Полная версия:
Аэру Астал II. Мир Кодея. Империя Эгле
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Мои дни проходят в медленных, бесцельных блужданиях по коридорам. Иногда я останавливаюсь и сажусь на широкий подоконник, глядя на бесконечный пейзаж внизу и пытаясь вспомнить формы, имена или чувства, которые упорно ускользали от меня.
В других случаях я, как и в этот раз, опускаюсь на полированный пол, позволяя себе заворожённо наблюдать за замысловатым танцем света в витражных окнах, на каждом из которых изображено какое-то простое, но красивое повествование, которое я не могу до конца понять.
Я могу провести так целый день, затерявшись в библиотеке, или просто лежать на огромной шёлковой кровати с утра до ночи, вставая только тогда, когда чувство голода становится слишком настойчивым, чтобы его игнорировать.
На самом деле неважно, что я выберу. Никто не упрекнёт меня, никто не будет ругать. И с одной стороны, я ощущаю почти невообразимую свободу в этом существовании. С другой стороны… была звенящая пустота, острая боль, пронзавшая покой. Как будто никому нет дела до моей жизни, моего выбора, моего существования.
И кажется, что я уже не в первый раз убегаю от этой острой, мучительной мысли.
Спасение от этой странной боли, я нахожу в «Белой библиотеке», которую показал мне Айсван.
Она занимает три этажа… Нежность и чистота, которая там царит, неведомым образом отпускает тревоги, даруя ощущение уединения и безмятежности. Читать книги в таком месте — одно удовольствие.
Посреди неё растёт большое белое дерево с бело-розовыми листьями и чуть более насыщенными цветами, похожими на пионы — это истинная форма Айсвена. Его корни уходят глубоко под землю, а вокруг него расположен пруд святого источника.
В её тёплых и спокойных стенах царит живая тишина. Это тишина, наполненная тихим шелестом переворачиваемых страниц, приглушённым потрескиванием огня в огромном очаге и медленным, ровным ритмом моего собственного дыхания. Здесь гнетущая тишина замка превращается в мягкий, задумчивый гул.
И мысли о возможном прошлом, о девушке, которой я могла бы быть, отходят на второй план под чистым, ярким светом, лившимся из высокого арочного окна. Этот свет освещает огромное пространство, уходящее вверх, полки, тянущиеся к сводчатому потолку, словно древние безмолвные гиганты, заставленные книгами — тысячами и тысячами книг.
В воздухе витает насыщенный аромат старой бумаги, выцветшей кожи, старинных чернил, воска мерцающих свечей и чего-то едва уловимо-сладкого — тонкий запах сушёной лаванды или цветов пионового дерева, почти незаметный цветочный шёпот.
Я провожу пальцами по корешкам бесчисленных книг, и знакомые тиснёные названия касаются моей кожи, словно старые друзья, приветствующие меня из бездны забытых лет. «Хроники Ледяной войны». «Плач последнего императора».
Я прочла их все. Точнее, она их прочла — та девушка, которой я была раньше, чьи воспоминания теперь кажутся далёким эхом.
Удобно устроившись в глубоком кресле, обитом бордовым бархатом, с тяжёлым томом в кожаном переплёте на коленях, я медленно переворачиваю хрупкие позолоченные страницы. Это история, или, точнее, хроника северной экспансии Эгленской империи.
Проза была сухой, даже бюрократической, но меня завораживают мельчайшие детали, взлёты и падения мелких королей, меняющиеся границы на древних картах. Мой взгляд скользит по элегантному, похожему на паутину почерку, каждая петля и изгиб которого свидетельствуют о давно умершей руке.
Тихий звук, похожий на вздох, эхом разносится по комнате с высокими потолками, взметнув в солнечных лучах пылинки. Я не вздрагиваю. Я уже привыкла к его присутствию.
Я поднимаю глаза. Он снова тут, среди ветвей прекрасного пиона. Его широкие листья и огромные бледно-розовые цветы тянутся к сводчатому потолку. Айсван.
Его постоянно меняющаяся форма сотканная из бледных распускающихся лепестков, их нежный румянец отражается в слабом свете, который, кажется, исходит изнутри него. Изумрудные листья образовывали зелёную корону, а его мягкие сиреневые глаза, хранят мудрость бесчисленных времён года.
