Аврора Стилз Когда ты проснешься

Глава 7. Я.

Кухня, некогда сердце нашего дома, сейчас казалась мне декорацией к странному, напряжённому спектаклю. Здесь пахло свежезаваренным чаем и фирменным пирогом с яблоком — мама, как всегда в стрессовых ситуациях, замесила тесто, но запах домашнего уюта не мог перебить запах лжи, витавший в воздухе.
Занавески в мелкий цветочек, выцветшие за годы, все так же колыхались от сквозняка. На столе красовалась знакомая скатерть с потёртой кромкой, а на полке у окна, как часовые прошлого, стояли те же самые фигурки котят из фарфора, подаренные ей в детстве. Всё было знакомо до боли, но теперь каждый предмет казался немым свидетелем тайн, которые он хранил.

Мама металась между плитой и столом, бессмысленно переставляя чашки, вытирая и без того чистые поверхности. Её движения были резкими, порывистыми. Она то и дело поправляла седую прядь, выбившуюся из пучка, и её пальцы заметно дрожали. Её глаза, обычно такие спокойные, теперь бегали, не желая встречаться с моим взглядом, словно ища спасения на знакомых обоях в горошек.

Папа сидел на своём обычном месте у окна, медленно размешивая ложкой сахар в стакане. Он сохранял ледяное, почти неестественное самообладание. Лишь лёгкое подрагивание мышцы на скуле выдавало внутреннее напряжение. Он пытался быть якорем, сгладить острые углы.

— Ну что, доча, рассказывай, как твои дела в столице? — начал он, и его голос прозвучал слишком громко в этой наэлектризованной тишине. — Как там Андрей? К свадьбе все готово ?

Но я не собиралась играть в светские беседы. Я положила ладони на прохладную пластиковую поверхность стола, ощущая его ребристую фактуру.

— Мама, папа. Я приехала не для пирога. Мне нужны ответы.

Мама застыла у плиты, её спина напряглась.

— Какие ответы, Сашенька? О чём ты? — её голос прозвучал тонко, почти пискляво.

— О моём прошлом. О том, что было здесь, до моего отъезда. — я сделала паузу, глотая ком в горле. — Была ли у меня… ну может быть …первая любовь?

Слово «любовь» повисло в воздухе, как хлопковая нить, готовая порваться. Мама ахнула, будто её укололи булавкой.

— Что ты, что ты! Какая первая любовь в том возрасте ? — она замахала руками, как будто отгоняя назойливую муху. — Детские увлечения, шалости! Ты же отличницей была, в секциях занималась…

— Мама, не надо, — тихо, но твёрдо перебила я её. Я видела, как бледнеет лицо матери, как её глаза наполняются необъяснимым ужасом. — Я не о шалостях или влюбленностях в кумиров. Я о другом. О Максиме.

Имя, словно разорвавшаяся граната, оглушило кухню. Мама побледнела до зелёного оттенка, схватившись за край стола для опоры. Отец перестал размешивать чай, его ложка замёрзла в воздухе.

— Откуда… откуда ты знаешь это имя? — прошептала мама, и её шепот был полон животного страха.

— Он приходит ко мне. Каждую ночь. В снах, — Саша не отводила взгляда. — И я почти ничего не помню. Только обрывки. Мысли, чувства… и пустоту. Почему я ничего не помню? Что вы от меня скрыли?

— Ничего мы не скрывали! — голос мамы сорвался на крик. Она заломила руки. — Не было никакого Максима! Тебе показалось! Это твоя фантазия, нервное напряжение перед свадьбой! Ты просто переутомилась, доченька!

— Таня, успокойся, — наконец вступил отец. Его голос был низким, успокаивающим, но в нём звучала стальная команда. Он положил ладонь на руку жены, но та дёрнулась, как от прикосновения раскалённого железа. — Саша, милая, твоя мама права. У тебя была насыщенная юность, много друзей. Возможно, этот… мальчик, был среди них. Но не более того. Зачем ворошить старое? У тебя сейчас прекрасный жених, светлое будущее.

