Полная версия:
Аврора Стилз Когда ты проснешься
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
На экране появилось его лицо, и что-то внутри дрогнуло. Он был одновременно таким родным и таким далёким от этой комнаты, от этих стен. Его волосы были слегка взъерошены, а под глазами залегли тени усталости, но он улыбался — той самой широкой, растягивающейся до ушей улыбкой, которая заставляла отвечать тем же.
— Доброе утро, соня! — воскликнул он, и его голос, чистый и сильный, заполнил тишину комнаты. Но в уголках глаз, в лёгкой напряжённости губ я читала беспокойство, которое он мастерски пытался прикрыть лёгкостью. — Твоя мама сказала, что ты спишь как убитая. Я начал волноваться.
— Прости, дорогой, я вчера просто вырубилась, даже не раздевшись, — рассмеялась я, кутаясь в одеяло.
— Так сильно устала? Чем занималась-то? — его взгляд стал чуть пристальнее, изучающим.
Ложь выскользнула легко, привычно.
— Да ничем особенным! Просто прогулялась, повспоминала, покопалась в старых коробках. Ничего интересного.
— Понятно, — он кивнул, но в его «понятно» было что-то, что заставило меня внутренне съёжиться. — Ну и… когда ты возвращаешься? Здесь без тебя пусто.
— Дай мне пару дней, и мы снова будем вместе! Обещаю. Вот закончу дела и сразу в путь.
— Да я тут с ума сойду за эти пару дней! — воскликнул он, и в его голосе прорвалась настоящая, комичная паника. — Ты хоть представляешь, чем меня заставляет заниматься эта твоя Дарья?! Я с утра выбираю салфетки, Саш! Салфетки! Для нашей свадьбы! Они все абсолютно белые, а она просит выбрать «правильный оттенок»! И ты знаешь, их действительно, наверное, сто оттенков!
Я захихикала, представив его, моего сильного, уверенного Андрея, стоящим среди гор бумажек с потерянным видом.
— А вечером… — он понизил голос до заговорщицкого шёпота, видимо, Даша была где-то рядом. — Вечером, Саш, мне назначена дегустация начинок для торта! Саня, что ты натворила, доверив этой женщине нашу свадьбу?! Она же меня с ума сведет !
— Ты справишься! Ты же у меня самый сильный! — я не переставала смеяться, и этот смех был таким лёгким, таким чистым.
— Двадцать начинок, любимая, двадцать! А ты знаешь, я сладкое терпеть не могу! Но ради тебя я прохожу эти круги ада и буду проходить дальше. Ты только возвращайся скорее, пожалуйста. Очень скучаю.
Его слова, его комичное отчаяние — это была любовь. Не та, что рвёт душу на части, а та, что создаёт уютный, надёжный мир. Та, что смешит и греет.
— Я люблю тебя! — вырвалось у меня, и я смотрела в экран, на его смеющееся, родное лицо, пытаясь впитать это чувство, сделать его щитом.
— Всё, я побежал! Береги себя! Позвоню вечером, когда буду в сахарной коме! Люблю!
Связь прервалась, но тепло на душе осталось. Вот она какая, настоящая любовь? Лёгкая, как пух, надёжная, как каменная стена. Она должна дарить смех, а не слёзы. Она должна строить будущее, а не ворошить прошлое.
Любовь не должна заставлять смотреть в пропасть с обрыва… Не должна толкать тебя с плотины.
Плотина.
Слово, как якорь, резко вернуло меня из светлой гостиной с воображаемыми салфетками обратно в сумрак собственных тайн. Всё это тепло, этот смех — они были реальными. Но была и другая реальность. Забытая. И я была уверена: ключ к ней лежал там. В том месте. Оно хранило не просто многочисленные секреты. Оно хранило мой самый страшный секрет.
