Asya Qui Жена дьявола

Глава 19.

Телефон в руках скользкий от пота. Перекладываю его из ладони в ладонь, но толку — обе мокрые насквозь. Вытираю о подол платья, но через секунду снова влажные. Господи, да что ж это такое? Организм решил устроить мне персональный водопад?

— Включай громкую. И не вздумай выключать.

Поднимаю взгляд. Данте сидит, откинувшись на спинку сиденья.

— Серьезно? Мне теперь и с мамой поговорить нельзя без твоего надзора?

— Нельзя. И не ной.

Хочется спорить, доказывать, что это нарушение всех возможных границ. Но какой смысл?

Нажимаю на «Мама». Палец соскальзывает. Еще раз. Блин, да что ж такое! На третий раз попадаю. В животе все переворачивается и встает на место задом наперед. Кажется, мой завтрак решил поиграть в американские горки.

Первый гудок даже не успевает закончиться.

— АДЕЛИНА МАРИ РОСС!

Телефон едва не вылетает из рук. В ушах звенит от маминого крика. Господи, у нее голосовые связки из титана, что ли?

— Привет, мам...

— Не смей мне тут "привет"! — в трубке что-то грохочет. Судя по звуку, она долбанула кулаком по столу. Бедный стол. — Ты вообще в своем уме?! Что за идиотское сообщение?! "Вышла замуж"?! Это что, шутка такая?!

— Это не шутка, мам. Я правда вышла замуж.

— Аделина, хватит дурить! Мне не до твоих выходок! У Кристины через полтора месяца свадьба, мы тут с ног сбиваемся с подготовкой, а ты...

— Мам, — перебиваю. В горле першит, будто наждачкой прошлись. — Я не шучу. Я вышла замуж сегодня ночью. За Данте Марчелли.

Тишина. Такая плотная, что кажется, можно ножом резать. Слышно только, как мама дышит — шумно, со свистом. Считаю про себя: три, два, один...

— ЗА КОГО, МАТЬ ТВОЮ?!

О, мама матерится. Это плохо.

— За Данте Марчелли. Он владелец ночных клубов, у него несколько заведений в городе...

— Марчелли?! ИТАЛЬЯНЕЦ?! — голос взлетает до ультразвука. Даже Данте морщится. — Господи боже... Святая дева Мария... Аделина, ты что, с мафией связалась?!

Данте откровенно давится смешком. Откидывает голову на подголовник, трясется от беззвучного хохота. Я пинаю его по голени. Он даже не морщится, сволочь.

У мамы с итальянцами особые отношения. Она всех "Крестных отцов" наизусть знает, "Клан Сопрано" пересматривала раз двести. И теперь любой итальянец для нее — это гангстер с пушкой под мышкой и коллекцией отрезанных ушей в морозилке.

Забавно, что в случае с Данте она попала в яблочко. Пушка у него точно есть. Насчет ушей не уверена, но что-то мне подсказывает, что и такое в его биографии найдется.

— Мам, успокойся. Он бизнесмен. Легальный бизнес, налоги платит, все дела.

— Ночные клубы! — мама переходит на новый виток истерики. — Это притоны! Там проститутки! Наркотики! Господи, что скажет Марго?! А миссис Петерсон?! Я же теперь в церкви показаться не смогу! Отец Патрик меня из храма выгонит!

— Мам...

— И вообще, как ты могла?! Без благословения родителей! Без нормальной свадьбы! Кристина первая должна была выйти замуж, она старше! Ты специально, да?! Назло сделала?!

— Я не специально, мам. Просто так получилось.

— Так получилось?! ТАК ПОЛУЧИЛОСЬ?! Замужество не может "просто получиться"! Ты что, беременная?!

— Нет! — выпаливаю слишком быстро. Краем глаза вижу, как Данте поворачивает голову в мою сторону. — Я не беременная, мам.

Слышно, как мама пыхтит, набирая воздух для новой тирады.

— Завтра. Семь вечера. Приезжайте. Оба. Хочу на этого... мужа посмотреть. И чтоб прилично оделись! Не как в прошлый раз, когда ты в рваных джинсах на день рождения тети Глории заявилась!

Смотрю на Данте вопросительно. Он кивает — типа, поедем, не вопрос.