Они говорили слаженно, как по заранее отрепетированному спектаклю. Их слова были гладкими, заботливыми, но за ними чувствовалась сплошная , непробиваемая стена. Они не просто что-то скрывали. Они боялись. И этот страх был даже сильнее их любви ко мне в данный момент.

Ощущение беспомощной ярости и леденящего разочарования подкатило к горлу.

Они не скажут. Не сейчас.

Может, никогда.

— Я всё поняла! — воскликнула я и отодвинула стул. Скрип ножек по линолеуму прозвучал оглушительно громко. — Простите, что побеспокоила.

— Сашенька, куда ты? — мама бросилась ко мне , хватая за рукав. Её пальцы цеплялись судорожно. — Уже вечер! Останься дома, отдохни!

— Я взрослый человек, мама. Мне нужно подышать воздухом, — я аккуратно, но решительно высвободила рукав. — Прогуляюсь. По городу. По своим местам.

— Нет, нельзя! — в голосе матери снова прозвучала та самая паническая нота. — Там… темнеет уже! Не ходи, пожалуйста!

Но я уже была в дверях, обернувшись я встретилась взглядом с отцом. В его глазах я прочла не запрет, а тяжёлую, усталую скорбь и… предупреждение. Безмолвное, но оттого ещё более весомое.

— Я скоро вернусь, — сказала я тихо и вышла, хлопнув входной дверью.

Вечерний воздух был прохладным и влажным, пахнул опавшей листвой, речной сыростью и дальним дымком. Первые фонари зажглись на пустынных улицах, отбрасывая длинные, искажённые тени. Я просто шла, не зная цели, а ноги сами несли меня по маршрутам, выжженным где-то глубоко внутри .

Вот аллея у парка, где мы с подружками катались на роликах, и где я впервые упала, разбив коленку в кровь. Теперь здесь треснутый асфальт и сломанная лавочка.

Вот кинотеатр «Родина», на афише которого когда-то красовались глупые мелодрамы. Теперь он был заколочен, и сквозь трещины в дверях заглядывала тьма.

А вот и та самая плотина. Деревянные доски скрипели под ногами уже не так громко, некоторые сгнили и провалились. Я подошла к краю, туда, где когда-то болтали ногами. Села на холодное, шершавое дерево. И ностальгия, острая и горькая, как полынь, нахлынула на меня волной.

Здесь я чувствовала себя свободной. Здесь смеялась до слёз. Здесь, может быть, впервые по-настоящему была счастливой. Я закрыла глаза, пытаясь поймать эхо тех чувств, ухватить тень того, кого не могла вспомнить. В памяти всплывали лишь ощущения: трепет в груди, тепло руки в своей руке, смех, заглушаемый гулом воды. И холодок металла на шее…

Я машинально, по старой, въевшейся в тело привычке, потянулась к груди. Кончики пальцев искали знакомый холодок, шершавый металл, выпуклости ажурного ключа. Жест был отработан до автоматизма, будто я проделывала его тысячи раз на протяжении многих лет. Но под подушечками пальцев встретилось лишь гладкое, почти невесомое тепло.

Тонкая, изящная золотая цепочка — подарок Андрея на годовщину. И маленький, холодный кубик с гравировкой моего имени. Современно, дорого, красиво. Правильный подарок для правильной невесты.

Но мои руки, будто живые существа с собственной памятью, не хотели мириться с этой красотой. Они продолжали искать. Искать ту старую тяжесть. Тот грубоватый, потускневший металл. Тот ключ, вросший в сердце, который не просто висел на шее, а будто врезался в неё, становясь частью анатомии. Ту цепочку, что не столько украшала, сколько держала, напоминая о чём-то очень важном. Руки искали не украшение. Они искали якорь. Или оковы. Разницу я уже не понимала.

Где-то в глубине души шевельнулось смутное, тревожное понимание: я пришла не просто погулять.Я пришла искать. Не ответы у родителей — они спрятаны слишком хорошо. Я пришла искать следы.

