- Рейтинг Литрес:4.8
Полная версия:
Даниил Белинский Ассистентка
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Приуныв, Людмила Павловна хотела что-то сказать, но замялась и, порывшись в кармане, выудила мелочь, протягивая её ассистентке. Учтиво кивнув и передав склянку, Василиса направилась в самый конец зала, откуда удобнее наблюдать за представлением.
Устроившись у прохода и положив сумочку на соседнее кресло, помощница заметила, как Людмила Павловна открутила крышку и, не теряя времени, залпом проглотила содержимое чекушки.
С губ сорвался едкий смешок.
Тем временем зал постепенно затихал, а профессор стоял в ожидании, когда публика утихомирится. Но в моменте, то ли залюбовавшись на людей, то ли витая в облаках собственного великолепия, замер больше положенного. Василиса мигом вскинула руку над головой и сделала движение кистью.
Бирюза заметил и, тут же прокашлявшись, ожил.
— Дорогие мои... — начал он низким, округлым голосом, не глядя прямо, а как бы скользя по собравшимся. — Я рад видеть вас здесь. Это — не просто встреча. Это — работа. Работа над собой, над телом, над душой.
Каждое слово звучало, как отдельная капля, медленно стекающая по стеклу. Где-то на втором ряду вытирала глаза старушка. Кто-то подался всем телом к сцене и готовился вобрать в себя дары свыше.
— Мы пришли не за чудом. Мы пришли за истиной. А истина, друзья мои, проста. Тело ваше — сосуд. А боль в нём — это память о страданиях.
Он подошёл ближе к микрофону и прокашлялся сильнее, но в этот раз с хрипом в лёгких. Кашель нарастал с каждым мгновением.
— Мы вытесним вашу боль и страхи, — он попытался продолжить, но получилось скудно. Очень.
У Василисы остановилось сердце. Она заметила, как профессор машинально потянулся к своему карманному платку, а Шляпник приободрился, начав строчить что-то в блокноте.
Момент застыл. Девушка подскочила и крикнула на всё помещение с фальшивой иронией:
— Виктор Андреевич, других лечите, а от сегодняшней погодки не увернулись! Про себя тоже не забывайте!
Этот экспромт предоставил кратковременную паузу. Собравшиеся прервали тишину и рассмеялись, оборачиваясь в её сторону. Помощница смотрела прямо на Бирюзу. Тот не достал платок, поднёс рукав пиджака к губам и незаметно протёр их, пока люди глазели на Василису.
— Спасибо, спасибо, моя дорогая! Ты как всегда права! — вернулся мужчина, сумев побороть приступ. — Давайте же начнём!
Зрители с позитивом захлопали в ладоши.
Опустившись на своё место, ассистентка вцепилась в подлокотники акульей хваткой, пытаясь успокоиться.
Целитель вещал, притягивал взгляды и вновь стал собой. Шляпник раздосадованно сгорбился.
Ладно, ничего страшного, вроде бы пронесло.
Интонация у маэстро выровнялась и стала сдержанней, но с нажимом. Плечи расправлены, подбородок приподнят, глаза пылают.
— Сегодня здесь, среди вас, есть те, кто не может спать. Кто устал от всепоглощающей боли. Поднимите руку.
Руки, ожидаемо, взлетели ввысь.
— Я вижу, знаю и помогу. Сейчас, когда я скажу, вы закроете глаза. Только по моей команде, только вместе. Потому что исцеление — это не магия. Это наша воля и сплочённость. Закройте же ваши глаза.
И все подчинились. Начался сеанс сближения. Своеобразная коллективная медитация, которая должна была объединить людей и подстроить под единый темп.
Дальше началась работа по плану: с болью, страхами, болезнями и прочим занудством.
Прошло минут двадцать. Настало время «водных процедур», как называла их Василиса.
Мужчина перешёл на полушёпот. Слова ложились на публику, как мёд на воспалённое горло, мягко и успокаивающе.
