Asya Lin Мой свет

Кирилл отбрасывает нож в сторону, и тот со звоном ударяется о бетонный пол. Он приближается ко мне, наклоняясь все ближе и ближе, пока его лицо не оказывается в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствую его горячее дыхание, пропитанное запахом крови и безумия. Он шепчет что-то, но я не понимаю слов. Мой разум отказывается воспринимать реальность, защищая меня от ужаса происходящего.

Его пальцы грубо хватают меня за подбородок, сжимая до боли. Я пытаюсь вырваться, но сил не хватает. Тело, словно чужое, не слушается, ватная слабость сковывает движения. Кирилл усмехается, видя мою беспомощность, и в его глазах пляшут отблески нездорового восторга.

Он начинает говорить, медленно, отчетливо выговаривая каждое слово, словно обучает несмышленого ребенка. Его голос, еще недавно звучавший так ласково и убедительно, теперь режет слух, как скрежет металла по стеклу. Он рассказывает о том, как долго планировал это, как тщательно готовился, как предвкушал момент моего отчаяния. Каждое его слово – удар, каждый взгляд – укол кинжала. И самое страшное – в его голосе нет ни капли сожаления, лишь холодный расчетливый цинизм.

Вдруг, он отпускает мой подбородок и отходит на шаг. Его взгляд блуждает по моему телу, словно оценивающего кусок мяса. Я съеживаюсь, пытаясь спрятаться от этого невыносимого взгляда, но бежать некуда. Я в ловушке, в его власти. И я знаю, что сейчас начнется самое страшное.

Кирилл поднимает с пола окровавленный нож. В его глазах загорается маниакальный блеск. Я закрываю глаза, готовясь к неминуемому. Но вместо боли слышу лишь его зловещий смех, который эхом разносится по помещению, проникая в самые темные уголки моей души. Я понимаю, что он играет со мной, растягивая удовольствие, наслаждаясь моим страхом и отчаянием. И это хуже любой физической боли.

Открываю глаза. Кирилл все еще стоит передо мной, в руке нож. Но в его глазах появляется какое-то сомнение, что-то, чего я раньше не замечала. Может быть, это и есть тот крохотный шанс, за который стоит ухватиться?

В голове рождается безумная мысль. Наверное, это инстинкт самосохранения, последняя отчаянная попытка выжить. Я собираю все остатки сил, заставляю себя смотреть ему в глаза, не отводя взгляда. Пытаюсь найти там хоть что-то человеческое, зацепиться за проблеск раскаяния. И, кажется, на мгновение мне это удается. В его глазах мелькает тень прежнего Кирилла, того, в которого я когда-то верила. Этого достаточно.

Я начинаю говорить. Тихо, почти шепотом, но каждое слово, словно хрупкий кристалл, должно дойти до его сознания. Я напоминаю ему о нас, о том, что нас связывало, о наших мечтах и планах. Говорю о том, как сильно я его любила, о том, как верила в него. И в каждом слове – искренняя надежда, в каждом взгляде – мольба о пощаде.

Кажется, мои слова начинают действовать. Кирилл опускает руку с ножом, его взгляд становится менее безумным. Он отступает еще на шаг, словно боясь приблизиться ко мне. В его глазах – борьба. Борьба между монстром, которого он сам в себе породил, и тем человеком, которым он когда-то был.

Я продолжаю говорить, не останавливаясь ни на секунду. Боюсь, что если замолчу, монстр снова возьмет верх. И в этот момент происходит чудо. Кирилл роняет нож на пол. Падает на колени, закрывает лицо руками и начинает плакать. Не рыдать, а именно плакать, как ребенок, потерявший любимую игрушку. В этот момент я понимаю, что он все еще жив. И что у нас есть шанс.

Но все мои надежды обращаются в прах, рассыпаются пеплом от его слов:

– Заприте её в подвале. Делайте с ней, что хотите.

Мои колени подкашиваются. Слова Кирилла, словно ледяной душ, обрушиваются на меня, уничтожая последние надежды.

Делайте с ней, что хотите…

Этот приговор звучит хуже любой смерти. Он отворачивается от меня, спиной показывая свое окончательное решение. Прежнего Кирилла больше нет. Остался лишь этот монстр, от которого меня отделяет лишь тонкая грань – его приказ.

