились. Они хотят закрыть меня в дурдоме, сделать из меня психа, лишить последних остатков свободы. Я вижу, как из машины выходит брат, и внутри всё переворачивается. Не раздумывая, я срываюсь с места и бегу прочь, между дворами, не разбирая дороги.

Шум дождя заглушает шаги, но за спиной слышен гул двигателя — они едут за мной, медленно, но настойчиво. Я петляю между мусорными баками и гаражами, пытаясь уйти, но через несколько минут оказываюсь перед высоким бетонным забором — тупик. Я оборачиваюсь: машина брата перегораживает выход из двора, фары слепят глаза, свет пробивается сквозь пелену дождя.

Из машины выходит Мари, её лицо искажено тревогой.

— Успокойся, Марк! — кричит она, протягивая руки.

— Я не псих! — ору я в ответ, чувствуя, как отчаяние заливает грудь. — Я адекватный!

— Марк, тебе нужна помощь… — доносится голос брата из-за спины Мари.

Я прижимаюсь спиной к холодной стене тупика, не зная, куда бежать. Дождь стекает по лицу, и я чувствую, как мир сужается до этой серой клетки, из которой нет выхода.

Глава 14

— Марк, вы будете говорить? — голос Дока доносится словно сквозь вату.

Я молчу. Сижу в кресле, чувствуя, как пружины впиваются в спину, но тело будто не моё. Взгляд упирается в столешницу, и я не могу поднять глаза.

— Марк, я вынужден вызвать людей, которые заберут вас. У вас были попытки самоубийства.

— Что вы говорите? Вы это взяли из головы! — выдыхаю я, но голос звучит глухо и неуверенно.

— Взгляните на свои руки…

Я медленно поднимаю руки. Сначала не понимаю — на запястьях, чуть выше ладоней, тянутся тонкие, но глубокие красные линии. Порезы. Аккуратные, ровные, будто их сделали с какой-то страшной методичностью. Кожа вокруг них бледная, почти синяя. Я смотрю на них, и в груди разрастается холод. Когда? Как? Я не помню, чтобы резал себя. Я вообще ничего не помню.

— Вас спасла Мари в ту ночь, — говорит Док, и его голос звучит мягко, но настойчиво.

— Что? — я поднимаю на него взгляд. — Я не понимаю. Я же не делал этого…

Но слова застревают в горле, потому что перед глазами вдруг начинают проступать обрывки — не картинки, а скорее ощущения. Холодный кафель под спиной, мутный свет лампы в ванной, запах железа, смешанный с мятным шампунем.

•••

— Алло! Марк! Что случилось? Почему ты не берёшь трубку! — голос Мари в телефоне, резкий и испуганный.

Я лежу на полу. Телефон валяется где-то рядом, но я не могу его поднять. Пальцы скользкие, и я слышу, как из трубки доносится её крик. Ванная комната — вся в красном. Вода в раковине тёмная, по краю белой эмали стекают капли. Я хочу ответить, но язык не слушается.

— Прости, Мари… — шепчу я, едва слышно.

— Что случилось?! — её голос становится ещё громче, и я чувствую, как сознание начинает уплывать.

Я не могу удержать телефон. Руки падают на мокрый пол, и перед глазами всё темнеет. Вдруг дверь ванной с грохотом распахивается — в проёме стоит брат. Как он зашёл? Как он оказался здесь? Но я уже не могу думать.

— Марк! Что ты наделал? — кричит он, бросаясь ко мне.

Он хватает полотенца и прижимает их к моим запястьям. Я чувствую давление, но боли нет. Только тупая тяжесть, разливающаяся по всему телу. Я умираю. Я знаю это. И внутри, где-то глубоко, я почти рад.

— Алло, Мари! — слышу я голос брата, он поднимает мой телефон, — вызывай к нему скорую, у него тут всё в крови.

Он бросает телефон на раковину, потом легонько бьёт меня по щеке — пощёчина приводит меня в чувство на секунду.

