Аврора Стилз Объектив прошлого

Сергей проследил за её взглядом и усмехнулся.

— Герань, кажется. Или не герань. Мать подарила, сказала, что без живого существа я совсем одичаю. Велела заботиться.

— Ну, судя по состоянию товарища, ты одичал окончательно и бесповоротно, — хмыкнула Лиза, усаживаясь за стол. — Он же не просто умирает, Петров. Он страдает. Вон как листья свесил, прямо театральная постановка «Гибель надежды».

— Он крепкий, — отмахнулся Сергей, доставая с верхней полки початую бутылку виски и два пузатых стакана. — Переживёт. Мы с ним одной крови — оба живучие, как тараканы.

— Очень лестное сравнение, — фыркнула Лиза, принимая стакан.

Он плеснул янтарную жидкость на донышко, себе налил щедрее. Сел напротив, рассматривая её при нормальном свете. Под глазами тени, губы искусаны в кровь, но взгляд — всё тот же, цепкий, живой, насмешливый. Броня снова на месте.

— За Софу, — сказала Лиза, поднимая стакан. — Чтобы мы нашли её. Живой.

— За Софу, — кивнул Сергей.

Они выпили. Обжигающая жидкость прокатилась по горлу, разлилась теплом в груди. Лиза поморщилась, занюхала рукавом и вдруг неожиданно улыбнулась.

— Хороший виски. Не ожидала от тебя.

— А чего ты ожидала?

— Не знаю. Что ты пьёшь какую-нибудь бормотуху из пакетов. Или вообще завязал и глушишь кефир на ночь.

— Разочарована?

— Пока нет, — она смотрела на него поверх стакана, и в её взгляде мелькнуло что-то, от чего у Сергея привычно ёкнуло сердце.

Он разлил по второй.

— Рассказывай, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Как ты вообще? Как работа? Ты же фотографом стала, да? Настоящим?

Лиза оживилась. Глаза вспыхнули тем особенным огнём, который Сергей помнил ещё с юности — когда она говорила о деле, которое любила больше всего на свете.

— О, Петров, это был тот ещё квест, — она откинулась на спинку стула, и впервые за этот вечер напряжение чуть отпустило её плечи. — Знаешь, сколько я в Москве по съёмным углам мыкалась? Сколько раз хотела всё бросить и пойти работать кассиром? Потому что кормить себя фотографией — это, оказывается, не просто «купил камеру и пошёл снимать».

Сергей молча слушал, отмечая, как меняется её лицо — из усталого, затравленного становится живым, настоящим.

— Я начинала с детских утренников, — продолжила Лиза. — Это был ад, Петров. Бегающие дети, орущие родители, вечно недовольные, что их чадо вышло не с того ракурса. Потом были корпоративы — пьяные дядьки, лезущие в кадр, и тётки, требующие фотошопа «чтоб как в соцсетях». Я ненавидела это. Честно. Каждую съёмку ненавидела.

— Но ты же не бросила, — тихо заметил Сергей.

— А куда бросать? — усмехнулась она. — Возвращаться сюда? К родителям? В этот... райский сад? Нет уж. Я лучше голодная, но свободная.

Она сделала глоток виски, поморщилась.

— А потом... потом я поняла, что так больше нельзя. Что если я сдохну от ненависти к своей работе, то какой смысл был во всём этом? И я начала искать себя. Пробовать разное. Снимала стариков в деревнях — знаешь, у них такие лица, что никакой фотошоп не нужен. Снимала бездомных, снимала музыкантов в подземных переходах. Бесплатно, за спасибо, за возможность научиться.

— И научилась?

— Научилась, — кивнула она. — Однажды ко мне пришла женщина. Обычная, никакая. Сказала: «Хочу портрет для мужа, у нас годовщина». Я её снимала три часа. Три часа, Петров! Мы пили чай, разговаривали, она плакала, я плакала. А в конце я сделала один кадр. Один. И когда она его увидела — она закричала. Буквально закричала от счастья. Сказала, что не знала, что можно так выглядеть. Что она всегда считала себя страшной, а тут... тут увидела себя настоящую.