Следы Максима.

Следы самой себя, той девчонки, которую так старательно стёрли из моей же собственной жизни. И тихий, спящий город, казалось, хранил эти следы в каждой трещине асфальта, в каждом скрипе старой доски, в каждом отблеске уличного фонаря на чёрной воде.

Глава 8. Он.

Максим шёл не по асфальту, а по лабиринту собственного раздражения. Вечерний город, его город, дышал ему в спину влажным, равнодушным холодом. Он засунул руки глубоко в карманы потрёпанной куртки, пальцы внутри судорожно сжимались и разжимались. Каждый знакомый поворот, каждый силуэт старого тополя на фоне неба будил в нём не ностальгию, а гнев.
Здесь всё было пропитано ею.
И теперь, после той электрической вспышки воспоминания о кулоне, это «её присутствие» стало почти физическим, давящим.

Он не гулял — он патрулировал. Его шаги были тяжёлыми, неосознанно ведущими его по старому, излюбленному маршруту: от гаражей за школой, вдоль покосившегося забора бывшего завода, к реке.

К плотине. К их плотине.

Мысль о том, что она, возможно, в эту самую минуту находится в его городе, сводила сознание с ума. Она дышит этим же воздухом. Смотрит на ту же воду. Может, вспоминает? А может, стирает последние крохи памяти, которые мешают ее новой жизни ?

От этой мысли в висках застучало. Он свернул с главной улицы в узкий проулок между гаражами, короткий путь к реке. Тень поглотила его целиком. Здесь пахло ржавчиной, кошачьей мочой и сыростью. Он шёл, не замечая мусора под ногами.

---

Саша, чувствуя леденящую сырость от воды, поднялась с плотины. Ей стало не по себе. Тревога, гнавшая её из дома, не утихла, а лишь сменила форму, превратившись в щемящее, беспокойное одиночество.
Она решила вернуться не прямой дорогой, а длинной, через старый парк — ещё одним кусочком прошлого, который хотелось проверить на ощупь.
Она свернула на аллею, ведущую от реки к центру, ту самую, где когда-то стояли качели. Она шла быстро, кутаясь в лёгкую куртку, её взгляд скользил по спящим деревьям, ища в них утешения, которого они дать не могли.

---

Максим вышел из проулка как раз к началу той же аллеи, но с противоположного конца. Его взгляд, острый и беспокойный, автоматически прочёсывал пространство.

Он увидел вдалеке, метрах в ста, одинокую женскую фигуру, быстро удаляющуюся в сторону центра. Свет фонаря на повороте выхватил на миг светлые волосы, собранные в хвост.

Сердце в его груди совершило один резкий, мощный удар, от которого перехватило дыхание. Всё внутри замерло, а потом взорвалось лихорадочным адреналином.
Она?
Инстинкт кричал «ДА!».
Он сделал рывок вперёд, несколько быстрых, почти беговых шагов. Его рука сама потянулась, будто желая настигнуть этот силуэт на расстоянии.

Но тут с другой аллеи, пересекая путь, громко разговаривая и смеясь, вывалилась компания подростков. Они пронеслись между ним и удаляющейся фигурой, на миг полностью заслонив её.
Максим, скрипя зубами, вынужден был резко свернуть, чтобы не столкнуться. Эта секундная задержка, этот шумный, живой заслон оказались роковыми.

Когда подростки прошли, аллея впереди была уже пуста. Фигура исчезла — свернула за угол, растворилась в тени между домами. Он замер на месте, весь превратившись в слух и зрение. Вдалеке донёсся приглушённый звук захлопнувшейся калитки. Или показалось? Ветер донёс обрывки чужого смеха и запах сигарет, но это было не то что он искал.

«Призрак, — прошипел он себе под нос, чувствуя, как бешеная надежда сменяется знакомой, разъедающей душу яростью. — Снова призрак. Играешь со мной?»