— У многих с собой вода. Обычная, но способная запоминать и очищать. Сколько боли вы отдали и пережили?
Из рядов крикнули:
— Много! Много!
— Да, да, я знаю! Сегодня вода, первородный источник жизни, услышит меня. А затем передаст вам свою силу! Просто поднимите её вверх. — Он обвёл руками пространство.
Банки, бутылки, гранёные стаканы — всё это поднялось над головами. Туман у сцены включили аккурат под конец фразы.
Но где свет? Забыли?
Посмотрев на проекторы, ассистентка чуть привстала и бесшумно пощёлкала пальцами, привлекая внимание техника. Тот сразу заметил её знак, и по залу пробежали вспышки проекторов, имитируя едва уловимое мерцание.
Сработало, вдохи стали чаще и глубже.
— Я говорю с этой водой, — заявил Бирюза торжественно. — Я вложу в неё вашу веру. Вашу боль и вашу силу.
Он наклонился к микрофону и сказал:
— Пусть она станет новой. Чистой.
И начал. Не громко. Не по-русски. Странными словами, местами с шипением и клокотанием. Перешёл на невнятное бубнение, стал затихать и замолчал под конец. Профессор, сам того не замечая, принялся водить руками по воздуху, как дирижёр без оркестра.
Девушка выругалась про себя.
Ну зачем так делать, Виктор Андреевич? Вы ведь не Чумак, в конце концов. Нельзя молчать! Такие фокусы не внушают доверия!
Маэстро приоткрыл один глаз, осознавая, что тишина стала некомфортной. Своевременно уловил гневный взгляд ассистентки и издал низкий горловой звук, заполняющий ряды. Помощница вздохнула и осуждающе покачала головой, решив в гримёрке припомнить ему оплошность, которую он так любил допускать.
Выступление продолжилось. Через какое-то время переключились на разговоры. С каждым словом, как казалось, зал утяжелялся. Так и задумано, ведь впереди момент разрядки, а сейчас — прелюдия.
Целитель снова вышел вперёд, ближе к зрителям.
— Я вижу, — начал он, глядя поверх голов. — Ещё не всё. Сейчас я попрошу подняться только тех, кто чувствует боль в спине, в шее, в суставах. Только их. Выйдите и встаньте перед сценой. Остальные — наблюдайте.
По залу прошёл лёгкий гул, люди начали подниматься. Подсадные утки встали чуть позже остальных. Их лица оставались напряжёнными и сосредоточенными; одни прижимали руки к пояснице, другие растирали плечи, недвусмысленно изображая боль.
— Встаньте плечом к плечу и соединитесь с соседями за руки, почувствуйте сплочённость друг друга. Прямо сейчас я коснусь вас голосом.
Перед сценой собралось около двух десятков человек. Статисты встали вперемешку с обычными посетителями. Через пару минут выстроилась шеренга, сомкнувшаяся в единый замок.
Приподнявшись со своего места, девушка наклонилась вбок и подала технику едва заметный знак. Тот сразу же повернул что-то на своём пульте.
Сделав глубокий вдох, профессор медленно и с нажимом выдохнул в микрофон. Акустика изменилась, в голосе появилась лёгкая реверберация. Эхо покатилось по помещению.
— Уходи боль, уходи тяжесть.
Сценическая пауза.
— Я здесь, и моё слово лечит!
Первым пошёл Лёша. Он выставил ногу вперёд, а Василиса с кинематографичной неторопливостью сложила пальцы в импровизированный пистолет, нацелившись на товарища по университету.
Пиф-паф!
Парень чуть качнулся и словно отключился. Колени его подогнулись, он повалился вперёд, потянув за собой стоящих рядом.
Остальные подсадные, как по команде, зашатались и повалились следом, утягивая всю цепочку за собой. Шеренга людей с грохотом рухнула на пол, пока остальные зрители остолбенели на своих местах.