— Так, держись, ты никому не нужен холодным, — говорит он, и в его голосе звучит отчаяние.

Я уже засыпаю. Глаза закрываются, и я слышу только:

— Говори со мной, держи глаза открытыми…

Но я не могу. Всё погружается в тёмную, густую тишину.

•••

Я моргаю. Снова сижу в кресле у Дока. Мои руки лежат на коленях, порезы всё ещё видны, но уже не кажутся такими пугающими — скорее, они кажутся чужими, будто принадлежат кому-то другому.

— Мари позвонила вашему брату, когда вы позвонили ей, — говорит Док, глядя на меня поверх очков. — Благодаря этому вы здесь. Выжили.

На моём лице застывает страшная гримаса, и я чувствую, как по щекам начинают течь слёзы. Я закрываю лицо руками, пытаясь спрятаться от этого мира.

— Док, — шепчу я, — я ничего не помню. Этого не было для меня.

Док медленно кивает и произносит слова, которые врезаются в память:

— Всё потому, что вы уже холодный. Вы давно перестали чувствовать себя живым.

Я поднимаю голову и смотрю на него. Слёзы смешиваются с потом, но я больше не могу плакать. Остаётся только пустота — и вопрос, который не даёт покоя: что ещё я забыл?

Глава 15

Я лежу на своей кровати второй день. Или третий? Я сбился со счёта. Шторы задёрнуты, и я даже не знаю, утро сейчас или вечер. В комнате стоит полумрак, и только тонкая полоска света пробивается через щель, оставляя на стене бледную, дрожащую полосу. Я не понимаю происходящего. В голове — каша из обрывков: Док, порезы, ванная, брат, Мари под дождём. Всё это перемешалось, как краски в грязной луже.

Мне страшно. По-настоящему, до дрожи в коленях. Я чувствую, как сердце колотится где-то в горле, а ладони всё время влажные, даже когда я сжимаю их в кулаки. Каждый шорох за стеной кажется мне шагами — они идут за мной. Они хотят забрать меня.

Я выкинул телефон в мусорное ведро на кухне. Не потому, что хотел тишины, а потому, что боялся услышать их голоса. Брат, Док, Мари— они все знают что-то, чего не знаю я. И я не хочу больше слушать их ложь. Но теперь, без телефона, я ещё больше отрезан от мира, и от этого становится ещё жутче.

Уже три часа кто-то долбится в дверь. Тяжело, настойчиво, с глухим ритмом, который отдаётся в висках. Сначала я думал, что это просто соседи, но стук не прекращается. Он становится громче, и я слышу голоса — несколько человек говорят между собой, но слов не разобрать. Мне кажется, что это те самые люди, которых обещал вызвать Док. Они пришли за мной. Забрать в психушку, запереть, уколоть, стереть остатки меня.

Я поднимаюсь с кровати. Ноги ватные, и я хватаюсь за стену, чтобы не упасть. Выхожу в коридор. Там сумрачно, и я вижу, как дверь слегка вибрирует от ударов. Я делаю глубокий вдох и кричу, срывая голос:

— Не идите сюда, иначе я выпрыгну!

Голос эхом разносится по квартире, и на мгновение стук затихает. Я слышу, как кто-то перешёптывается, и вдруг раздаётся голос — знакомый, до боли родной.

— Марк! — это Мари. — Прошу, не глупи… Ради меня…

Я прижимаюсь спиной к стене, чувствуя, как холод штукатурки пробирается под футболку. Ради неё? Она говорит так, будто ей не всё равно. Но ведь она всегда была холодной, всегда отталкивала меня. Я сжимаю кулаки и кричу в ответ:

— Ты меня не любишь, Мари!

За дверью повисает пауза, а потом слышно, как она почти плачет:

— Дурак! Мы с тобой вместе уже три года!

Три года? Эти слова бьют меня под дых. Я ничего не помню о трёх годах. Только обрывки, только боль. Я закрываю глаза и выдыхаю:

— Ложь! Ты меня постоянно игнорируешь, и мне приходится под тебя стелиться!