Он так и не двинулся с места, вглядываясь в темноту, куда она скрылась. Они были так близко. Разделяли какие-то сто метров, пара поворотов, несколько секунд.

Вселенная, казалось, нарочно вставила между ними шумную толпу, чтобы продлить эту пытку неопределённости.

Он не знал, что она, замечтавшись, даже не обернулась на шум подростков. Не знал, что её собственная тревога гнала её прочь от реки, от плотины, от этого места силы, которое одновременно манило и пугало.

Они разминулись.
Не в пространстве, а на каком-то глубинном, судьбоносном уровне. Его путь был погоней за призраком из прошлого, полной гнева и одержимости. Её — бегством от призраков в собственной голове, полном смятения и вопросов.

Он так и простоял ещё с десяток минут, пока холод не проник под куртку. Потом развернулся и пошёл назад, к реке, к плотине — к месту, где всё началось. Туда, где, как он теперь фанатично верил, должно было всё и закончиться. Их дороги снова разошлись, но в тихом, спящем городе линии их судеб продолжали сходиться, как трещины на льду, неумолимо ползущие к единому центру разлома.

И следующая точка пересечения уже не будет случайной.

Глава 9. Я.

Местная аптека встретила меня плотным, многослойным запахом, знакомым с детства до мурашек. Это был стерильный, холодный дух камфоры и йода, под которым прятались сладковатые нотки валериановых капель и горьковатая пыльца сушёного липового цвета. Воздух был густым и неподвижным, словно законсервированным под стеклянными витринами, за которыми ровными рядами, как солдаты, стояли бутылочки с тёмно-коричневыми и зелёными жидкостями.

За прилавком, как живой памятник прошлому, сидела тётя Ира. Она зачитывалась дешёвым романом, но, увидев меня, отложила книгу, и её лицо озарилось искренней, тёплой улыбкой.

— Сашенька, родная! Боже мой, как выросла! — она вышла из-за прилавка и сжала мои руки в своих, шершавых от работы, но невероятно тёплых. Её взгляд, сначала радостный, вдруг стал печальным, затуманился каким-то старым знанием. — Я до сих пор помню, как ты тогда упала с плотины! Голова-то! Страшно было смотреть. Шрам, наверное, и сейчас под волосами виден?

Её слова повисли в густом воздухе аптеки. Я машинально дотронулась до затылка, под прядями волос нащупала знакомый с детства, неровный рубец. Я всегда считала его следом от какой-то детской шалости, упала с качелей, ударилась о край песочницы… но никогда не связывала с плотиной.

— Упала? С плотины? — мой голос прозвучал чужим, сдавленным. Я попыталась вызвать в памяти хоть что-то: боль, страх, всплеск воды. Ничего. Только смутное, тягостное чувство падения в пустоту, которое приходило в кошмарах. — Я… я не помню такого.

Тётя Ира на миг застыла. Её улыбка дрогнула и соскользнула с лица, словно маска. В её глазах мелькнуло что-то похожее на панику. Она отпрянула на полшага, словно обожглась о моё неведение.

— Ну, как же… — она засуетилась, слишком резко махнув рукой и её взгляд побежал по полкам, избегая моих глаз. — Понятное дело, сотрясение же было сильное! Очень сильное. Два месяца в больнице провалялась, мама твоя места себе не находила, плакала… Потом они сразу, как только тебя выписали, в столицу, к лучшим врачам… — она вдруг осеклась, губы сжались в тонкую нитку.
Она поняла, что сказала лишнее. Слишком много деталей.

Два месяца. Столица. Лучшие врачи.

Её пальцы с нервной лихорадочностью потянулись к ближайшей упаковке с ватой, она стала переставлять её с места на место, создавая видимость занятия. — Всё, всё давно прошло, зажило. Главное — здорова. Какая красивая стала…

Но её голос звучал фальшиво. Вся эта суета, этот внезапный интерес к упаковке ваты — всё кричало о лжи. Вернее, не о лжи, а о страхе. Она боялась. Боялась моего вопроса, моего неведения, которое вдруг стало опасной пропастью.