Я закрыла глаза, вытесняя образ Андрея, и сконцентрировалась. В руке я сжала тот самый кулон из тайника, его холодный металл впивался в ладонь, становясь проводником. Я мысленно вернулась на старые доски, к чёрной воде.
И воспоминание нахлынуло не обрывками, а целой сценой, яркой и невыносимой.
---
Плотина. Предгрозовой вечер.
— Нам нельзя больше быть вместе, Саш.
Его голос был тихим, но каждое слово падало, как камень в воду, расходясь ледяными кругами по моей душе.
— Ты… что? — мой собственный голос был лишь выдохом, клочком пара на холодном воздухе.
— Ты слишком хорошая, — он поднял на меня глаза. В них бушевала настоящая буря — из боли, отчаяния и какой-то дикой, бесконечной нежности, которая резала хуже ненависти. — Ты — как первый луч после дождя! Чистый, яркий. А я… я сам — эта туча. Грязь, сумрак, вечный дождь. Тебя ранит всё, что связано со мной. Мои привычки, мои друзья, вся моя жизнь. Я не могу дать тебе ничего, кроме новых проблем.
— Но я же ничего не прошу! — крик вырвался сдавленно, голос задрожал и предательски сорвался на плач. — Мне нужен только ты! Твоя любовь! Разве это так много ?
— А мне нужно, чтобы ты была счастлива! — его голос надломился, в нём прозвучал хрип, и он отчаянно сглотнул, отворачиваясь. — Я люблю тебя. Сильнее всего на свете. Сильнее себя. Поэтому… поэтому давай останемся просто друзьями. Как раньше, помнишь? Это будет лучше. Для тебя.
Он произнёс это — «друзьями», — и оно прозвучало как самая страшная измена, хуже любой ненависти. Всё внутри оборвалось. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног, но это было не падение — это было исчезновение. В тот миг я поняла с абсолютной, животной ясностью: лучше бы сейчас умерла. Прямо здесь, упав в эту чёрную воду и навсегда утонув в ней. Это было бы меньшее страдание, чем жить в мире, где мы — всего лишь друзья.
— Я никогда не смогу быть тебе просто другом, Макс! — всхлипнула я, и слёзы текли по лицу, смешиваясь с начинающимся дождём. — Это… это не для меня!
— Может, наше время ещё не пришло? — он сказал это с какой-то жалкой, наигранной надеждой. — Может, нам просто нужно подождать? Повзрослеть, разгрести проблемы, и тогда… всё получится?
— Повзрослеть?! Разгрести проблемы?! — я закричала, и мой крик разорвал влажный воздух. — А как же наши клятвы взрослеть вместе? Разгребать всё вместе? Это же были твои слова, Макс! Твои обещания!
— Я ошибся, Саш. Прости, — он печально опустил голову, и в этой покорности было что-то окончательное.
— За что?! За что я должна тебя прощать?! За то, что ты бросаешь меня?! После всего?! — я задыхалась. — Нет! Я никогда тебя не прощу! Слышишь, никогда!
— Саш, успокойся, прошу тебя! — в его голосе прозвучала настоящая мольба. — Вот видишь, как я на тебя влияю? Каждое моё слово причиняет тебе боль! Я слишком сильно люблю тебя, и я устал видеть, как ты несчастна из-за меня!
— Но я счастлива! Рядом с тобой! Как ты не понимаешь?! Больше мне ничего и не надо !
— Надо, Саш. Ещё как надо, — он прошептал, и в этом шёпоте была смертельная усталость. — Каждый раз я уверен, что поступаю правильно. А потом смотрю на тебя… и понимаю, что снова всё испортил. Я устал чувствовать себя ничтожеством рядом с тобой. Мне нужно… мне нужно повзрослеть. Одному.
Наступила тишина, которую заполнил только нарастающий шум дождя и моё прерывистое дыхание.
— Так значит… это всё? — спросила я, и голос звучал уже чужим, плоским. — Так, Макс?