Два здоровенных мужчины, до этого незаметно стоявшие в тени, подходят ко мне. Их лица бесстрастны, в глазах – лишь тупое повиновение.

Они хватают меня за руки, грубо сжимая, и волокут к выходу из комнаты. Я пытаюсь сопротивляться, кричать, но голос предательски срывается, превращаясь в жалкий хрип.

Подвал. Темнота, сырость, затхлый запах земли и плесени. Меня бросают на бетонный пол, как куклу, и запирают дверь на тяжелый засов. Я остаюсь одна, в кромешной тьме, наедине со своим страхом. Слышу удаляющиеся шаги, а затем – тишина. Гнетущая, всепоглощающая тишина, которая давит на уши и сводит с ума.

В голове – пустота. Не могу думать ни о чем, кроме этих страшных слов:

Делайте с ней, что хотите…

Что они собираются со мной сделать? Пытки? Насилие? Смерть? Ужас сковывает меня, парализует волю. Я лежу на холодном полу, дрожа всем телом, и жду. Жду, когда за мной придут. Жду, когда начнется самое страшное. И в этой темноте и тишине я чувствую, как медленно умирает моя душа.

Время тянется мучительно медленно. Каждая секунда кажется вечностью. Тишина нарушается лишь редкими каплями воды, падающими откуда-то сверху, и шуршанием, доносящимся из углов подвала. Я пытаюсь разглядеть хоть что-то в этой непроглядной тьме, но тщетно. Глаза отказываются адаптироваться, оставляя меня в полном неведении.

Страх, как ядовитый плющ, обвивается вокруг моего сердца, сжимая его в ледяном кулаке.

Я вспоминаю свою жизнь – счастливые моменты, близких людей, мечты, которые так и не успела осуществить. Все это кажется таким далеким, словно принадлежащим другой, чужой жизни.

Неужели это конец? Неужели все оборвется здесь, в этом сыром и темном подвале?

Молюсь. Молюсь всем известным и неизвестным богам, о пощаде, о спасении, о хоть какой-то надежде. Но в ответ – лишь тишина. Кажется, Бог отвернулся от меня, оставив на произвол судьбы. И тогда я понимаю, что надеяться больше не на кого. Спасение может прийти только от меня самой.

Собираю остатки воли в кулак и поднимаюсь с пола. Ноги дрожат, тело не слушается, но я заставляю себя двигаться. Осторожно, ощупывая стены, продвигаюсь вперед, вглубь подвала.

Может быть, там есть выход? Может быть, есть шанс на спасение?

Иду на ощупь, спотыкаясь и падая, но поднимаясь снова и снова. В голове – одна мысль:

выжить. Выжить любой ценой. И пока во мне теплится эта искра надежды, я буду бороться. Буду бороться за свою жизнь, за свою свободу, за свое будущее.

Внезапно рука натыкается на что-то холодное и металлическое. Цепь? Или труба? Пытаюсь определить на ощупь, что это такое. Пальцы скользят по ржавой поверхности, и я понимаю – это решетка. Решетка, закрывающая какое-то отверстие в стене. Возможно, вентиляция? Прислушиваюсь. Сквозь решетку доносится слабый, едва уловимый звук – шум машин. Значит, я не так далеко от внешнего мира, от людей.

Сердце начинает биться чаще, надежда разгорается с новой силой. Начинаю трясти решетку, пытаясь ее вырвать или хотя бы сдвинуть с места. Но она, кажется, намертво вросла в стену. Металл скрипит и стонет, но не поддается. От отчаяния начинаю барабанить по решетке кулаками, кричать, звать на помощь. Но мои крики тонут в толстых стенах подвала, не достигая ничьих ушей.

Из последних сил продолжаю бороться с решеткой, с надеждой вырваться на свободу. И вдруг, что-то щелкает. Один из болтов, удерживающих решетку, поддается. С новой энергией наваливаюсь на нее, и вскоре еще несколько болтов срываются. Решетка поддается и с грохотом падает на пол.

Но тут вдруг, тихие шаги. Прислушиваюсь к ним и дверь открывается.

–

Ну что? Готова к новым приключениям?