— Хорошо, мам. Приедем.

— И еще, Аделина... — голос становится приторно-сладким. У меня от этого тона мурашки по спине. — Ты в порядке? Он тебя не бил? Не угрожал? Если что не так, скажи кодовое слово. Помнишь наше кодовое слово?

Кодовое слово. "Бабушкин пирог". Мы его придумали, когда мне было двенадцать и я боялась хулиганов по дороге из школы. Ни разу не пригодилось.

— Мам, все хорошо. Никто меня не заставлял. Я сама так решила.

— Дай бог, чтоб правда... Жду завтра. И чтоб он был презентабельный! А то мало ли что соседи подумают!

Гудки. Телефон выпадает из онемевших пальцев, шлепается на кожаное сиденье.

Откидываю голову назад, закрываю глаза. Виски пульсируют. После разговоров с мамой у меня всегда ощущение, будто меня через мясорубку пропустили. Дважды. А потом еще блендером для верности.

— Занятная у тебя мамаша, — голос Данте вырывает из мыслей.

Открываю глаза. Он смотрит на меня с каким-то странным выражением. Не насмешка, не жалость. Что-то другое.

— О да. Само очарование.

— Она тебя не любит.

Вот так. Без подготовки, без анестезии. Прямо скальпелем по живому, да еще и провернул для верности.

Хочется возразить, закричать, что он не прав. Что мама любит, просто по-своему, просто не умеет показывать. Но слова застревают где-то между желудком и горлом комом из колючей проволоки.

Потому что он прав. И мы оба это знаем.

— Не то чтобы не любит, — голос дрожит, противно так. — Просто... я не оправдала ожиданий. Она хотела идеальную дочь. Красавицу, умницу, которая удачно выйдет замуж за врача или юриста. А получила меня.

— И что в тебе не так?

Смотрю в окно.

— Я приемная, — выпаливаю это быстро.

— И?

Поворачиваю голову. Он смотрит на меня без тени удивления. Будто я сказала, что небо синее.

— И все. Мама с папой меня удочерили, когда поняли, что своих детей у них больше не будет. А мама так мечтала о двоих...

— Биологических родителей знаешь?

— Мать умерла при родах. Отец... — развожу руками. — Призрак. Может, вообще не знали, кто он. Может, знали, но решили не афишировать. В общем, сирота в квадрате.

Не знаю, зачем я ему это рассказываю. Может, потому что он не будет сочувствовать. Не полезет обнимать и говорить "все будет хорошо". Данте вообще не из тех, кто утешает.

Его рука вдруг накрывает мою. Просто берет и переплетает наши пальцы, будто это абсолютно нормально. Ладонь горячая, шершавая, с мозолями на подушечках. И такая большая, что моя в ней теряется.

Дергаюсь от неожиданности.

— Что ты делаешь?

— Держу тебя за руку. Не очевидно?

— Нет, я понимаю, что ты делаешь. Я не понимаю — зачем?

Он поворачивается ко мне всем корпусом. В темных глазах пляшут черти.

— Затем, что ты моя жена. А я защищаю то, что мое. Кто-то косо посмотрит — глаза выколю. Слово плохое скажет — язык вырву. Пальцем тронет... — он делает паузу, сжимает мою руку чуть сильнее, — тогда я устрою такое, что дьявол заплачет от зависти.

О боже. Это что, его версия романтического признания? "Я буду калечить людей ради тебя, дорогая"?

Но почему-то от этих слов внутри становится тепло. Наверное, я тоже не совсем нормальная.

Его большой палец начинает чертить круги на моих костяшках. Медленно, почти нежно. От этого простого прикосновения по руке бегут мурашки, поднимаются к плечу, расползаются по всему телу.

В детдоме я мечтала, что меня кто-нибудь заберет. Сначала представляла доброго дядю с конфетами и игрушками. Потом, когда подросла — прекрасного принца. На белом коне, с замком и "долго и счастливо".

Смешно. Принцев не существует. По крайней мере, не для таких, как я.

Зато есть Данте. Он точно не принц. Скорее тот самый дракон, от которого принцы спасают принцесс. Который деревни сжигает, золото копит, девственниц похищает. У которого подвал забит скелетами, а руки по локоть в чужой крови.