— Почему сразу всё? — он попытался улыбнуться, и это получилось жутко. — Ты не хочешь остаться друзьями?
— Нет, Макс. — Я выпрямилась, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Внутри всё кричало, но голос стал низким, металлическим. — Если сейчас ты уходишь — уходи навсегда. Не вздумай приходить потом, когда осознаешь, что натворил. Я не буду тебя ждать. Ты понял?
Он смотрел на меня долго. Дождь стекал по его лицу, и я не могла понять, это дождь или слёзы. Потом он медленно, будто против своей воли, кивнул. Его лицо стало каменным, опустевшим.
— Как скажешь. Я лишь желаю тебе счастья, — он сказал это тихо, почти формально, как заученную фразу.
И развернулся. Не обнял на прощание. Не дотронулся. Просто развернулся и пошёл. Его фигура растворялась в серой пелене дождя, становясь призраком, тенью, ничем. Он не обернулся ни разу. А я стояла, впившись ногтями в старую древесину плотины, и чувствовала, как внутри разверзается пропасть. Та самая, в которую я готова была шагнуть. Не из-за романтики трагедии. А потому, что боль была физической, невыносимой, рвущей изнутри. Мир без него не имел ни цвета, ни смысла, ни воздуха.
Он бросил меня. Разбил не просто сердце — разбил саму ось, вокруг которой вращался мой мир. Всё, что было твёрдым и настоящим — любовь, обещания, будущее — рассыпалось в пыль под его последней фразой, унесённой дождём. Я осталась одна на краю, с этой оглушающей пустотой внутри, которая была страшнее любой боли.
Мои пальцы, холодные и трясущиеся , судорожно сжались на груди. И в памяти, острой как лезвие, вспыхнуло ещё одно ощущение — яростное, отчаянное. Боль от резкого рывка. Звонкий щелчок лопнувшей цепочки. Холодный металл, вырванный из-под одежды и зажатый в кулаке так, что зубцы ключа впивались в ладонь.
Может, поэтому кулон порван? Не время его разорвало, не случайность. Это была я. В тот самый миг, когда его спина растворилась в дожде, я сорвала его с себя. Не аккуратно расстегнула, а вырвала с мясом, с кровью, с последней надеждой. Это был не жест отчаяния. Это был акт выживания. Я пыталась разорвать пуповину, связывающую меня с ним, с этой болью, с той жизнью, которая только что закончилась. Я хотела уничтожить этот ключ, это сердце, этот символ, ставший проклятием.
Но… почему я его не выбросила? Почему, истекая слезами, я спрятала его в тайник? Как будто даже в самой глубине падения какая-то часть меня понимала: выбросить — значит окончательно утратить. А спрятать… спрятать — значит сохранить. Даже то, что убивает.
Я сидела на кровати, сжимая в руке холодный металл, и по спине бежали мурашки. Разбитое сердце могло заставить плакать. Но чтобы вырвать с корнем самое дорогое украшение… чтобы спрятать его, как улику… это говорило о чём-то большем. О ярости. О беспомощности, перешедшей в дикое, разрушительное действие. О том, что в момент падения, реального или метафорического, во мне проснулась не жертва, а кто-то другой.
Кто?
И самый страшный вопрос, медленный и неумолимый, как подъём со дна океана, возник из глубин подсознания:
Если я могла так поступить с металлом… что ещё я была готова сломать в тот вечер?
Глава 11. Тогда .
В их доме в тот вечер была особая, звенящая тишина, какая бывает только в полном одиночестве. Родители ушли на какую-то скучную взрослую вечеринку, и Саша осталась одна, запертая в своей комнате, как в единственной безопасной крепости. Она пыталась укрыться в рисовании. Карандаш мягко шуршал по бумаге, вырисовывая абстрактные линии и тени — терапия, которая обычно успокаивала бурю в душе. Сегодня она особенно старалась: после недели ледяного онемения внутри наконец-то забрезжила странная, хрупкая лёгкость. Как будто дно отчаяния было пройдено, и теперь она медленно, болезненно всплывала к поверхности, где снова можно было дышать.