— Ты снова здесь… — выдыхает он. Его голос подобен шелесту ветра в древних листьях и отдаётся слабым эхом в тишине библиотеки. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь, — редкое выражение для моего лица — и прислушиваюсь к мягкому, звучному тембру его голоса.
В последнее время замок меняется. Не в своих вековых камнях или изгибах стен, а в своём дыхании, в своих скрытых сердцах. Хаммонд, словно игривый дух, то и дело распахивает передо мной новые коридоры и комнаты, каждая из которых, по его мнению, обязательно должна меня заинтересовать. Тяжёлые двери, которые веками хранили молчание, теперь с шорохом распахиваются, открывая взору запылённые сокровища или давно забытые уголки.
Я подозреваю, что дело вовсе не в моём интересе. Скорее, это извечное соперничество, тень древних игр, которые разворачиваются под сводами этого замка. Он пытается показать себя лучше, чем Айсван. Или, может быть, проявить себя более расторопным, более… доступным.
Соревнуется с ним за моё внимание — забавно, не правда ли? Особенно если понимаешь, кто перед тобой на самом деле.
Эти двое, чьё существование измеряется не годами, а, кажется, целыми эпохами, ведут себя как дети, дерущиеся за игрушку. Разница лишь в том, что их «игрушки» — это неземные сокровища.
— Алсеида! — Хаммонд оказывается передо мной, столь неожиданно, что я даже вздрагиваю и медленно поднимаю глаза на шебутного духа, на лице которого расцветает шальная улыбка. — Пойдём! — упирает руки в бока и хитро щурится. — Давай же! Хватит просто сидеть! Тебе понравится. — Я медленно поднимаюсь, чуть морщась от того, что ноги затекли от долгого сидения. И это вызывает смех у эльфа. — Так и быть, я открою тебе дверь в коридоре. Иначе ты не скоро дойдёшь до западного крыла.
Это одно из странностей замка… Хаммонд, как его Хозяин способен открыть дверь в любую комнату… Даже если ты будешь на верхушке башни, ты в один миг можешь оказаться в противоположной части замка, на первом этаже. Первое время это было слишком странно и необычно. Долго привыкала, но оно того стоило.
Правда такое происходит не часто. Когда Огненному хочется поскорей показать что-то. И если для него нет никакой выгоды, он тоже не станет сокращать тебе путь. Своенравный призрак.
Он распахивает передо мной дверь — массивную преграду из древнего дерева, инкрустированную замысловатым серебром, расположенную в глубине западного крыла замка. Тяжёлая, богато украшенная ручка, прохладная на ощупь, поддаётся со стоном, который вторит возрасту замка.
За ней оказывается небольшая музыкальная комната. Это неожиданная гавань, островок утончённой красоты в этом обширном, часто угнетающем каменном здании, полном тайн.
Лёгкий ветерок, доносящийся из открытого окна, колышет занавески. Он приносит с собой отчётливый аромат лета — жимолости и шиповника из садов внизу, смешивающийся с более глубокими, насыщенными ароматами старого дерева и полированного металла, доносящимися из самой комнаты.
Солнечный свет, яркий поток жидкого золота, льётся сквозь высокие арочные окна. Он освещает мириады пылинок, которые танцуют в лучах света, — крошечные частицы забытого времени, застывшие в вечном безмолвном танце. Они мерцают, создавая почти волшебное, неземное сияние, как будто сам воздух здесь хранит тайны, которые можно увидеть.
В центре стоит рояль из чёрного дерева, поверхность которого отливает глубокой, почти жидкой тьмой, как гладь тихого, глубокого пруда. Он приковывает к себе внимание, безмолвный и могущественный наблюдатель.
Рядом, словно готовясь к выступлению в неземном оркестре, ждут другие инструменты: серебряная флейта, тонкая и изящная; арфа, чьи бесчисленные позолоченные струны ловят свет, словно сплетающиеся звёзды; и несколько других струнных и духовых инструментов, чьи формы смутно знакомы, но названия ускользают от меня. Здесь многое устроено подобным образом — проблеск узнавания, шёпот памяти, едва достижимый.