Сжимаю его пальцы в ответ. Крепко, до хруста в суставах. Он усмехается краешком губ и продолжает вычерчивать свои круги.

Глава 20.

Данте

Щелк... щелк... щелк.

Зажигалка между пальцами. Зрелище передо мной — определенно из разряда занимательных.

Аделина воюет с молнией платья уже минут десять. Минимум. Стоит перед зеркалом в гардеробной, изгибается под такими углами, что йоги бы позавидовали. Левая рука заведена за спину снизу, правая — сверху через плечо. Пальцы никак не могут ухватить собачку молнии.

Платье — темно-синее, почти черное. Обтягивает все, что можно обтянуть. Особенно задницу, когда она вот так выгибается. Ткань натягивается, открывая контур трусиков.

Мог бы помочь еще пять минут назад. Но зачем портить себе удовольствие?

— Да что ж ты за зараза такая... — бормочет, делая очередную попытку дотянуться.

Встаю с кресла. Подхожу сзади, останавливаюсь в сантиметре от нее. Кладу руки на ее плечи. Она подскакивает.

— Давай помогу.

— Я... я почти справилась...

— Ага. Еще часок, и точно справишься.

Беру собачку молнии, тяну вверх одним движением. Готово.

Но руки не убираю. Веду ладонями по ее плечам, чувствую, как кожа покрывается мурашками.

— Нервничаешь?

— А ты как думаешь?

Отпускаю ее, иду к комоду. Достаю бархатную коробочку из верхнего ящика.

— Держи.

Протягиваю ей. Она смотрит на коробочку как на гранату без чеки.

— Что это?

— Открой и узнаешь.

Берет. Медленно открывает. И замирает.

Колье. Черные бриллианты на белом золоте. Центральный камень — карат на двадцать, не меньше. Вокруг россыпь помельче, но общий эффект... Даже при тусклом свете гардеробной эта штука сияет как созвездие.

— Это... это слишком, — она поднимает на меня взгляд. — Данте, это же... Господи, сколько это стоит?

— Не твоя забота. Поворачивайся.

Она прикусывает губу. Потом медленно поворачивается ко мне спиной, поднимает волосы.

Шея открывается — тонкая, бледная. Видно, как пульсирует венка под кожей. Расстегиваю замок, обвожу колье вокруг ее шеи.

Защелкиваю замок. На затылке бьется венка.

Пальцы задерживаются на теплой коже. Что если сжать? Не сильно, просто почувствовать, как учащается пульс...

— Красиво, — шепчу ей в ухо.

***

В лифте она жмется в угол, будто пытается слиться со стенкой. Клатч в руках сжимает так, что слышно, как трещит кожа. Еще немного — и либо сумочка развалится, либо пальцы сломает.

— Эй, — толкаю ее плечом. — Выдохни. Это просто ужин.

— Ужин с твоей матерью, — она нервно сглатывает. — А что, если она меня отравит? Или...

— Максимум подсыплет слабительное в вино. Так что не пей ничего, что она тебе нальет.

Аделина застывает. Потом медленно поворачивает ко мне голову.

— Это шутка? Пожалуйста, скажи, что это шутка.

Пожимаю плечами. Какая к черту шутка? Розалинда реально так делала. Правда, лет семнадцать назад, когда папаша притащил домой очередную секретаршу. Блондинка потом неделю от унитаза не отлипала.

Двери открываются. Марко ждет у выхода, телефон прилип к уху.

Выталкиваю Аделину из лифта — она вцепилась в косяк, пришлось поддать коленом под зад.

— Ай! — возмущается она. — Можно было просто попросить!

— Можно. Но так быстрее.

***

Закрываю глаза, откидываюсь на спинку сиденья. Во рту появляется знакомый металлический привкус — всегда так перед встречей с матерью. Будто кровь чувствую.

Три года. Три гребаных года я не переступал порог ее дома. Только деньги переводил — на ремонты, которые она затевает каждые полгода, на шмотки от кутюр, на молодых хахалей, которых меняет как перчатки.

Но в памяти всплывает другое.