Возможно, она сможет. Возможно, отпустит.
И тут тишину взорвал резкий, пронзительный звонок старого стационарного телефона в прихожей. Звонок из другого времени, из той эпохи, когда нельзя было увидеть имя на экране и проигнорировать вызов. Звонок был навязчивым, требовательным, нарушающим только что обретённый покой.
Саша вздрогнула, карандаш соскользнул, оставив на рисунке рваную чёрную черту. Она не хотела вставать. Пусть звонит. Но звонок не умолкал, настойчивый, как судьба, которая стучится в дверь. Со вздохом она спустилась вниз, в полумрак прихожей, и подняла тяжёлую пластиковую трубку.
— Алло? — её голос прозвучал глухо в тишине дома.
В ответ — лишь густая, давящая тишина. Потом едва уловимый шорох, чьё-то дыхание. Наверное, ошибка. Плохая связь. Она уже собралась положить трубку, как вдруг всё внутри сжалось в ледяной комок. Она узнала эту тишину. Она была особенной. Наполненной не пустотой, а невысказанными словами, страхом и ожиданием. Она дышала.
— Макс? — имя сорвалось с губ шёпотом, полным и надежды, и ужаса.
Ответа не последовало. Только дыхание стало чуть громче, чуть ближе.
— Макс, я кладу трубку! — её голос дрогнул, выдавая слабость.
— Подожди… — наконец послышался его голос. Тот самый. Низкий, с хрипотцой, прорезавший её защиту как горячий нож по маслу.
И вот её мир, так тщательно собранный из осколков за эти дни, снова рухнул с тихим, невыносимым грохотом. Все баррикады, возведённые из гордости, обиды и желания жить дальше, рассыпались в прах от одного слова. Ирония была горькой: именно сегодня она впервые почувствовала, что может выжить без него. И он, словно невидимый паук, почувствовал ослабление паутины и дёрнул за ниточку. Как всегда.
— Чего ты хочешь? — спросила она, и её голос прозвучал удивительно тихо и спокойно, хотя внутри всё горело и трещало по швам.
— Просто услышать твой голос… — он сказал это так просто, так искренне, что это было больнее любой жестокости.
— Зачем, Макс? Я устала играть в эти игры! Устала до смерти! — её спокойствие начало давать трещину, в голосе зазвенели первые нотки отчаяния.
— Это не игры, Саш. Я просто… я просто соскучился. Очень. Разве ты не скучала? — он произнёс это почти по-детски, и от этого щемящего тона в груди у неё всё перевернулось.
— Какое это имеет значение сейчас?! — вырвалось у неё, и она зажмурилась, прислонившись лбом к холодной стене. — Я скучала, да! Мне было так плохо, что я не могла дышать! Я не хотела тебя отпускать, но ты сделал свой выбор и ушёл! Ты знал, в каком я состоянии, и всё равно ушёл! Зачем ты звонишь теперь?! Чтобы снова всё начать?
— Потому что люблю тебя… — его голос сорвался. — Потому что я дурак. Потому что ошибся. Снова ошибся!
— Макс, я не хочу это слушать! — она почти кричала в трубку, сжимая её так, что пальцы побелели. — Пока ты развлекался со своими друзьями и не вспоминал меня, мне было очень плохо! Но я переборола это! Я заставила себя! А сейчас, когда тусовки надоели и ты заскучал, ты сразу вспомнил обо мне?
— Я думал о тебе. Всегда! Прости… Дай мне последний шанс, пожалуйста, Саш… — в его голосе была такая голая, такая унизительная мольба, что сердце сжалось против её воли.