Я подхожу к фортепиано, словно меня тянет невидимая нить. Мои пальцы почти неосознанно скользят по гладкой, прохладной поверхности крышки из чёрного дерева. Она кажется невероятно шелковистой, древней и в то же время наполненной скрытой музыкой.
Меня ждёт мягкий бархатный табурет, и его подушка прогибается, когда я сажусь.
Медленным, размеренным движением я поднимаю крышку. Раздаётся тихий, приглушённый стук, когда она опускается, открывая идеальный, линейный ряд клавиш из слоновой кости и чёрного дерева. Они подобны дисциплинированному отряду древних воинов, собранным и готовым к бою, воплощающим в себе забытую историю.
Мои пальцы замирают, а затем опускаются на клавиши. В них нет ни колебаний, ни неуверенности. Это ощущение глубоко естественное, как будто именно для этого они и были созданы, как будто я была создана для этого. Как будто музыка — это не просто навык, которому нужно научиться, а неотъемлемая часть моего существа, дремавшая до этого момента и теперь пробуждающаяся.
Первые несколько нот звучат неуверенно, это тихое, пробное бормотание. Они похожи на прерывистое дыхание после долгого, глубокого сна. Но затем, когда я позволяю своим пальцам следовать их собственной воле, мелодия начинает раскрываться. Она начинается с простого арпеджио, нарастающего и затихающего потока звуков, а затем перерастает в серию аккордов.
Я играю то, что пробуждает во мне чувства, то, что диктует мне моё сердце, которое в этом месте часто звучит приглушённым эхом. Иногда звучит меланхоличная баллада, её глубокие, звучные басы подобны тяжким вздохам земли зимой, а нежные высокие ноты — это тонкий плач, шёпот ветра среди голых деревьев.
В других случаях музыка превращается в яркий, захватывающий дух каскад нот, быстрый и радостный, напоминающий стремительное движение горного ручья по отполированным камням или яркий, мимолётный танец искр от древнего костра.
Мои пальцы, лёгкие и проворные, порхают по клавишам. Они создают мелодичный каскад, который сначала наполняет эту маленькую светлую комнату, а затем разливается повсюду, проникая в самые камни замка.
Звуки просачиваются сквозь толстые стены, поднимаются по винтовым лестницам, словно лёгкий туман, ласкают выцветшее величие древних гобеленов и, наконец, достигают самых укромных, покрытых пылью уголков этого неподвластного времени места.
Это странное ощущение — наполнять такое древнее, безмолвное пространство чем-то новым, живым. Иногда я задаюсь вопросом, слышит ли меня сам замок, бьётся ли его каменное сердце чуть быстрее в ритме моей музыки.
16 мая 2104 г
Почти незаметное изменение в воздухе, некая томность в дуновении ветра возвещают о медленном, размеренном приходе лета. Это не внезапный всплеск жары, а постепенное смягчение, насыщение зелени, более насыщенный аромат, разносимый ветром.
С этим плавным переходом мои дни становятся длиннее и теперь простираются далеко в сад. Вечера, проведённые за чтением, наполненные забытыми историями, и утренние чаепития с травяными отварами всё чаще проходят среди буйного цветения роз и тихого шелеста вековых деревьев.
В этих безмятежных объятиях меня порой охватывает странная тоска. Это безымянное чувство, проблеск полузабытья — призрак жизни, которую я не могу вспомнить, прошлое, которое кажется одновременно таким близким и таким далёким.
Подобно мотыльку, пойманному в ловушку за стеклом, я чувствую его присутствие, но не могу по-настоящему осознать его. И всё же по большей части я живу настоящим, позволяя тихим ритмам замка и красоте сада окутывать меня, наслаждаясь беззаботным одиночеством.
Последние несколько дней Айсван то исчезает, то появляется с недовольным и встревоженным выражением лица. Попытка узнать причину ничего не даёт. Мне только мягко сообщают о том, что подозрительные люди то и дело шныряют где-то в окрестностях Замка.
Доверия у Хаммонда и Айсвана они не вызывают.
Что ж… Наверное в этом есть какой-то смысл… С учётом истории этого места, на вряд ли кто-то будет искать его для добрых дел.