Мне восемь. Стою в гостиной нашего дома. Отец притащил какого-то мужика — связанного, с кляпом во рту, кровь течет из разбитого носа.

— Смотри внимательно, сынок, — говорит отец, протягивая мне нож. Маленький, складной, с перламутровой рукояткой. — Это крыса. Предатель. Таких убивают.

Нож холодный в детской ладони. Тяжелый, хоть и маленький.

— Давай, Данте. Прямо сюда, — отец показывает на горло связанного. — Один быстрый взмах.

Руки трясутся. Нож выскальзывает, звякает об бетонный пол. Отец молча поднимает его, и сам, одним движением...

Кровь хлещет фонтаном. Брызги попадают на ковер, персидский, мамин любимый. Она потом орала час. Не из-за трупа. Из-за ковра.

— Данте? — голос Аделины выдергивает из воспоминаний. — Ты в порядке?

Открываю глаза. Она смотрит на меня с беспокойством.

— В полном, — бросаю коротко.

Марко сворачивает на Пятьдесят седьмую. Мамин особняк сияет новыми золотыми колоннами, в прошлый раз были мраморные. И сколько я за это "обновление" заплатил? Миллион? Два?

— Господи, — выдыхает Аделина. — Это что, дворец?

— Это понты, — поправляю. — Дорогие и безвкусные понты.

Она поворачивается ко мне:

— Может, все-таки развернемся? Скажем, что машина сломалась?

— Поздно.

БМВ останавливается у парадного входа. Вижу, как Аделина судорожно вцепляется друг в друга руками.

— Дыши глубже, — командую. — А то грохнешься прямо на пороге.

Она делает глубокий вдох. Такой глубокий, что слышно, как свистит воздух в легких.

— Я правда не умею с такими людьми, — шепчет она, пока Марко открывает дверь. — Я скажу что-нибудь не то. Или сделаю. У твоей мамы наверняка есть миллион правил этикета, а я даже вилки правильно держать не умею...

— Да заткнись ты уже, — обрываю ее панику. — Ты уже облажалась по полной, когда за меня замуж вышла. Дальше хуже не будет.

— Спасибо, — сухо отвечает она. — Очень воодушевляет.

***

Дверь распахивается еще до того, как мы поднимаемся по ступенькам. Розалия. Моя старшая сестра во всей красе.

— О, братец, — тянет она с фальшивой радостью. — И с... — пауза, во время которой она окидывает Аделину оценивающим взглядом, — спутницей.

— Женой, — отрезаю.

Лицо Розалии становится еще более кислым, хотя казалось бы куда уж больше.

— Ах да, женой. Мамочка вся в предвкушении. Особенно после того, как узнала... — она делает театральную паузу, — подробности.

Мои пальцы инстинктивно сжимаются на запястье Аделины. Какие, блядь, подробности?

— Проходите, — Розалия отступает в сторону. — Все уже в сборе. Ждут главных героев вечера.

Тащу Аделину внутрь, пока она таращится на интерьер. Статуи голых баб, картины со святыми, у которых почему-то тоже все наголо, золотая лепнина на потолке. Безвкусица уровня "я богатая, смотрите все".

— ДАНТЕ!

На нас несется розовый смерч. Валентина — младшая сестра, единственная нормальная из всего выводка. Виснет у меня на шее, чуть не сшибая с ног.

— Сто лет не виделись! — тараторит она прямо в ухо.

— Ты в среду приходила в клуб, — напоминаю, отдирая ее от себя.

— Ну и что? Это было целых... — загибает пальцы, — три дня назад! Вечность! Ой, а это кто? Это она? Это правда? Ты женился?!

Слова из нее выстреливают пулеметной очередью. Аделина шарахается назад.

— Да, женился. Да, это она. Аделина, знакомься — Валентина. Предупреждаю сразу, у нее нет кнопки "выкл".

— Ой, какая милашка! — Валентина хватает Аделину за руки, разглядывает как диковинную зверушку. — Худенькая такая! Тебе надо больше кушать! И какое платье красивое! И колечко... О БОЖЕ, КАКОЙ КАМЕНЬ!

— Вал, заткнись, — рычу.

— А что? Я просто... Ой, вы уже того? В смысле, спите вместе? А детки будут? Я хочу племяшек! Можно мне выбрать имя? Если девочка, пусть будет Аврора! Или Жизель! Или...