— Последний шанс? — она горько рассмеялась, и в смехе прозвучали слёзы. — Люди просят второй шанс, Макс. А ты просишь последний. Знаешь почему? Потому что я давала тебе их уже кучу! Десять! Сто! И мы всегда возвращаемся к тому, от чего ушли. Ничего не меняется! С тобой ничего никогда не изменится! А я… я хочу меняться! Я хочу изменить свою жизнь! Тебе это понятно?
— Мне плохо без тебя, — прошептал он, и это прозвучало как исповедь умирающего. — Я ждал твоего звонка несколько дней. Говорил с тобой в своей голове, просил, умолял тебя позвонить…
— Я слышала тебя, Макс, — выдохнула она, и все её силы, всё сопротивление вдруг ушли. Она говорила правду. — Да. Я чувствовала тебя. Каждую ночь. Каждую минуту.
— Правда? — его голос мгновенно преобразился, в нём вспыхнула дикая, почти невероятная надежда. Она услышала, как он резко вскочил с дивана. — Ты правда меня слышала? Ты чувствовала мою боль?
— Да, Макс, чувствовала. Я всегда тебя чувствую. Как своё второе сердце, которое болит в отдалении.
— Но почему ты тогда не ответила? — в его вопросе была неподдельная, детская обида. — Почему не позвонила?
— Потому что я не хотела тебя слышать! — крикнула она, и слёзы наконец хлынули по щекам. — Не хотела больше чувствовать! Я хочу порвать эту связь, а не укрепить её! Ты же сам сказал и ты был прав — ты причиняешь мне одну лишь боль!
— Я сейчас приду, — заявил он вдруг, резко сменив тему. Его голос стал твёрдым, решительным.
— Нет! — воскликнула она, отшатываясь от трубки, как от раскалённого железа. — Уже поздно! Я хочу спать! Я не хочу тебя видеть!
— Я приду, Саш. Мне нужно тебя увидеть. Сейчас. — И он положил трубку.
Она стояла посреди тёмной прихожей, слушая короткие гудки в трубке, словно отсчёт до взрыва. Внутри боролись два чувства: паническое желание запереть все двери, выключить свет и сделать вид, что её нет дома, и другая, тёмная, неистребимая тяга — увидеть его. Хоть на секунду. Просто чтобы убедиться, что он живой, что он тут, что эта мучительная связь — не мираж.
Она не побежала запирать дверь. Она просто стояла и смотрела в окно, на тёмную улицу, и слушала, как бьётся её сердце в унисон с шагами, которые она уже мысленно слышала.
Он пришёл не через парадную дверь . Он перелез через старый, покосившийся забор на заднем дворе, как делал это всегда, когда хотел увидеться тайно. Луна, вынырнув из-за туч, окутала двор призрачным серебристым светом. И вот он вышел из тени старой яблони. Высокий, немного сутулый, в той же потрёпанной куртке. Его лицо было бледным и измученным в лунном свете, а глаза горели таким отчаянным огнём, что у неё перехватило дыхание.
Она вышла к нему на крыльцо, кутаясь в тонкий кардиган, скрестив руки на груди — последний барьер.
— Я же сказала не приходить, — прошептала она, но голос не слушался, дрожал.
— Я не мог не прийти, — он сказал просто, делая шаг вперёд. — Ты чувствовала меня. А я чувствую тебя . Значит, я не ошибся что могу прийти.
Они стояли в нескольких метрах друг от друга, и пространство между ними гудело, как натянутая струна. Она видела, как он сжимает и разжимает кулаки, как тяжело дышит. Видела в его взгляде ту же бурю, что бушевала в ней самой: вину, тоску, безумие и ту самую, проклятую любовь, которую ничто не могло убить.
— Уходи, Макс, — сказала она, но это прозвучало как мольба, а не приказ.
Он покачал головой и сделал ещё шаг. И ещё. Теперь он был так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло и запах ночного ветра, смешанный с его знакомым, горьковатым одеколоном.
— Я не могу, — прошептал он. — Я пытался. Клянусь, пытался. Но без тебя я… я пустой. Я не существую.