— Марк… Что ты такое говоришь? — голос Мари дрожит, и я слышу, как она всхлипывает.

Я чувствую, как внутри всё рушится. Я не знаю, что правда, а что нет. Но я больше не могу здесь оставаться. Я делаю шаг к балкону, отодвигаю штору и распахиваю дверь. Холодный ветер ударяет в лицо, и я вижу серые гаражи внизу, на уровне третьего этажа. Там, на асфальте, лужи и ржавые крыши. Я оборачиваюсь к двери и шепчу:

— Мари… Прости…

И я выхожу на балкон. Встаю на край, чувствуя, как перила дрожат под моими пальцами. Внизу — бетон и железо, а в груди — тишина. Я делаю шаг в пустоту.

Но вместо удара — только резкая темнота, провал, в котором исчезают звуки, запахи, само время. Я падаю в неё, теряя сознание, и последнее, что я слышу, — собственный крик, который глохнет в пустоте.

Глава 16

Я открываю глаза, надо мной — белый потолок, а под спиной — холодная, сырая плитка. Я не знаю, где я. Спина болит так, словно я сломал её во всех местах сразу — каждая косточка, каждый позвонок отдаётся глухой болью. Я чувствую, как плитка впивается в лопатки. Не знаю, сколько я так пролежал — минуту, час, вечность. С трудом, опираясь на локти, я поднимаюсь. Ноги дрожат, и я почти падаю, но хватаюсь за край металлических стульев. Каждый шаг отдаётся в позвоночнике глухой болью. Я хромаю, но иду. Мне нужно к Доку. Он должен объяснить.

Дорога до его кабинета кажется бесконечной. Я бреду по пустому и холодному коридору, мимо голых стен и закрытых дверей, которые кажутся мне насмешкой над моей жизнью. Я не заметил, как оказался у его двери. Толкаю её плечом и вхожу.

— Док! — кричу я, влетая в кабинет.

Внутри — уже знакомое помещение: два кресла, стеклянный столик, абстрактные картины на стенах. Но сейчас здесь сидит молодой человек, который при моём появлении быстро встаёт и выходит, не взглянув на меня. Док поднимается из-за стола и подходит ближе. Он выглядит уставшим, но спокойным.

— Марк, вы опять вне расписания, — говорит он, но в голосе нет упрёка, только усталость.

Я не обращаю внимания на его слова. Боль в спине заставляет меня дышать через раз, но я пересиливаю себя и спрашиваю, почти выкрикивая:

— Док, скажите, сколько мне лет!

Он медленно садится обратно за стол и поправляет очки.

— Марк, вообще-то ваши приёмы — во вторник и четверг. А вы были у меня позавчера.

— Позавчера? — я замираю. — Этого не может быть! Я же дня четыре-пять не был у вас!

Я чувствую, как внутри закипает паника. В голове — каша из дней, которые я не могу сосчитать. Я снова переспрашиваю, уже громче:

— Сколько мне лет, Док?!

Док смотрит на меня поверх очков и произносит медленно, словно давая мне время осознать:

— Марк, вам уже двадцать семь.

Двадцать семь. Цифра падает на меня, как приговор. Я чувствую, как ноги подкашиваются, и я сажусь в кресло, даже не заметив, как оказался в нём. Но я не могу остановиться:

— А какой сейчас год?

— Две тысячи двадцать седьмой.

— Нет! — я вскакиваю, не чувствуя боли. — Это ложь! Я пришёл к вам осенью две тысячи двадцать четвёртого!

— Вообще-то весной, — поправляет он тихо.

Я хватаюсь за голову. Всё плывёт перед глазами. Я пытаюсь найти опору, но её нет.

— Скажите, док, что со мной?! — мой голос срывается на крик.

— Присаживайтесь, Марк.

Я падаю в кресло, тяжело дыша. Док смотрит на меня с той же жалостью, что и в прошлый раз.