Загудело. Сначала тихо. Потом всё громче, пока звон в ушах не начал пробирать до костей и самого сознания. Где-то в середине поднялась женщина, держась за грудь и чуть ли не рыдая. За ней тут же вскочил старик, потом ещё один. А потом — бум!
Крики, овации, возгласы, мольбы о помощи и восторг. Ряды заходили ходуном из стороны в сторону. Помещение от пола до потолка наполнилось невероятным напряжением и энергетикой. Каждый хотел прикоснуться к чуду. Убедиться, что оно реально.
Василиса блаженно наблюдала, как журналиста из газеты, вжимавшегося в кресло, раскачивают то туда, то сюда. Она прижала кулак к губам, ухахатываясь про себя.
Ну, соколик, хоть шляпу на голове удержал. Пока я здесь — шоу идёт по моему сценарию!
Бирюза сохранял неподвижность, этого было более чем достаточно.
Вот он, тот самый момент, оставляющий нужное послевкусие. Тот, что заставит народ говорить об этом снова и снова.
Шляпник, всё ещё пытаясь что-то записывать в этом хаосе, трясся, как электрический вентилятор на последних оборотах. Лица его разглядеть не удавалось, но по сгорбленной фигуре и резким движениям нетрудно было догадаться: сеанс прошёл на ура!
Сцена продолжала работать как часы, а целитель с наигранной усталостью попросил:
— Садитесь. Всё. Достаточно.
Люди подчинились, постепенно затихая, но не погаснув. Шёпот расходился по залу, как прилив волны, а маэстро выдохнул и мельком глянул на девушку. Василиса послала ему воздушный поцелуй, не отводя лукавого взгляда.
Сеанс самообмана подошёл к концу. Овации, вперемешку со слезами, разносились под сводами, провожая уже ушедшего мужчину. Ассистентка сидела и вкушала этот миг. Народ, не желая осознавать, что всё закончилось, нехотя покидал театр, придерживая свои банки с водой.
Когда публика разошлась, а последний посетитель прикрыл за собой двери, Василиса направилась к подмосткам.
Глава 3
Едва ли не приплясывая от переполнявшего её воодушевления, она дошла по коридору до гримёрки, приоткрыла дверь и замерла на пороге.
Профессор оказался не один: рядом с ним стояла женщина. Лицо у неё выглядело болезненно-бледным, с утомлённым выражением и впалыми глазами. Возраст на вид определить оказалось сложно, но морщины давали намёк, что где-то за сорок. Светлые волосы, выбивавшиеся из-под платка, окутывающего голову, растрепались, как после спешки или бессонной ночи. Несмотря на всё это, одета незнакомка была явно не бедно. На ней красовалась шуба, и, судя по тёмно-коричневому, почти чёрному меху, натуральный соболь. А это, на секундочку, непозволительная роскошь для простых смертных.
Они синхронно повернулись в сторону вошедшей. Виктор Андреевич поспешил представить гостье свою помощницу.
— Светлана Юрьевна, а это моя протеже. Потомственная...
— Я знаю, товарищ Бирюза, спасибо, — перебила его женщина и тепло улыбнулась ей. — Здравствуйте. Очень рада с вами познакомиться. Мне очень приятно, что вы с профессором решились помочь, — добавила та, быстро пряча что-то в карман.
— Это мы рады, уважаемая Светлана Юрьевна. Поверьте, эта икона вам поможет. Теперь в ней сила исцеления, невиданная прежде. Как я и говорил: кладите её Игорю на грудь, держите его за руку и просите святого Михаила о милости.
— Я вам верю, беспрекословно, любезнейший Виктор Андреевич. Всё так и сделаю. Спасибо вам ещё раз. А я пойду, нельзя, чтобы меня хватились, ведь я здесь тайком.
Женщина вежливо поклонилась и приобняла его. Затем направилась к выходу, попрощалась с Василисой и скрылась в коридоре.