Перед глазами тут же предстаёт тот самый Тронный зал, который находится с противоположной стороны от Библиотеки.
Тёмный, хотя в него проникает много света. Обтрёпанные и выцветшие гобелены добавляют могильного антуража… Не спасают ситуацию ни высокие окна с витражами, изображающими небо и землю, ни прекрасные растения, которые увиты колоннами до самого потолка второго этажа.
На самом деле этот тронный зал — произведение искусства. Дух захватывает от возможности пройтись по нему. Представить, как это место наполняется звуком мелодий, как танцевали гости, пили вино, праздновали… Возможно, заключали союзы или проводили пышные свадьбы.
Всё бы ничего… если бы не трон из чёрного дерева… Чистый, как будто его только что протёрли… Возможно, это и есть физическое воплощение Хаммонда. Странно, что он рыжий. А ещё от него исходит настолько мощная тёмная аура, что находиться рядом с ним ближе, чем на десять метров, невозможно.
Удивительно… такие разные и завораживающие.
Мотнув головой, возвращаюсь из воспоминаний, берясь за ручку двери и открыв её застываю…
Похоже сегодня Хаммонд решил разнообразить моё утро, открыв дверь моей комнаты не в сад, а на ступени винтовой лестницы, которые уходят куда-то вверх. Видимо это одна из башен, которые я видела из окна.
— И долго тебя ждать? — Он материализуется у подножия лестницы, его обычно спокойные черты искажаются в раздражённой гримасе, а в серебристых глазах мелькает нетерпение. — Быстрей, а то всё пропустишь. — Прежде чем я успеваю ответить, он растворяется в тени, и его фигура исчезает в темноте.
Эта его привычка — распахивать двери в неизвестность, даже не предупредив, — приводит меня в бешенство. Я бесчисленное количество раз выражала своё недовольство, объясняя, что его внезапные порталы дезориентируют и что пребывание в его владениях кажется совершенно непредсказуемым. Но мои слова, словно нежные цветы, разлетающиеся от порыва ветра, просто проходят сквозь него, не будучи услышанными и не привлекая его внимания.
Воистину, страж замка.
Я вздыхаю и, приподняв подол платья, ступаю на холодный камень.
Воздух вокруг меня меняется, становясь прохладнее и тяжелее с каждым шагом вверх. Он несёт в себе землистый запах сырых древних камней, минеральную терпкость, смешанную с отдалённой сладостью цветущих полевых растений, которые упорно цепляются за стены башни.
По мере того как я поднимаюсь, ветер усиливается, треплет мои волосы, выбивая пряди из кос, и нашёптывает невидимые тайны сквозь узкие щели в грубой каменной кладке. Их голоса звучат как тысяча забытых предостережений.
К тому времени, как я добираюсь до вершины, ветер превращается в ревущий поток, который бьёт по лицу с такой силой, что я инстинктивно щурюсь и поднимаю руки, чтобы защититься. Это настоящее физическое нападение, безжалостная невидимая рука, которая давит мне на грудь, угрожая перехватить дыхание.
Моё шёлково-льняное платье, каким бы красивым оно ни было, почти не защищает. Камень под моими тапочками кажется скользким от влаги, принесённой ветром, или, возможно, от холодного сырого воздуха.
Мне требуется мгновение, чтобы осторожно отодвинуться в сторону и прижаться спиной к грубому, ледяному камню. Я выпрямляюсь, нахожу опору в неподатливой скале, а затем медленно, осторожно открываю глаза.
От открывающегося передо мной зрелища у меня перехватывает дыхание — не резко, а медленно, изысканно, оставляя в груди гулкую пустоту.
Безграничное небо пробуждается не нежным румянцем первого мазка художника, а грубым, первобытным всплеском цвета. Это полотно, на котором глубочайший, синевато-фиолетовый цвет предрассветного неба сменяется полосами яркого аметиста и огненно-красного.
Там, где далёкие зубчатые вершины гор встречаются с горизонтом, разливается расплавленное золото, возвещающее о скором появлении солнца. Вершины, обычно суровые и серые, теперь ожили, засияли внутренним светом и кажутся ближе, интимнее, окутанные растущим великолепием.