— И со мной ты причиняешь мне боль! — выдохнула она, и слёзы снова потекли по её лицу. — Мы причиняем боль друг другу! Это неправильно!
— Знаю, — он кивнул, и его рука медленно, нерешительно потянулась к её щеке. — Знаю. Но, может, эта боль… она лучше, чем ничего? Лучше, чем эта мёртвая тишина?
Его пальцы почти коснулись её кожи. Она должна была отпрянуть. Должна была дать пощёчину, крикнуть, убежать. Но её тело, её предательское тело, замерло в ожидании. Оно помнило это прикосновение. Жаждало его, несмотря ни на что.
— Не надо… — прошептала она, но это был последний, жалкий лепет сопротивления.
И тогда он прикоснулся. Тепло его ладони на её холодной, мокрой от слёз щеке стало электрическим разрядом. Всё внутри неё оборвалось и рухнуло. Стены рухнули. Гордость, обида, страх — всё рассыпалось в прах. С глухим, сдавленным всхлипом она откинула голову назад, и он, не сдерживаясь больше, шагнул вперёд, обвивая её своими руками.
Она оказалась в его объятиях. Крепких, почти болезненных, таких знакомых, таких родных. Он прижал её к себе, уткнувшись лицом в её волосы, и она чувствовала, как дрожит всё его тело. Она не обнимала его в ответ — её руки всё ещё были скрещены на груди, последний оплот уходящей воли. Но её тело прильнуло к нему, искало его тепло, его форму, как растение тянется к солнцу. Это было поражение. Полное и безоговорочное. Но в этом поражении была странная, мучительная победа — победа этой неистребимой связи, которая оказалась сильнее всех их слов, всех решений, всей боли.
Они стояли так, слившись в один силуэт в лунном свете, двое раненых людей, которые не могли жить друг без друга, даже если вместе они только убивали друг друга медленной, мучительной смертью. Как бы они ни старались разорвать эту нить, она была сплетена из чего-то древнего и неумолимого — из общих ран, из первых поцелуев, из тишины в телефонной трубке, из отчаянного желания быть вместе, даже если это яд.
Он прошептал что-то в её волосы, слово, похожее на «прости» или «навсегда». А она просто закрыла глаза, позволив этой связи, этому проклятию, этой любви снова поглотить её целиком, зная, что завтра будет ещё больнее, но не имея сил сопротивляться сегодня.
Глава 12. Он.
Темнота была густой и сладкой, как смола, пропитанная запахом влажной земли и опавшей листвы . Максим стоял в тени старого дуба напротив её дома уже целый час. Дом, давно знакомый до каждой трещины в штукатурке, казался сейчас иным — не просто строением, а живым организмом, чьё сердце билось в комнате на втором этаже, за окном с сиреневыми шторами. Он знал это окно. Ее окно.
Она была здесь. Не во сне, не в галлюцинациях или мечтах. Настоящая. Дышала под этой самой крышей, на которую они когда-то забирались, чтобы смотреть на звёзды и мечтать так громко, что, казалось, их слышит весь спящий город.
Он вспоминал.
Не абстрактно, а кожей, нервами, рёбрами, которые будто сжимались от призрачных прикосновений.
Вот они стоят на том самом крыльце. Она — в тонком летнем платье, которое шелестит на ветру, он — пьяный от её близости и от запаха цветов. Она смеётся, запрокинув голову, а он смотрит на линию её шеи, на биение пульса у ключицы, и думает, что это самое прекрасное, что он когда-либо видел. Он говорит что-то глупое, она бьёт его легонько по плечу, а потом её пальцы сплетаются с его пальцами — липкие от мороженого, тёплые, живые.