— Марк, вас не смущают изменения в теле или в окружении? — спрашивает он.

— Я давно перестал замечать всё... — бормочу я.

— Хорошо, а где мы находимся?

Я оглядываюсь по сторонам. Кабинет, город, панельные дома за окном…

— В городе…

Док медленно качает головой.

— Марк, вы находитесь в психологической лечебнице уже три года.

— Нет… Этого не может быть… — я чувствую, как слова застревают в горле.

— Марк, вы попали сюда, когда убили Мари.

— Что вы такое говорите? Я только что выбежал от Мари! Я прыгнул с балкона, чтобы сбежать от неё и от брата!

— Её нет, — говорит Док, и его голос становится твёрже. — Вы убили её, когда не смогли покончить с собой.

— Нет, нет, нет! — я закрываю лицо руками.

— Она пришла к вам осенью две тысячи двадцать четвёртого. Во время ливня. Вы накормили её, ухаживали, а ночью, в приступе агрессии, задушили. А потом лежали и рассматривали её тело. Запоминали каждую точку.

Я не могу дышать. В груди — пустота, и я слышу только собственное сердцебиение.

— Вы врёте… Это прикол… — шепчу я.

Док встаёт, подходит к шкафу и достаёт небольшое зеркальце. Он протягивает его мне.

— Посмотрите на себя, Марк.

Я беру зеркало дрожащей рукой. В отражении — не я. Бородатый, осунувшийся, с глубокими тенями под глазами. Взгляд чужой, пустой. Я не узнаю этого человека. Это не я.

Глава 17

Пик-пик-пик.

Монотонный, ровный звук проникает в сознание, словно кто-то настойчиво стучит в запертую дверь. Я открываю глаза. Белый потолок. Слишком белый, стерильный, с едва заметными тенями от ламп. Воздух холодный и сухой, пахнет антисептиком и чем-то металлическим. Я пытаюсь пошевелиться, но тело не слушается — руки и ноги не слушаются, будто привязаны к кровати. Я даже не чувствую под собой кровати, только лёгкое покалывание в пальцах.

Надо мной — лицо Мари. Она улыбается, но улыбка её тревожная, глаза влажные, будто она только что плакала.

— Марк… — шепчет она, и я слышу её голос сквозь шум в ушах.

Я пытаюсь сказать, что рад её видеть. Но язык не слушается — он тяжёлый и неповоротливый. Из горла вырывается только слабый хрип.

Мари наклоняется, обнимает меня, прижимается щекой к моей щеке. Её кожа тёплая и шершавая, пахнет её привычным запахом — тем самым, который я помню… или который мне кажется знакомым. Она целует меня в щёку, и я чувствую влагу от её слёз.

Я хочу ответить, но тело не реагирует. Я не помню ничего. Только обрывки, только туман. Кто я? Что я? Почему я здесь?

— Марк, — говорит она, отстраняясь и глядя мне в глаза, — ты попал в аварию. Тебе раздробило половину тела. Ты последние несколько лет был в коме...

Её слова падают на меня, как камни в глубокую воду. Я слышу их, но не могу осознать. Голова гудит, и я пытаюсь переварить информацию.

— Ск… — выдавливаю я с трудом.

— Что, Марк? — она наклоняется ближе.

— Сколько… — шепчу я, чувствуя, как язык едва ворочается.

— Марк, ты разбился весной две тысячи двадцать четвёртого, во время дождя. Сегодня август две тысячи двадцать шестого. К тебе приходили я, и брат, и доктор…

Я смотрю на неё, пытаясь поймать взгляд. Её лицо такое же, как я помню, но внутри что-то не так. Что-то царапает изнутри, но я не могу понять, что именно.

•••

Проходит два дня. Я уже могу немного говорить и даже сидеть. Мари сидит напротив меня, такая же, как я её запомнил: невысокая, чем-то похожая на Афину — богиню мудрости и войны. Она улыбается мне, и я чувствую тепло, но в груди всё равно остаётся холод.