Я прислоняюсь к разрушенной амбразуре, чьи неровные, осыпающиеся края резко контрастируют с бархатистой мягкостью зарождающегося неба.
Я совершенно очарована. Я видела столько рассветов из огромных окон замка, с просторной террасы, с которой открывается вид на отвесную скалу и бурлящее внизу зелёное море деревьев. Но этот… этот рассвет другой.
Возможно, он более первобытный. Его меньше замечаешь, но сильнее чувствуешь.
Как будто я стою на самом краю мира, между угасающей ночью и расцветающим днём, между землёй и небом.
Внизу, под бесконечным лесом, тёмным волнистым покрывалом, постепенно начинают проступать зелёные и коричневые тона по мере того, как усиливается свет. Бледный туман, похожий на забытый сон, окутывает долины и низины, придавая возникающему пейзажу неземную красоту.
Воздух, хоть и пронизывающий, наполнен чистым, терпким ароматом сосны и влажной земли, пробуждающим чувства, которые, как я и не подозревал, были притуплены. Тишина, нарушаемая лишь яростным порывом ветра, глубока. Эта тишина говорит о древних вещах и забытых тропах.
Я чувствую странную связь с этим местом, этой башней, этим моментом — как будто я всегда был здесь или, возможно, мне всегда было суждено найти это место. Холодный камень у меня за спиной успокаивает, придавая сил перед лицом ошеломляющих масштабов разворачивающегося мира.
По моей спине пробегает дрожь, не связанная с холодом. Это трепет, вибрация чего-то древнего, что шевелится глубоко внутри меня, вторя пробуждению мира. Моя жизнь в замке с его размеренным укладом и тихими коридорами кажется далёкой, почти нереальной на фоне этой пропасти. Здесь мир необуздан, дик и поразительно реален.
Неожиданное движение отрывает от восхищения. Что-то мелькает в быстро светлеющем небе. Что-то огромное и гладкое, невероятно быстрое и ужасно опасное.
Из угасающих сумерек отделяется тень, превращаясь в существо из забытых легенд, кошмарное создание, покрытое кожаной чешуёй. Массивные крылья, похожие на грозовые тучи, перевитые сухожилиями и когтями, рассекают воздух с бесшумной, неудержимой силой урагана.
Его голова, змееподобная, увенчанная зловеще изогнутыми рогами, поворачивается с плавной грацией, а тусклая бронзовая чешуя зловеще мерцает в первых лучах восходящего солнца. Огненные глаза, две трещины в расплавленном ядре, впились в меня, прожигая саму мою душу.
Виверна. Не одна, а пара.
Мой взгляд следует за грозным дуэтом и останавливается на углублении в обрушившейся крыше башни — гнезде, выдолбленном среди острых, крошащихся камней и полуразрушенной кладки. Там, неуклюже устроившись, сидят два детёныша виверны, которые меньше и неповоротливее своих родителей.
Их чешуя покрыта серыми пятнами, движения нескоординированные и неуклюжие. Они вытягивают шеи и тихо пищат, но их маленькие голодные крики уносит ветер, и они не достигают моих ушей.
Грубая, необузданная сила взрослых уравновешивается неожиданной уязвимостью детей, создавая диссонанс, который находит отклик глубоко внутри меня.
Взрослые виверны снова кружат над нами, и на мгновение их огромные тела заслоняют солнце, отбрасывая внезапную леденящую тень на парапет. От их размеров и древней силы, которую они олицетворяют, моё человеческое сердце бешено колотится в груди.
Я остро ощущаю свою хрупкость, свою ничтожность перед лицом таких существ. Однако в их взгляде нет злобы, только первобытная настороженность.
Одна из взрослых виверн приземляется с глухим стуком, от которого дрожат камни под моими ногами. Её огромные когти впиваются в осыпающийся край гнезда, голова поворачивается, и между древним зверем и его детёнышем происходит безмолвный обмен информацией.
Второй родитель ещё мгновение парит в воздухе, его кожистые крылья рассекают воздух со звуком, похожим на отдалённый раскат грома, прежде чем он тоже опускается рядом со своей парой. Они великолепны, ужасны и совершенно завораживают.