Приходится зажать ей рот ладонью. Она мычит что-то неразборчивое, глаза возмущенно сверкают.

— Никто не беременный. Никаких детей. И вообще, где мать?

Отпускаю ее. Валентина хватает ртом воздух.

— В столовой! И она в настроении! Сегодня Бруно чуть канделябром не получил за то, что кофе остыл. Представляешь? Бедный Бруно еле увернулся!

Охуенно. Мать в своем репертуаре.

— Пошли, — командую Аделине.

Она плетется за мной как на эшафот. Что, в общем-то, недалеко от истины. Ужин с моей матерью — это хуже пыток. Там хоть знаешь, чего ожидать.

Глава 21.

Толкаю дубовую дверь плечом.

В столовой полный аншлаг. Тетя Франческа со своим вечным кислым лицом. Кузен Джованни — тот вообще только жрать приходит на семейные сборища. Розалия в углу что-то шепчет Валентине. И еще с десяток рож из дальней родни, которые вылезают из своих нор только когда пахнет скандалом.

А в центре этого балагана — мать. Сидит у камина как на троне. Спина — будто аршин проглотила. Новое платье от какого-то там кутюрье за пятьдесят косарей минимум. И лицо... Мать твою, она опять к хирургу ходила. Левая бровь теперь миллиметра на три выше правой.

Ее взгляд сначала на меня — секунду, не больше. Потом сразу на Аделину. Ноздри раздуваются, будто принюхивается.

— Надо же, блудный сын вспомнил дорогу домой.

Подхожу ближе.

— Мам. Вижу, ты опять молодеешь. Новый доктор? Или старый наконец научился держать скальпель ровно?

Левый глаз у нее дергается. Последняя операция явно прошла через жопу.

— Остроумие унаследовал от отца, — она встает, платье шуршит по мрамору. — Он тоже любил язвить.

Подходит ближе. Не ко мне — к Аделине. Обходит ее по кругу.

— И кто же это? — делает паузу, смакует момент. — Очередная шлюшка из твоих клубов? Или подешевле взял — с улицы?

Рука сама ложится Аделине на талию. Притягиваю ближе, чувствую, как она вся напряглась.

— Моя жена.

— Жена? — мать растягивает слово, будто дерьмо на языке перекатывает. — Вот как. И давно ты женат, сынок?

Ох, ты ж актриска...

— С прошлой ночи. Не стали тянуть с формальностями.

— Как... мило. Ночная свадьба. В каком-то захудалом офисе, надо полагать? Или прямо в борделе оформили, раз уж там познакомились?

Аделина вдруг делает шаг вперед. Протягивает матери руку.

— Аделина Росс... простите, Марчелли теперь. Рада познакомиться, миссис Марчелли.

Вот это да. Моя тощая мышка решила показать зубки.

Мать смотрит на протянутую руку как на кусок дерьма. Секунда... две... пять... десять...

Шея у Аделины начинает краснеть — сначала пятнами, потом сплошным румянцем. Но руку, упрямая дура, не убирает.

На двадцатой секунде краснота добирается до ушей. На тридцатой мать наконец открывает рот:

— Росс? — игнорирует протянутую руку напрочь. — Это из каких же Россов? Бостонские? Те хотя бы с деньгами. Или филадельфийские — у тех вроде судоходная компания была?

— Я из Бруклина. Обычная семья, — Аделина наконец опускает руку.

— Бруклин... — мать цокает языком. — Ясно. Официантка? Нет, погоди, дай угадаю. Стриптизерша в одном из клубов Данте. Там таких амбициозных девочек — пруд пруди. Готовы на все ради денег.

— Я работала в галерее. Помощником куратора.

— Работала — в прошедшем времени. Конечно. Теперь можно не вставать с постели до обеда. Тратить деньги мужа на шмотки и ждать, когда он соизволит заглянуть домой, — мать поворачивается ко мне. — Если доживет до этого момента. Ты ей рассказал, чем занимаешься? Или она думает, что вышла замуж за владельца ночных клубов?

В висках начинает пульсировать. Знакомое ощущение — еще немного, и я не сдержусь.