Она замолчала, глядя в стакан.

— С той женщины всё и началось. Потом были другие. Я специализируюсь на портретах, Петров. Только на портретах. И я не снимаю, пока не почувствую человека. Могу час сидеть, могу три, могу весь день. Мне нужно понять, кто передо мной. Что у него внутри. А потом — щёлк! — и это уже не просто лицо. Это душа.

Она говорила, и Сергей видел, как она преображается. Исчезла усталость, исчез страх, осталась только она — живая, страстная, одержимая своим делом.

— Первая выставка была в маленькой галерее на окраине, — продолжала Лиза. — Хозяин согласился только потому, что я была готова работать бесплатно — стены красить, рамы вешать, чай гостям наливать. Пришло человек двадцать. Друзья, пара знакомых, случайные прохожие, которые зашли погреться. Но одна женщина купила портрет. Просто подошла и сказала: «Эта женщина похожа на мою маму в юности , я беру!». И заплатила столько, сколько я за месяц не зарабатывала.

— Это сильно, — тихо сказал Сергей. — Правда.

— Ага, — кивнула она, и в глазах мелькнула гордость. — Теперь у меня очередь. Не на три месяца, конечно, но есть. Люди приезжают из других городов. Не потому что я крутая, а потому что я не вру. Я не делаю их красивыми, я делаю их настоящими. А это, оказывается, сейчас дефицит.

— Ты молодец, — сказал Сергей просто. — Я серьёзно. Столько лет... столько работы. Не каждый выдержит.

Лиза посмотрела на него долгим взглядом.

— А ты выдержал бы?

— Я? — усмехнулся он. — Я даже из этого города уехать не смог. Какая уж тут Москва.

— Не в городе дело, Петров, — тихо ответила она. — Дело в том, чтобы не сдаться. Ты не сдался. Я не сдалась. Может, поэтому мы тут и сидим?

Они замолчали. Тишина была тёплой, почти уютной.

— Я люблю свою работу, — добавила Лиза совсем тихо, будто признаваясь в чём-то сокровенном. — Безумно. Это не просто способ заработать — это... ну, как дышать. По-другому я уже не умею.

Сергей кивнул. Сказать было нечего, да и не нужно. Он просто смотрел на неё — живую, настоящую, ту самую, которую потерял когда-то по глупости. И думал: как же я мог отпустить такое?

— Рад, что твоя мечта сбылась, — сказал он искренне.

— Хотя бы одна, — тихо добавила Лиза, и в голосе её проскользнула горечь. — Хотя бы одна.

Повисла пауза. Сергей разлил еще немного виски — аккуратно, поровну.

— А ты? — спросила Лиза, принимая стакан. — Нравится тебе твоя работа? Или ты еще мечтаешь о чём-то другом?

Он задумался. Странный вопрос, если честно. Кто его вообще об этом спрашивал?

— Ну... — протянул он, — если честно, я представлял её немного иначе. Думал, буду раскрывать сложные дела, ловить опасных преступников, знаешь, как в кино. А в реальности — соседи с топорами, кражи в супермаркетах и пьяные драки у магазина. Но... — он пожал плечами, — в целом доволен. Когда попадается что-то серьёзное, понимаешь, зачем всё это.

— Как сейчас, — кивнула Лиза.

— Как сейчас, — согласился он.

Они выпили. Молчание затянулось, и Сергей вдруг понял, что не знает, куда девать глаза. Лиза смотрела в окно, на тёмные крыши, на редкие звёзды.

— Как поживает моя родня? — спросила она вдруг, не оборачиваясь. — Часто вызовы принимаете? Не знаешь?

Сергей вздрогнул. Вот оно. Вопрос, которого он ждал и боялся.

— Часто, — ответил он тихо и опустил глаза. — Почти каждую неделю. То шумят, то соседи жалуются, то... ну, ты знаешь.

Пауза.

— Тебе правда это интересно? — спросил он осторожно.

Лиза усмехнулась. Горько, без тени веселья.