Я стою, прижавшись к холодному камню, и молча наблюдаю за этим священным, древним моментом. Ветер треплет мои волосы, забивая глаза, но я не отвожу взгляда. Мир вокруг меня кажется необъятным, полным нерассказанных историй и невиданных чудес.
Восходящее солнце заливает всё вокруг яростным золотым светом, подчёркивая замысловатые узоры на чешуе виверн, острый блеск их глаз, мощные изгибы их рогов. «Птенцы», осмелевшие в присутствии родителей, начинают пищать громче…
По моей спине пробегает дрожь, но не только от холода.
Великолепие рассвета, которое ещё несколько мгновений назад так завораживало, теперь было полностью затмлено волной моего раздражения.
Как он мог? Как Хэммонд, знающий все тайны замка, мог подвергнуть меня такому первобытному, ужасающему испытанию?
Рассвет может и прекрасен, но я вполне могла обойтись без такого сомнительного и потенциально смертельного знакомства.
Каждая клеточка моего тела кричит об опасности, инстинкты, которые я не успела осознать, пронзают меня насквозь. Я чувствую этот глубокий, животный страх, который пробирает до костей, и он мне не знаком. Меня словно вырвали из уютного кокона и бросили в бездну.
Один из детёнышей, ещё не достигший полного размера, но уже внушительный, поднимает голову и издаёт пронзительный тонкий визг, который тут же заглушается более низким ворчанием взрослой особи. Его глаза, точная копия глаз родителей, тоже устремлены на меня. Я чувствую, как сжимается моё сердце, а ладони покрываются холодным потом. Они не просто наблюдают. Они оценивают. И ждут.
Бросив последний настороженный взгляд на семейство виверн, чьи огненные глаза по-прежнему прикованы ко мне. Я медленно отступаю к выходу и боком начинаю спускаться по узкой винтовой лестнице, ведущей вглубь замка.
Каменный выступ под моими сапогами кажется предательски ненадёжным, а каждый скрип камня эхом отдаётся в голове. Ступенька за ступенькой я спускаюсь по тускло освещённым коридорам. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь редкие бойницы, кажутся далёкими и нереальными, принадлежащими другому, более безопасному миру, который, как оказалось, был лишь иллюзией.
Моя грудь тяжело вздымается, каждый вздох даётся с трудом, но я борюсь с паникой. Я спускаюсь, стараясь сохранять внешнее спокойствие, хотя внутри меня бушует настоящий ураган из страха и негодования.
Я нахожу Хаммонда там, где и ожидала его увидеть, — на промежуточной площадке широкой лестницы. Он выглядит как всегда — безупречно, словно высеченным из солнечного света. Его тонкие черты лица и безмятежный взгляд контрастируют с хаосом, царящим в моей душе. Его одежда, сотканная, кажется, из воздуха и теней, едва колышется, хотя сквозняка здесь нет.
— Хаммонд, — говорю я напряжённым, но тщательно контролируемым голосом, подходя и останавливаясь на ступеньку выше него, вынуждая его встретиться со мной взглядом. — Это было… ужасно. — Все эпитеты, вся красота рассвета, весь ужас встречи — всё это умещается в одном неподходящем слове. — Ты знал, — поджимаю губы, сжимаю кулаки, в попытке сдержать накатывающие эмоции. Он не выглядит ни виноватым, ни раскаивающимся. — Ты знал, что там живут виверны. Это тебя они не тронут… — Мой голос становится чуть громче, в нём проскальзывают истерические нотки… Ярость, которая подкатывает к голове, моментально отступает, стоит только уловить в его образе рябь…
Бессмысленно злиться на мёртвого.
Хаммонд, с его вечным отстранённым существованием, вероятно, не видит реальной угрозы. В его желании поделиться скрытыми красотами замка была некая спонтанность, отсутствие предусмотрительности, вызванное его собственным иммунитетом.
К тому же…
Законы хищника и жертвы на него не распространяются. Он — часть ландшафта, и виверны, вероятно, чувствуют это так же, как чувствуют камень, который является их логово. Он не пища и не угроза. Он просто есть. И потому он не может понять, что для меня, живого существа, со всеми моими инстинктами и хрупкостью, их присутствие — это чистый, первобытный ужас.