Тихие шаги… они словно змеи, проползшие по моей коже, оставили леденящий след. Сердце забилось в панике, как пойманная птица. Дверь скрипнула, открываясь в темноту, словно пасть хищника.

–

Ну что? Готова к новым приключениям? – прозвучал голос, от которого кровь застыла в жилах. В нем звенела угроза, обещание боли и страха. Я не помнила, кто это был. Все лица смешались в один размытый кошмар.

Следующие сутки стерлись из памяти, оставив лишь ощущение бесконечной пытки. Как сквозь толстое стекло, я видела уродливые гримасы, слышала зловещий шепот. Было ли насилие? Не знаю. Мозг услужливо заблокировал самые страшные воспоминания, чтобы хоть как-то защитить меня от безумия.

Но я помню другое. Я помню, как измывались над моим телом. Как резали каждый свободный уголок моей кожи, словно превращая меня в холст для своих больных фантазий. Это было унижение, оскорбление, попытка уничтожить меня как личность. Каждый порез отзывался эхом в моей душе, выжигая в ней шрамы, которые не заживут никогда.

Я лежала, обессиленная и сломленная, чувствуя, как жизнь медленно покидает меня. Но даже в этот момент, в самой глубине отчаяния, зародилось зерно ненависти. Ненависти к тем, кто это сделал, ненависти к себе за слабость, ненависти ко всему миру за его несправедливость. И эта ненависть стала моей спасительной нитью, ухватившись за которую, я начала карабкаться из бездны.

Сквозь пелену боли пробивалось осознание: я жива. Пусть и сломлена, изранена, но жива. А значит, у них нет победы. Они хотели уничтожить меня, но вместо этого лишь разожгли пламя, пожирающее меня изнутри. Пламя мести.

Я не знала, сколько времени прошло, прежде чем я смогла пошевелиться. Каждый мускул отзывался адской болью, но сквозь нее пробивалась воля. Воля к жизни, воля к возмездию. Я должна выбраться отсюда, должна выжить, чтобы найти их. Чтобы заставить их заплатить за все, что они сделали.

С каждым днем, с каждой крохой пищи, с каждым глотком воды я становилась сильнее. Физически и морально. Боль стала моим союзником, напоминая о том, что я пережила и о том, что мне предстоит сделать. Шрамы – моей картой, хранящей память о каждой минуте унижения.

Карабкаясь по стене, я нашла ту щель, где был шатающийся кирпич, надавив на него, он отвалился

В образовавшемся отверстии забрезжил слабый свет. Надежда вспыхнула ярче боли. Я продолжила выковыривать кирпичи, расширяя проход, пока не смогла протиснуться наружу. Оказавшись снаружи, я рухнула на землю, вдохнув полной грудью свежий воздух. Земля была холодной и твердой, но я была благодарна за нее. За то, что была жива.

Я не знала, где я нахожусь, но знала, куда мне нужно идти. К ним. Я поднялась, опираясь на стену, и осмотрелась. Впереди простирался лес, мрачный и молчаливый. Он казался таким же сломленным, как и я. Но я не боялась, во мне горел огонь, который разгонял любой страх.

Я вошла в лес, ступая осторожно, прислушиваясь к каждому шороху. Воспоминания о пережитом преследовали меня, но я отгоняла их. Я сосредоточилась на цели, на мести. Она была моим компасом, моим маяком, моей движущей силой.

Я шла вперед, сквозь боль и усталость, сквозь страх и сомнения. Я шла, чтобы найти их. Чтобы заставить их заплатить. Чтобы вернуть себе свою жизнь. Чтобы доказать, что они не сломили меня. Они лишь сделали меня сильнее.

Из кромешной тьмы вырвались лучи фар. Прищурившись, я различила силуэты мужчины и женщины, замерших в нерешительности. Автомобиль остановился.

–

Пожалуйста, – прошептала я, и в голосе моем звучала лишь сломанная надежда. – Ваш телефон… Мне нужно позвонить.

Мужчина и женщина переглянулись с тревогой. В их глазах читалось сомнение, но любопытство взяло верх. Мужчина медленно вышел из машины, держа руки на виду, словно показывая, что не представляет опасности.

–

Что с вами случилось? – спросил он, сохраняя дистанцию.