— Тётя Ира, — я сделала шаг к прилавку, понизив голос. Воздух между нами стал густым, как сироп. — А что именно случилось? Я просто упала? Или… меня кто-то толкнул?

Она вздрогнула, как от щелчка. Упаковка ваты соскользнула с её дрожащих пальцев и упала на пол с приглушённым шумом.

— Господи, что ты говоришь, девочка! — её шепот был полон ужаса. Она наклонилась, чтобы поднять вату, но я видела, как трясётся её спина. — Кто тебе такое наговорил? Просто несчастный случай! Упала, ударилась, всё. Больше ничего не было. Забудь!

Но по тому, как она сказала «забудь» — с отчаянной, похожей на мольбу интонацией, — я поняла. Забыть было приказом. Возможно, тем самым, который отдали всем в этом городе. И тётя Ира его выполнила. До сегодняшнего дня.

Я не стала давить. Я видела, что из неё уже не выжать ни слова. Я лишь взяла с ближайшей полки первую попавшуюся пачку пластырей, положила на прилавок деньги.

— Спасибо, — тихо сказала я. — За пластыри. И за… воспоминание.

Я вышла из аптеки, оставив её одну в царстве лекарственных запахов и старых страхов. Теперь я знала наверняка. Удар по голове. Два месяца в больнице. Срочный отъезд. Это была не просто травма. Это была зачистка. Кто-то — родители, врачи, может, весь этот город — старательно стирал не просто память об одном дне. Они стирали целый пласт моей жизни. И я начинала понимать, что стирали они, возможно, не только из моей головы.

Я сжала в кармане пачку пластырей, ощущая под подушечками пальцев шершавую бумагу. Пластырь может скрыть лишь маленькую ранку. Но как заклеить дыру в собственной биографии? Ответ, похоже, лежал там же, где и правда — в чёрной воде под старой плотиной, куда я, по чьим-то словам, когда-то упала. Или меня столкнули.

Дом встретил меня приглушённым светом и напряжённой тишиной, которая звенела в ушах. В гостиной, под мягким светом торшера, сидели родители. Мама держала в руках вязание, но петли были сбиты в тугой, бессмысленный узел. Папа перелистывал газету, не читая, лишь шурша страницами через равные промежутки времени. Их лица были бледными масками, на которых тревога прорисовала чёткие, усталые линии. Они подняли на меня глаза одновременно, и в этом синхронном взгляде был один немой вопрос: «Ты узнала?»

Я сделала глубокий вдох, впуская в лёгкие запах домашнего уюта, который теперь казался обманчивым. А затем сняла куртку, тщательно повесила её на вешалку, выигрывая секунды, чтобы собраться.

— Я вернулась, — сказала я спокойно, даже нарочито легко, и подарила им самую обычную, бытовую улыбку. — Просто погуляла. Вспомнила старые места.

— Сашенька, ты… ты уверена, что всё в порядке? — мама встала, подойдя ближе. Её глаза сканировали дочь, выискивая следы потрясения, слёз, чего угодно. — Мы волновались.

— Со мной всё хорошо, мам, честно, — я позволила ей обнять себя, оставаясь в этих объятиях пластичной, но внутренне отстранённой. Потом я даже потрепала отца по плечу, проходя мимо кресла. — Просто голова немного кружится от смены обстановки. Я думаю, мне нужно просто выспаться в своей комнате.

Я видела, как они переглянулись — быстрый, молниеносный взгляд, полный невысказанного облегчения и остаточного страха. Они поверили. Поверили этой маске усталой невесты, ностальгирующей по детству. Слово «плотина» не прозвучало. Имя «Максим» не сорвалось с губ. И уж тем более я не упомянула тётю Иру и её провалившуюся сквозь десятилетие память. Эта информация была моим оружием. Хрупким, острым осколком. И его нельзя было ронять на этот отполированный до блеска пол семейного благополучия.