— Знаешь, Петров, мне всё равно. Честно. Если они там друг друга поубивают в пьяном угаре — я даже не приеду хоронить. Всё, что могла, я уже отплакала. В детстве. В юности. Сейчас там пусто.

Она говорила, и Сергей видел — не просто слова. В её глазах стояла такая боль, что у него самого защемило сердце. Он знал эту историю. Знал, каково это — расти в доме, где алкоголь важнее детей. Знал, как Лиза ночевала у подруг, лишь бы не слышать очередной скандал и не попадать под горячую руку.

— Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Поздно уже. Завтра тяжёлый день. Давай расходиться?

— Да ну брось, Петров! — воскликнула она, и в голосе появилась та самая, знакомая, озорная нотка. — Давай ещё посидим! Когда ещё такой случай предоставится? Я у тебя в гостях, виски ещё плещется на донышке... Или ты не рад моему присутствию?

— Рад, — вырвалось у него раньше, чем он успел подумать.

— Вот и славно! — Лиза решительно взяла бутылку и разлила остатки по стаканам. — Давай по последней — и баиньки!

Она подняла стакан, посмотрела на него с вызовом.

— Ну, Петров... за любовь!

Он замер. Это слово, брошенное так небрежно, кольнуло острее ножа.

— За любовь, — повторил он машинально и опрокинул в себя виски.

Лиза допила, поставила стакан на стол и вдруг рассмеялась — звонко, немного пьяно, совсем по-девчоночьи.

— Знаешь, Петров, — сказала она, глядя на него сквозь ресницы, — Софка оказалась права. Ты действительно выглядишь... ну, это... потрясающе, блин. И меня это бесит!

Сергей поднял бровь.

— Чего?

— А того! — Лиза явно захмелела, слова вылетали быстрее мыслей. — Мечта любой девушки — встретить бывшего, а он толстый, лысый, неудачник, жизнь его потрепала... А ты! — она ткнула в него пальцем. — Ты выглядишь так, будто время над тобой вообще не властно! Это нечестно, Петров!

Он молчал, наблюдая за ней.

— Хотя... — Лиза прищурилась, — есть у тебя один недостаток. Помнится, Анджела твоя что-то там говорила про... ну... про некоторые проблемы со здоровьем. С потенцией, если быть точной.

Она прыснула, прикрывая рот ладонью.

Сергей подскочил со стула так резко, что тот едва не опрокинулся.

— Послушай, Маркова! — голос его зазвенел. — Хватит уже!

— Полегче, полегче, Петров! — Лиза тоже встала, но от резкого движения и выпитого алкоголя немного пошатнулась и упёрлась спиной в стену. — Ты так на меня смотришь, как будто хочешь ударить... Или поцеловать! — Она выставила вперёд ладонь. — Но имей в виду: ни на то, ни на другое я не согласна!

Он стоял перед ней — стена мышц, напряжения и еле сдерживаемой ярости. Между ними было полшага. Воздух искрил.

— Петров, — продолжила Лиза, и в голосе её сквозило пьяное озорство, — ну не злись ты так! Всё лечится! Сейчас медицина...

Она не договорила.

Сергей рванул вперёд, прижал её к стене — жёстко, неожиданно, так, что чуть не стукнул ее затылком о стену. Его ладони упёрлись в стену по обе стороны от её головы, лицо приблизилось вплотную.

— Сейчас ты узнаешь, — прошипел он, глядя в её расширившиеся глаза, — какие у меня проблемы с потенцией!

И впился в её губы поцелуем.

Грубым. Жарким. Почти злым.

Он хотел наказать её. Хотел, чтобы она оттолкнула, чтобы залепила пощёчину, чтобы разозлилась и наконец ушла , чтобы доказала — между ними всё кончено, всё умерло, ничего не осталось.

Но она не оттолкнула.

Лиза выдохнула ему в рот — коротко, удивлённо — и вдруг обхватила его руками за шею, вцепилась пальцами в волосы на затылке и ответила. С такой жадной, отчаянной страстью, от которой у Сергея помутился рассудок.