–

Мне нужна помощь, – прохрипела я, чувствуя, как силы покидают меня. – Пожалуйста, дайте позвонить.

Мужчина колебался лишь мгновение, затем протянул мне свой телефон. Я набрала номер, который помнила наизусть, номер человека, который должен был помочь мне. Гудки тянулись мучительно долго, и с каждым из них надежда угасала. Но вот, наконец, в трубке раздался знакомый голос.

–

Сеня… – прошептала я, не в силах сдержать слезы.

АРСЕНИЙ.

–

Да? – рычу в трубку, срывая злость на незнакомом номере.

–

Сеня… – еле слышный шепот, в котором я узнаю Элин.

–

Звездочка? Это ты?

–

Сеня… помоги… мне… – голос дрожит, запинается, но мольба звучит отчетливо.

–

Где ты? Я сейчас буду! Геолокацию скинь! Живо! – командую, срывая ключи с барной стойки. Вылетаю из квартиры, прыгаю в машину и, не прогревая двигатель, срываюсь с места.

Только бы успеть, только бы с ней все было хорошо, – эта мысль пульсирует в голове. Двое суток мы её искали. Двое. Чёртовых. Суток. Без еды, без воды… Боюсь даже представить, что ей пришлось пережить.

Только живи, моя девочка, борись!

Телефон вздрагивает, на экране – адрес. Кладбище. Проклятье! Резко торможу, разворачиваюсь, лечу в объезд.

Какая же гнида решила сломать меня таким образом? Не понимают, мрази, что ломают её, хрупкую, беззащитную! Мою женщину! Даю себе команду «Стоп!», обрывая поток яростных ругательств. Разберусь с этим позже. Уничтожу эту тварь – обязательно.

Подъезжаю к кладбищу. Глушу мотор, вылетаю из машины и несусь по координатам вглубь, между могил.

Мелькает знакомый грязновато-белый локон из-за кустов. Сердце обрывается, ноги наливаются свинцом. Каждый шаг дается с нечеловеческим трудом, словно иду на собственные похороны. Плевать на всех и вся! Элли – моя жизнь! И никто не смеет её у меня отнять!

Подхожу ближе, обхожу куст и вижу её. Бледное, измученное личико моей звездочки.

Грязь, смешанная с кровью, под разбитой бровью – рваная рана, на щеке отпечатки чужих пальцев, порванная футболка… сквозь прорехи – следы от ударов плетью, кровоточащие раны. Шорты облепили худые ноги в чудовищных синяках. Господи, что они с ней сделали?!

–

Сеня… – хрипит она, глотая кровавые слёзы.

–

Тише, мой свет, тише, – подхватываю её на руки, прижимая к себе.

Несу к машине, открываю заднюю дверь, осторожно укладываю Элли на сиденье – как самое драгоценное и хрупкое, что у меня есть в этой проклятой жизни. За руль, срываю с места и набираю номер лучшего друга.

Один гудок, два, три… и короткое:

–

Да?

–

Матвей, мне нужны лучшие врачи в твоей богадельне! Срочно! – рычу в трубку, обгоняя еле ползущие машины.

–

Арсений, что случилось? Ты ранен?

–

Мот, я слишком зол, чтобы отвечать на вопросы.

–

Понял. Собираю бригаду, – отключается связь.

Я знаю, Матвей сделает всё, что в его силах. Он сделает всё, чтобы я остался доволен.

Подлетаю к клинике, нас уже ждут санитары и сам бог во плоти – Матвей Юрьевич. Останавливаю машину, наплевав на разметку, вылетаю из салона, распахиваю заднюю дверь и рычу:

–

Быстрее, блядь! И аккуратнее! Хоть волос с её головы упадёт – ваши головы полетят!

Элли достают из машины, словно бесценный бриллиант из футляра, бережно укладывают на каталку и увозят в клинику. Делаю шаг за ними, но Мот преграждает путь. Взгляд мой – смертельный приговор. Но он не боится, знает, что я его не трону. Слишком многим ему обязан. Слишком часто он вытаскивал мою задницу с того света.

–

Рассказывай, – командует он.

–

Что рассказывать? Мои псы за трое суток не нашли, я нашёл. Конец истории.