— Конечно, иди отдыхай, доченька, — сказал отец, и в его голосе впервые за вечер появились естественные, тёплые нотки. — Завтра испечём твои любимые блинчики с вареньем .

Я кивнула, ещё раз улыбнулась и поднялась в свою комнату. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Я прислонилась к ней спиной, закрыла глаза, слушая, как внизу начинается приглушённый, быстрый разговор. Я не могла разобрать слов, но ритм выдавал панику. Они обсуждают меня. Что я видела? Что могла вспомнить?

Отойдя от двери, я достала ноутбук. Экран загорелся в полумраке комнаты, холодным, синеватым светом выхватывая знакомые черты стола с наградами, которые теперь казались чужими трофеями. Я вбила в поиск простые, но страшные слова: «причины потери памяти», «амнезия», «частичная амнезия».

Статьи появлялись одна за другой, сухие, медицинские. Я погрузилась в чтение, и каждая строчка била в наковальню моей реальности.

Физическая травма. Удар по голове. Сотрясение мозга тяжёлой степени. Гипоксия.

Да, падение с высоты, с той самой плотины, могло привести к этому. Объясняло шрам, больничные месяцы. Логично.

Но… почему тогда стёрся не момент падения, а целые пласты жизни? Люди, отношения, месяцы, а то и годы?

Я переключилась на другой раздел.

Психологическая травма. Психика, не выдержав шока, стирает невыносимые воспоминания. Механизм защиты. Диссоциативная фуга. Чаще всего стираются конкретные, травмирующие события, а не годы. Но бывает и так… Особенно у подростков. Особенно если травма связана с чем-то ужасным. С насилием. С предательством. Со смертью.

На экране мелькнула фраза: «Индуцированная (навязанная) амнезия». И тут я замерла.
Это когда окружающие — семья, врачи — сознательно или бессознательно помогают пациенту забыть, не возвращаются к теме, создают новую реальность.
«Забудь, Сашенька, это был просто несчастный случай. Не думай об этом. Впереди у тебя новая жизнь в столице…»

Ледяные пальцы сжали мое горло. Я откинулась на спинку кресла, глядя в потолок, по которому плясал отблеск экрана.

Куски пазла начинали вставать на свои места, но картина от этого становилась только страшнее. Не просто падение. Не просто несчастный случай.

Родители не просто скрывали правду. Они, возможно, были соавторами этой пустоты в моей голове. Они увезли меня, сменили обстановку, окружили новой повестью, где не было места плотине, первому поцелую, Максиму…

Они боялись не того, что я вспомню падение.

Они боялись того, что я вспомню причину падения.

Что же случилось на той плотине такого, что целая семья предпочла стереть часть жизни своей дочери, лишь бы она никогда не вспомнила?

И самый главный, самый жуткий вопрос встал передо мной во всей своей неотвратимости:

Что, если я не жертва? Что, если я — причина? И они спасали меня не от травмы, а от правды обо мне самой?

Страница в браузере поблёкла, уйдя в спящий режим. В темноте комнаты я сидела неподвижно, а в ушах стоял нарастающий гул — гул правды, которая, как подземные воды, пробивалась сквозь толщу лет и лжи, грозя затопить всё, что я знала о себе.

Глава 10. Я .

На удивление, этой ночью сон был безмятежным, как тёплое одеяло. Никаких рук на горле, ни хриплых криков в темноте, ни ужаса падения. Я провалилась в глубокую, безсознательную пустоту и проснулась поздно, когда солнце уже рисовало на стене знакомые узоры из детства. Быть снова в своей девичьей кровати, под стенами, помнившими мои секреты, — это было обманчиво уютно. На мгновение всё было просто. Я была просто дочерью, вернувшейся в родительский дом.

И тут я увидела на экране три пропущенных видеовызова от Андрея. Ну, конечно! Мой персональный рыцарь в сияющих доспехах . Я же не позвонила, а он, вероятно, проиграл в голове все возможные катастрофы. На душе стало тепло и стыдно одновременно.