— Заткнись.

— Я просто хочу убедиться, что девочка понимает, куда вляпалась. Наши жены долго не живут, Данте. Помнишь Джулию? Милашка-блондинка, жена Марио. Где она сейчас, не напомнишь?

— Хватит, я сказал.

Голос срывается на рык. В столовой мгновенно становится тихо — даже официанты замерли со своими подносами.

— Ладно-ладно, — мать отступает на шаг. — Не кипятись. Садитесь вон там, — машет в дальний конец стола. — Поужинаем по-семейному.

Веду Аделину к указанным местам. Слышу, как за спиной зашептались тетки. «Кто она такая?» «Откуда взялась?» «Совсем мальчик с ума сошел».

Отодвигаю для нее стул. Она садится, я устраиваюсь рядом.

Официанты тут же несут устрицы. Серебряное блюдо, колотый лед, лимоны дольками.

Аделина берет раковину. Крутит в пальцах, явно не зная, с какой стороны подступиться.

— Проблемы, дорогая? — это Розалия голос подала. — Ах да, забыла, ты же из Бруклина. Наверное, устрицы для тебя в новинку? Хочешь, покажу, как правильно есть? Или лучше попросим принести что попроще, картошку фри, например?

Щека у Аделины дергается.

— Спасибо, разберусь.

Забираю у нее устрицу.

— Открывай рот.

— Данте, я могу сама...

— Рот открывай. Сейчас.

Она моргает пару раз, но слушается. Приоткрывает губы — чуть-чуть, неуверенно.

Подношу раковину к ее рту, наклоняю. Устрица соскальзывает внутрь вместе с морской водой. Капля сока стекает по подбородку.

Не удерживаюсь — провожу большим пальцем, собираю каплю. И на глазах у всех слизываю с пальца.

Соль. Йод. И ее помада — что-то ягодное.

Розалия давится воздухом. Хватает воду, делает большой глоток.

— Мерзость, — бормочет себе под нос.

— Данте! — мать стучит вилкой по бокалу. — У нас семейный ужин, а не бордель.

— Разницу иногда сложно уловить.

— Хочу кое-что обсудить, — она игнорирует мою реплику. — Ты уверен в своем выборе? Женитьба с пьяных глаз редко заканчивается хорошо.

— Я был трезв.

Мать аж бокал чуть не выронила.

— Трезв? То есть ты в здравом уме и твердой памяти женился на... — она смотрит на Аделину. — На этом? Кто ее родители? Чем занимаются? Какое состояние?

Чувствую, как Аделина вся напряглась рядом. Кладу руку ей на бедро под столом.

— А может, она вообще из приюта? — в голосе матери появляется ехидца. — Это бы многое объяснило. Сиротки всегда ищут сильное мужское плечо. Папочку, так сказать. Который будет о них заботиться... и трахать по ночам.

Глава 22.

— Не твое собачье дело, — цежу сквозь зубы.

Мать вскидывает выщипанные в ниточку брови.

— Как это не мое? — голос взлетает, срывается на визг. — Ты притащил в наш дом черт знает кого! Эта... эта нищебродка может оказаться кем угодно! Воровкой, которая вычистит семейные счета! Шлюхой с панели!

В висках начинает стучать. Знакомое ощущение, будто кто-то молотком изнутри долбит.

— ...или еще хуже — федеральной крысой! — мать уже брызжет слюной. — Ты хоть проверил ее? Копнул биографию? Или просто член в мозг ударил?

Она окидывает Аделину взглядом с головы до ног.

— На что ты вообще купился? Посмотри на нее! Тощая как селедка. У уличных кошек больше мяса на костях.

Кулаки под столом сжимаются так, что ногти впиваются в ладони. В голове прокручивается одна картинка: встаю, делаю три шага, хватаю мать за ее куриную шею...

— Она моя жена. Конец дискуссии.

Но Розалинда уже понесло. Когда ее прорывает, остановить невозможно. Помню, в детстве она могла орать на отца часами, пока тот не сваливал в подвал — то ли грушу месить, то ли кого-то из должников.

— И сколько продержится этот фарс? — она уже почти кричит. — Неделю? Месяц? Пока не найдешь очередную дырку посвежее?