Проводив её непонимающим взглядом, ассистентка вопросительно посмотрела на Бирюзу.
В его правой руке что-то шуршало. Он поднял запястье и с лучезарной, мальчишеской улыбкой развернул сложенный вдвое пакетик, из которого выскользнули два десятка зеленовато-синих американских долларов.
Гримёрная лампа подсвечивала рельеф краски, тонкие линии портрета, сухой блеск бумаги. Всё сияло так, как может сиять только свежая, настоящая валюта.
Маэстро глянул на ассистентку, всё ещё сияя. Но Василиса радоваться не спешила. Сумма огромная, и деньги чистые. Слишком чистые. Она знала: за чистыми деньгами всегда скрывается что-то грязное.
С момента ухода незнакомки прошло всего несколько минут, а мысли в голове уже заваривались в кашу.
Всё это время помощница сидела в углу и о чём-то размышляла, нервно постукивая пальцами по столешнице. Это действие должно было успокаивать, но, увы, лишь усиливало напряжение.
Бирюза витал в облаках и искрился радостью. Он насвистывал под нос, посматривая на своё отражение в зеркале. Мелодия игриво разносилась по помещению, а свой образ, столь благодатно отражённый, мужчина награждал жемчужной улыбкой, приглаживая редкие волосы.
Ей оставалось только наблюдать, чем она и занималась, пасмурно следя за происходящим.
В финале всех этих манипуляций профессор достал из внутреннего кармана партийный билет и, пересчитав валюту, аккуратно отложил часть на стол. Остальное убрал в документ и закинул его обратно.
— Не свистите, денег не будет, — язвительно пробормотала Василиса, придав тону тяжёлую мрачность.
Он наконец-то обратил на неё внимание и беспечно хохотнул. Эта реакция заставила её взбунтоваться и чуть ли не съесть его взглядом.
— Объясните, пожалуйста, что происходит?! Что это за женщина? Вы её знаете?
— В первый раз вижу. Пришла просить помощи. У неё двое детей. Девочка, на пару лет младше моего сына, и пацан, Игорь, чуть постарше. Вот он и болеет. Точнее, лежит в коме уже третий год. Черепно-мозговая травма. Полный овощ, даже не двигается.
Василиса недовольно скривилась, а профессор как ни в чём не бывало продолжил:
— Естественно, никто помочь не может. Ну что женщине страдать? И так вся измучилась за это время. Так хоть успокоение найдёт. Иконку её зачаровал, будет сидеть, молиться. Надежда умирает последней.
— Виктор Андреевич, — напористо прервала девушка, — вы вообще понимаете, что это за деньги? А шуба у неё соболь натуральный, не подделка! Вы же не с луны свалились.
— Да, шубка что надо. Такую же хочешь? — подмигнул он небрежно.
— Господи, я хочу дожить до старости и, желательно, с целёхонькими костями. Это же огромная сумма, а женщина явно не бедствует — не из простых!
— Да, сумма немалая. Ну и что с того? Эти бумажки — пропуск в люди. А вот ты, похоже, не очень это понимаешь. Мы с тобой сколько уже горбатимся?
— Это риторический вопрос?
— Нет, вполне себе серьёзный. Помнишь, через что мы прошли и как начинали с уличных выступлений? Ты с первого курса мне помогаешь, почти семь лет, и только три года назад, с горем пополам, нам удалось выбраться на сцену и стабильно зарабатывать.
— Да, и что? Наш заработок вполне себе легальный, — гневно отрезала она. — А эти доллары легальными быть не могут! Это же риск по уши, взять столько и ничего не дать взамен. Вы хоть знаете, сколько это по курсу сейчас?
На миг призадумавшись, мужчина почесал подбородок.
— Если из рук в руки, то, вроде, за пятёрку берут. Но если я ошибаюсь, то подскажи.
— Нечего тут подсказывать! Вот именно, за пятёрку! Это же космические деньги! Мы можем влететь по полной.