–

Что произошло?

–

Откуда я, блядь, знаю? Ты видел, в каком состоянии я её привёз.

Кулаки сжимаются до хруста, хочется сорвать злость на ком угодно. И этот «кто угодно» стоит сейчас передо мной.

Отхожу в сторону, направляюсь к клинике. Прохожу мимо ресепшена. Девушка пытается что-то сказать, но Мот, идущий следом, жестом прерывает её. Не лезь, мол, сам разберусь.

–

Куда её увезли? – кидаю через плечо, осматривая просторный холл.

–

Снежана, куда увезли девушку на каталке?

–

В сторону операционных, – с робкой улыбкой и влюблённым взглядом отвечает девушка.

Ищу указатель. Здесь сейчас решается, жить ей или умереть, а этот бабник опять вешает лапшу на уши девчонкам. Не раз замечал за ним эту слабость.

Хотя… у него тоже есть своя одержимость – Мия Астр. Может, у них в роду ведьмы были, что ими невозможно насытиться? Хочется обладать ею и никуда, ни на шаг не отпускать. Надеть на неё наручники и приковать к себе навечно!

Но Матвей временно сдался, узнав, что Мия выходит замуж. Какой там замуж! Он ей даже из дома не даст выйти, как только она наденет свадебное платье.

Подхожу к операционной номер три, смотрю в окно и вижу её, мою звездочку.

Живи, мой свет! Только живи!

Шесть часов, высеченных в ожидании на холодном полу у операционной, и вдруг – суетливая возня за дверью. Подскакиваю, прильнув к стеклу.

Хирурги, словно одержимые, кружатся вокруг бездыханного тела. Реаниматолог лихорадочно крепит электроды дефибриллятора, медсестра выставляет мощность, и в тягучей, замедленной реальности вижу, как отчаянно бьются за ускользающий луч жизни.

Разряд… Тишина. Еще раз… Снова тишина. И снова… Без ответа.

Рывок к двери, и та, оглушительно ударившись о стену, распахивается передо мной. Не чувствуя ног, пересекаю разделяющее нас пространство, вцепляясь в ее холодную руку. – Давай же, мой свет! Ты должна разогнать мою тьму! Помоги мне! Черт возьми, Элли, не смей думать только о себе! Открой глаза, встань с этого проклятого стола! – голос срывается в рык отчаяния, но чьи-то сильные руки грубо оттаскивают меня назад. – Пустите!

–

Сеня, ты не в себе. Успокойся!

–

Она, блять, умирает! – сквозь стиснутые зубы, силясь вырваться, – Я должен спокойно смотреть? Пустите!

–

Успокойся, – тихо, но твердо произносит Мот. – Ты ей сейчас не поможешь.

За шкирку вытаскивает меня из палаты, усаживая на жесткий стул. Извиваюсь, словно пойманный зверь, рвусь обратно, увидеть, что там, за этой чертовой дверью.

–

Угомонись, – хмыкает друг, кладя тяжелую руку на плечо. – Они делают все, что могут.

Пять долгих, мучительных минут, и из операционной выходит врач, устало снимая шапочку.

–

Мы сделали все, что смогли, – начинает он, но я, не дослушав, вскакиваю, хватая его за грудки.

–

Что вы сделали? – спокойно, до ледяной злости, спрашиваю я.

–

Все, что было в наших силах, – хрипит он. – У девушки не было шансов. Ее доставили слишком поздно. Огромная кровопотеря и множественные травмы… К сожалению, исход оказался неблагоприятным. Примите мои соболезнования.

–

Арс! Отпусти его!

Отталкиваю врача, словно измазался в грязи. Смотрю сквозь мутное стекло потухшим взглядом, вижу, как убирают инструменты, как хирурги, уставшие и опустошенные, выходят, снимая шапочки, перчатки, халаты.

Внутри все клокочет яростью! Зубы стиснуты до боли, в голове рождаются картины мести.

Я всегда верил, что встречу ту единственную, на всю жизнь. Так меня воспитали. Отец и мать прожили душа в душу. Пусть их брак и был по расчету, но они стали семьей, полюбили друг друга. Я надеялся, что и Элли полюбит меня со временем, а сейчас… Сейчас я стою у операционной, где лежит моя угасшая звезда.