«Только не это, — пронеслось в голове. Только не она. Только не снова.»

Но тело уже не слушалось. Он целовал её — исступлённо, бешено, сметая все годы разлуки, все обиды, всю боль. Она отвечала тем же, прикусывала его губу, царапала затылок, прижималась так, будто пыталась раствориться в нём.

Сергей с трудом оторвался от её губ. Дышал рвано, хрипло, глядя в её потемневшие, влажные глаза.

— Скажи, чтобы я остановился, — прошептал он, упираясь лбом в её лоб. — Сейчас же. Или будет поздно.

Лиза смотрела на него. В её взгляде смешались страх, желание, отчаяние и что-то ещё, чему он боялся дать название.

Она привстала на цыпочки, прижалась губами к его уху и выдохнула:

— Я убью тебя, Петров, если ты остановишься.

Эти слова сломали последний барьер.

Сергей подхватил её на руки — легко, будто она ничего не весила. Лиза обвила ногами его талию, вцепилась руками в плечи, не переставая целовать — шею, подбородок, губы, скулы. Он нёс её в спальню, не разбирая дороги, задел плечом косяк, выругался сквозь зубы, но не остановился.

В спальне было темно. Только свет уличного фонаря пробивался сквозь тонкие занавески, рисуя на стене бледные полосы. Сергей опустил Лизу на кровать, навис сверху, глядя в её лицо, освещённое этим призрачным светом.

— Ты понимаешь, что делаешь? — спросил он хрипло. — Завтра ты можешь пожалеть.

— Завтра, — повторила она, проводя пальцами по его щеке, по небритой коже, по губам. — Завтра будет завтра. А сейчас... сейчас просто будь со мной, Петров. Пожалуйста.

Он накрыл её губы поцелуем — медленным, глубоким, совсем не похожим на тот, первый, бешеный. В этом было что-то новое. Что-то, чего между ними не было раньше. Не только страсть, не только память о прошлом, но и отчаянная нежность, проросшая сквозь годы боли.

Его пальцы скользнули по её шее, по ключицам, по плечам, сбрасывая одежду, которая вдруг стала лишней, ненужной, мешающей. Лиза выгибалась навстречу, ловила его руки, целовала их, прижимала к себе, шептала его имя — тихо, прерывисто, как молитву.

Время потеряло значение. Весь мир сузился до этой комнаты, до этой кровати, до двоих людей, которые когда-то разбились вдребезги и теперь собирали себя заново — по осколкам, по касаниям, по вздохам.

Сергей целовал её живот, грудь, ключицы, шею, возвращаясь к губам снова и снова. Лиза запускала пальцы в его волосы, гладила спину, чувствуя, как под ладонями перекатываются мышцы, как напряжено его тело, как сильно оно хочет её.

— Петров... — выдохнула она, запрокидывая голову. — Петров, я...

— Тсс, — он прижал палец к её губам. — Не надо слов. Просто будь.

Она кивнула, закусила губу, чувствуя, как наворачиваются слёзы — не от боли, от чего-то другого, огромного и светлого, что вдруг распахнулось внутри.

Их тела сплелись в тугой узел. Движения сначала осторожные, почти робкие, становились всё смелее, всё отчаяннее. Сергей ловил каждый её вздох, каждую дрожь, каждое движение бёдер навстречу. Лиза прикусывала его плечо, царапала спину, шептала что-то бессвязное, потерянное, горячее.

Когда мир взорвался фейерверком под веками, она закричала — коротко, удивлённо, зажимая рот ладонью. Сергей уткнулся лицом в её шею, чувствуя, как волна накрывает и его, сметая всё на своём пути.

Они лежали, тяжело дыша, переплетённые, мокрые от пота, не в силах пошевелиться. Тишина звенела в ушах. За окном занимался рассвет — серый, неяркий, холодный. Но здесь, в этой постели, было жарко.

И здесь, в маленькой спальне, в старом доме на Кленовой улице, двое людей, которые когда-то потеряли друг д