— Всё под контролем. Женщина ещё спасибо скажет, что хоть сон ей вернул. А то с ума сходит, не спит толком.
— Ага, скажет, как же. Давайте-ка я лучше догоню её и верну?
— Не глупи. Я же не говорил, мол, что точно вылечу. Не дурак. Объяснил, что многое зависит от веры, а процесс выздоровления быстрым не бывает. Путь тернист, но руки опускать не стоит, да и себя изводить тоже.
Бирюза объяснялся спокойно, с присущей ему уверенностью. Слова чуть сбили остроту, но тревога никуда не делась.
— К тому же, ну что она нам сделает? В милицию пойдёт? И что потом? Да там посмеются только.
— Мне кажется, что такие по милициям не ходят. И кто эта женщина? Откуда?
— Да чёрт его знает, я же не справочная. Не переживай, эта Светлана Юрьевна — дама добродушная и простая. Никакой опасности в этом деле нет.
Безмолвно закатив глаза, ассистентка уставилась в потолок.
— Послушай, ну что ты, ей-богу? Дали — взяли. Всё, выброси из головы. У тебя, кстати, скоро день рождения, — приободрил он, пригладив карман с партбилетом, как какую-то драгоценность. — А подарок я тебе организую.
— Не надо мне никаких подарков, — взъелась Василиса, скрестив руки на груди. — Вы крайне самодовольно и безрассудно себя ведёте. Думаете, если доллары убрали в билет, то и партия поможет, когда возникнут проблемы?
— Какие проблемы?
— Да такие, Виктор Андреевич. Доллары в стране не ходят, это опасная валюта — нехорошая. И если люди, промышляющие этой валютой, нагрянут, то ваша дряхлая партия нас не спасёт.
— Девочка моя, что за вздор? Что значит дряхлая?! Не говори так!
— То и значит. Вы как будто в своём мире живёте и новостей не читаете. Она на ладан дышит, карабкается, а вот эти доллары наверняка от тех, кто уже понял, что карабкаться не вариант и пробивает двери ногами.
— Перестань, хватит! Ты взрослая, но иногда кажешься мне всё той же несмышлёной девчушкой. Как же ты мне напоминаешь свою маму, порой.
Девушка, не любящая этих сравнений и не помнящая мать, но ненавидящая её за побег из семьи, поникла.
Уловив её колкое отчуждение, профессор поспешил сгладить напряжение и добавил:
— Насчёт подарка — надо, не надо, но будет. К тому же, ты сделала для меня больше, чем кто-либо в этой жизни, как бы странно это ни звучало. Я бы хотел тебя порадовать.
Василиса печально посмотрела на Бирюзу.
Как до него достучаться? Да никак. Какой в этом смысл, если он пригвоздил себя к облакам, превращающимся в тучи, и упорно не замечает грозы?
Подойдя к ней, мужчина остановился в нескольких шагах. С виду такой простой, сшитый по старой выкройке, он верил во что-то большее, нереалистичное, забывая, что сам является лишь иллюзией блага и стабильности. Ведь их деятельность — пшик, ничто.
Ей стало грустно от этого беспросветного упрямства и инфантильности. Бирюза уловил её скрытые эмоции и умело переключил внимание помощницы.
— Послушай, давай-ка примем это как счастливую случайность. У нас есть возможность к следующим выходным пробиться на радио. Хотя бы попробовать. Не стоит упускать такой шанс. Мы же мечтали об эфире, помнишь?
— Радио? — переспросила она, не веря его словам. — Но подождите, как радио? Уже? — вскинула Василиса брови, ощущая разрастающийся огонёк азарта.
Его уловка сработала. Точнее, ассистентка позволила ей сработать, пряча опасения за перспективы и амбиции.
— А что значит «уже»? Сколько ещё ждать? Есть возможность — реализуй. Из этих денег дам тебе половину. У нас есть четверо товарищей, которых надо умаслить. Кто-то более лоялен, кто-то менее, но все они знают и меня, и тебя. Я направлюсь к представителю отдела агитации и пропаганды крайкома КПСС и к куратору от КГБ.