Вот они в её комнате. Приглушённый свет ночника, стопка пластинок, тихий шепот, чтобы не разбудить родителей. Он читает ей стихи, которые сам же и сочинил — корявые, неловкие, — а она слушает с таким серьёзным, благоговейным лицом, словно перед ней Шекспир. Потом её поцелуй. Первый, настоящий. Нежный и в то же время жадный, как глоток воды в пустыне. Вкус клубничной помады и бесконечности.
Вот ночные встречи у гаража. Она крадётся в пижаме, накинув сверху его куртку, которая ей велика. Они курят одну сигарету на двоих, молча, просто глядя в одну точку в темноте, и в этой тишине больше слов, чем во всех их разговорах. Он чувствует, как её плечо прижимается к его плечу, и эта точка соприкосновения горит, как уголь.
Каждое воспоминание било током. Где-то смешались — боль от расставания и сладость былой близости — и создавали странный, пьянящий коктейль. Он смотрел на тёмное окно и представлял как она спит. Дышит ровно. Раскинула руку на подушке, где раньше лежала его футболка, которую она воровала «на память». Её светлые волосы растрепаны на наволочке. Её лицо, наконец, без гримасы боли из его кошмаров — спокойное, родное.
И он чувствовал это не мыслью. Он чувствовал это каждой клеткой. Словно между ними протянулись невидимые провода, и по ним шёл ток её присутствия. Его собственная кожа помнила тепло её кожи. Ладони помнили форму её талии. Губы — её вкус. Он стоял, затаив дыхание, и ловил эти сигналы, эти слабые вибрации в воздухе, которые говорили одно: она здесь.
Их связь, которую он считал порванной, мёртвой, оказалась не тросом, который можно перерезать. Она была как корневая система старого дерева — невидимая, запутанная, уходящая глубоко в землю. И её возвращение всколыхнуло почву. Пульсация стала сильнее. Теперь он не просто грезил призраком. Он чувствовал реальную женщину за стеной. И это знание наполняло его не спокойствием, а новой, чудовищной силой. В нём росла тихая, непоколебимая уверенность хищника, который наконец учуял верный след.
Она спит. А он бодрствует. Стоит на страже. Связь не умерла. Она только окрепла, закалилась годами молчания и болью, и теперь вилась между ними тугой, неразрывной нитью, один конец которой был привязан к его груди, а другой — к её спящему сердцу за сиреневым окном.
Он не шевелился. Просто стоял и впитывал этот момент, эту новую реальность. Она вернулась. Не в его жизнь — они оба были не готовы к этому. Но она вернулась в пространство их общей истории. И этого сейчас было достаточно. Чтобы знать. Чтобы чувствовать. Чтобы ждать, когда нить натянется и дёрнет за собой, призывая к действию. А он будет готов. Он ждал этого десять лет.
Глава 13. Катя.
Я спустилась на кухню натянув на лицо маску лёгкого безразличия будто тонкую шёлковую вуаль. Аромат свежесваренного кофе и жареных блинчиков витал в воздухе смешиваясь с запахом старой деревянной мебели — знакомый, удушающе домашний.
За столом сидели родители. Мама торопливо намазывала масло на хлеб, её движения были резкими, нервными. Отец медленно перелистывал газету, но взгляд его скользил по строчкам не цепляясь за смысл. Натянутая тишина звенела в ушах громче любой музыки.
— С добрым утром, — сказала я слишком звонко и села на свой стул. Тарелка с идеальными румяными блинчиками и малиновым вареньем уже ждала меня — мамина попытка вернуть всё в русло нормальности.
Утро прошло за примитивными, выверенными светскими беседами. Мы говорили о погоде, о новостях из столицы, которые я выдумывала на ходу, о планах родителей приехать на свадьбу и задержаться подольше .Каждое слово было бусиной, нанизанной на невидимую нитку взаимного обмана. Теперь не только они играли в эту игру. В неё включилась и я. Играла, притворяясь той доверчивой дочкой, которой больше не была. Ела мамин завтрак и чувствовала, как каждое «спасибо» ложится на язык горькой ложью.