Я знаю, что такое терять близких, но потерять настолько близкого человека… Это невыносимая боль. Я потерял ее, профукал! И этого я себе никогда не прощу. Только я виноват. Я. Блять. Виноват. В ее. Смерти.

Я клянусь, каждый ублюдок распрощается с жизнью так же мучительно, как это случилось с Элли. Я выжму из них все до последней капли, пока они не будут захлебываться собственной кровью, моля о пощаде.

В голове гудит, как в растревоженном улье. Слова врача – пустой звук, соболезнования – плевок в душу. Единственное, что ясно вижу – окровавленный стол и ее безжизненное тело, укрытое белой простыней. Моя Элли, моя звезда… погасла навсегда.

Мот что-то говорит, пытается отвести меня, но я не слышу. Внутри – пустота, ледяная и всепоглощающая. Ярость – лишь тонкая пленка, покрывающая бездну отчаяния. Я знаю, что нужно что-то делать, что-то предпринять, но все действия кажутся бессмысленными, ничтожными.

Выхожу из больницы в оцепенении, словно лунатик. Холодный ветер хлещет по лицу, но я не чувствую. Сажусь в машину, зажигание, газ в пол. Куда? Неважно. Просто ехать, бежать от этой боли, от этой правды. Но от себя не убежишь.

В зеркале заднего вида мелькают размытые огни города. В голове – только ее лицо, ее улыбка, ее голос.

Сеня… – шепчет она, и я срываюсь на рыдания. Боль пронзает насквозь, разрывая изнутри. Я обещал защищать ее, оберегать, а в итоге… подвёл.

Клятва, данная у операционной, горит огнем в сердце. Я найду их, каждого, кто причастен к ее гибели. И они заплатят. Они заплатят за все.

ГЛАВА 5.

Машина несется по ночному городу, пожирая километры асфальта. Слезы, не переставая, льются из глаз, смешиваясь с холодным воздухом, врывающимся в салон через приоткрытое окно. В голове пульсирует только одна мысль – месть. Холодная, жестокая, неумолимая месть.

Я не знаю, с чего начну. Кто они, эти тв*ри, отнявшие у меня Элли?

Но я найду. Переверну весь город, если понадобится. Я достану их из-под земли. Они пожалеют, что вообще родились на этот свет.

Я личнопрослежу за этим.

Говорю водителю тормознуть у обочины. Выхожу из машины, вдыхая полной грудью морозный воздух. Нужно успокоиться. Собраться. Поддаваться эмоциям сейчас – значит, проиграть. Нужно думать, как хладнокровный охотник, выслеживающий свою жертву.

Достаю телефон, набираю номер. Короткие гудки, и в трубке раздается хриплый голос Мота.

–

Где ты, Арс? Куда ты так сорвался?

Молчу, не в силах вымолвить ни слова.

–

Арс, ответь! Что случилось?

–

Она… она умерла, – выдыхаю, словно лед.

–

Я отомщу, – говорю твердо. – Я найду их всех.

–

Арс, не делай глупостей. Дай мне время, я помогу тебе, – слышу в ответ.

–

Мне никто не нужен, – обрываю его. – Я сам.

И бросаю трубку. Моя охота началась.

Тишина повисла в воздухе, нарушаемая лишь редкими звуками проезжающих машин. Луна, словно свидетель моего горя, безмолвно взирала с небес.

Я снова сел в машину, двигатель взревел. Теперь у меня есть цель. И я не остановлюсь, пока не достигну ее.

Первым делом нужно узнать хоть что-то. Кто, зачем, почему? Почему именно она? Почему не мои родители? Почему?

Я знал, к кому обратиться за инфой. Старый информатор, проныра, который знает все и обо всех в этом городе. Он не любит светиться, но деньги делают свое дело.

Набираю его номер. Гудки кажутся бесконечными.

Наконец, он берет трубку.

–

Что надо? – ворчливо спрашивает он.

–

Мне нужна информация. Очень срочно.

–

За информацию нужно платить. Ты знаешь это.

–

Я заплачу. Назови цену.

Описываю вкратце что знаю, рассказываю о сложившейся ситуации. Договариваемся встретиться.