Поплевав на пальцы, мужчина подогнул края купюр и забрал их часть со стола.
— С тебя те, кто полегче. Но это не значит, что они не будут упираться. Суммы должно хватить. Если что, добавлю из накопленного. Попробуем просочиться на местное краевое радио. Найдёшь Беляева, руководителя редакции, и Буликова, начальника техслужбы. Оба мои хорошие товарищи. На всякий случай, купи водки. Они выпивают, прилично. Понимаешь, к чему я клоню?
— К тётке в больничку идти? За янтарной кислотой? — обречённо уточнила девушка, вовсе не горя желанием посещать это затхлое заведение, где некогда проходила практику.
— А как иначе? Твоя тётка, Любовь Антоновна, не откажет, — пожал он плечами. — Кислоту в шприц добавишь, потом через пробку иглой, будет им волшебство. Скажешь, что я зачаровал, и водка беспохмельная. Только не перекисли. Пусть порадуются чуду. Ну и каждому накинь по валюте. И не забудь добавить, что горком не против. Я за выходные уже всё устрою, они позвонят и подтвердят. И тогда эфир наш.
— Хорошо, — лаконично ответила она, поднимаясь и подходя к вешалке.
Закутавшись в шарф, затем накинув кожаную косуху, из швов которой торчали нитки, девушка подхватила сумочку и краем глаза уловила, как профессор оценивающе оглядывал её, о чём-то размышляя. Потом он перевёл взгляд на свой карман с долларами и тонко улыбнулся.
***
Приложение 4 к материалам дела 217-89.
Обнаружено при обыске 2 ноября 1988 года в квартире, по адресу: г. Хабаровск, ул. Дзержинского, д. 14, кв. 236.
Фрагмент предположительно личных деловых записей гражданки Яровой Василисы Егоровны, 1963 г.р., написанный от её лица. Характер изложения допускает, что данный фрагмент носил служебно-личный смысл, тезисное описание плана действий. Стиль разговорный, эмоционально окрашенный, временами пренебрежительный.
Приписка:
Обнаружено в личных записях Яровой.
Следователь Дмитрий Семёнович Бражко.
г. Хабаровск, 3 ноября 1988 года.
Запись по дням. Приводится в полном объёме:
24 октября, понедельник: Больница — мимо. Тётя не на месте, не её смена, хотя заместитель главврача и чуть ли не живёт на работе. Поехала к ней домой. Застала. Та взяла отгул, приболела. Выпили пресный чай, перекинулись парой слов. Договорились встретиться завтра в приёмном отделении для передачи кислоты.
25 октября, вторник: Валюту не меняла, отдам так, чтобы наверняка. Забрала кислоту. Литровки «Столичной» нашла, шприцы при себе. Купила их на десятку дамы с перегаром, Людмилы Павловны.
26 октября, среда: День рождения, ничего необычного. Днём на Ленина, 71. Редактор и техник. Сделано. Начали упираться, как бараны, но не надо тут. Нахмурила брови, выложила зачарованное пойло, вскользь «проговорилась» про день рожденья. Мол, сегодня мой день, да ещё и вечер почти: берите водку и бухайте и на глазки посмотрите, ещё ресничками похлопала. Зря, что ли, тени с тушью переводила? Не посмели отказать, смущались и краснели, как томаты. Эфир в руках. Профессор своих тоже дожал. Не подвёл.
27 октября, четверг: Утром — текст, днём — в печатку. Сотня объявлений. Без изысков. Жду до завтра и забираю.
28 октября, пятница: Забрала. Утром расклеила. Да, сорвут малолетки — и ладно, всё равно. Эфир уже завтра, а объявления — мелочь. Трансляция и так на тысячи ушей.
***
Прошло чуть больше недели с момента выступления в театре. На улице стояла всё такая же мерзкая, промозглая погода. Ни осень, ни зима, ни туда ни сюда. Сырой ветер пронизывал до костей, то и дело подталкивая в спину.
Уже около восьми вечера. Василиса добралась до места встречи и остановилась напротив небольшого здания на Ленина, 71. Именно здесь располагалось местное краевое радио. Повезло, что одобрили вечерний эфир, а не утренний. Это стало неожиданностью и для неё, и для Бирюзы.
Позднее время — идеальное: народ уже отошёл от похмелья, но ещё не успел напиться заново до отключки. Самое то. Промежуток короткий, но точный, когда ухо у публики мягкое, а мозги ещё не расползлись. Именно тогда любая ерунда воспринимается особенно хорошо, тем более если звучит из знакомых источников.
Накануне она прагматично подготовила ответы на ожидаемые вопросы ведущего и созвонилась с профессором, чтобы скоординироваться по последним деталям. Но теперь он опаздывал. До эфира оставалось не больше десяти минут, и девушка, на дух не переносящая непунктуальность, начинала злиться.
Переминаясь с ноги на ногу у крыльца и наблюдая, как пар медленно тянется изо рта в холодном воздухе, она надеялась, что это зрелище хоть немного её успокоит или растянет время.
Наконец-то вдалеке мелькнули фары знакомой машины, быстро направляющейся к ней. Белый «Москвич» резко затормозил.
Припарковавшись с ювелирной точностью, Бирюза стремительно выскочил. С искромётной улыбкой он натянул шапку, но, в последний момент передумав, отбросил её на водительское сиденье.
Заметив беспечного коллегу, ассистентка тут же направилась к нему, поджав замёрзшие губы.
— Виктор Андреевич! Мы же договаривались к половине. Я вас уже полчаса жду! — выпалила она, чтобы профессор в полной мере проникся её раздражением.
Бирюза молча поправил очки, открыл багажник и аккуратно извлёк пакет на молнии. Артистично повернувшись на каблуках, он торжественно произнёс:
— Дорогая моя Василиса, с прошедшим днём рождения! Совсем замотался, но не посмел забыть и, конечно, хотел тебя порадовать! Этот подарок — тебе! — Он сделал широкий шаг вперёд, чуть расстегнув молнию на целлофане. — Желаю всегда оставаться собой, не растворяться в серой массе и продолжать радовать этот мир своей очаровательной улыбкой!
Позабыв о раздражении, девушка замерла с приоткрытым ртом, не зная, что сказать.
Перед ней лежала шуба — новёхонькая, с биркой.
Белый песцовый мех. Нет, не просто шуба. Не просто песец. Длинный покрой, премиальный. Немыслимо! Само воплощение самодостаточности и роскоши, доступной лишь нескольким десяткам людей в Хабаровске и разве что паре сотен москвичей!
Ассистентка с трудом подбирая слова, выдавила из себя:
— Виктор Андреевич, что это? Вы с ума сошли? — к концу фразы её голос дрогнул.
— А вот и нет! — Он вручил ей бесценный подарок и картинно поклонился. — Заслужила!
— Я не приму.
— Примешь, куда ты денешься.
— Извините, не могу, это чересчур. Она наверняка стоит дороже вашего “Москвича”.
— Хватит. Уже купил, уже не вернуть. Предлагаешь мне самому её носить что ли? Давай ка не упрямься, бери.
Раздираемая сомнениями, Василиса расстегнула молнию, и с трепетом опустила ладонь внутрь целлофана. Дыхание перехватило и застыло где-то внутри, не находя выхода. Никогда в жизни она не чувствовала ничего подобного. Песец на ощупь был прохладным, шелковистым, почти нереальным. Пальцы зарылись глубже, передавая немыслимые ощущения восторга. Ворсинки щекотали ладонь и отзывались благородной пышностью. От этой мягкости по спине и затылку пробежали мурашки.
