Asya Qui Жена дьявола

Глава 5.

Данте

Аделина держится на ногах только за счет какой-то неведомой силы и, возможно, упрямства. Зрачки расширены, плавают, пытаясь поймать фокус на моем лице. Она в хлам. Литр мартини, не меньше, плещется в этом тощем теле.

Пять лет эта психованная приходит в мой клуб каждую пятницу, как по расписанию. Занимает свой угол у барной стойки, цедит пойло и сверлит меня взглядом. Я чувствую этот взгляд затылком, даже когда не смотрю в ее сторону. Он липкий, тяжелый, пропитанный какой-то больной, мазохистской преданностью.

Мы с Марко как-то поспорили на ящик «Макаллана». Я сказал: «Сейчас подсажу к себе ту блондинку с третьего, и следи за малой в углу — она побелеет». Марко ржал, не верил. А я знал. Видел краем глаза, как у нее белеют костяшки на бокале, как дергается веко.

Мне это нравилось? Да, блядь. Я мудак редкостный, скрывать нечего. Специально тянул время с очередной шлюхой. Целовал медленнее, руки по заднице водил нарочито долго, демонстративно. А сам наблюдал. Как у Аделины ноздри раздуваются, как она воздух глотает. Как она мысленно вспарывает горло каждой бабе, которая меня касается.

Мог вышвырнуть ее из клуба одним щелчком пальцев. Сказать охране: «Эту больше не пускать». И всё. Исчезла бы, растворилась в своем Бруклине.

Но не стал. Почему?

Потому что помню ту ночь. До последней секунды помню, сука.

Каждый ее стон. Каждую каплю пота, что стекала между острых лопаток. Я сидел тогда в баре «Плазы», заливал злость виски после очередной разборки. А тут она. Нелепая, в дешевом платье, но с таким голосом... Член дернулся сразу, еще до того, как я ее толком разглядел. Начала неуклюже флиртовать. Облизывала край бокала, касалась моей руки якобы случайно. Меня это даже позабавило. Не успел опомниться, как уже тащил ее в номер, срывая эту черную тряпку.

Она была жадной. Неопытной, дерганой, но жадной до одури. А потом увидел кровь на простынях. Девственница, блядь. Я на секунду завис, в моей вселенной таких зверей уже не водилось, но остановиться не мог. Не хотел. И даже... черт, даже попытался быть нежным. Насколько я вообще способен на эту херню.

Утром свалил, пока она спала. Оставил записку на тумбочке. Три слова: «Это была ошибка».

Если бы остался... Если бы она проснулась и посмотрела на меня теми своими глазищами... Я бы влип. Поэтому сделал единственное правильное для нас обоих — исчез.

А она, дура упертая, меня нашла. И вот теперь стоит передо мной, шатается, пахнет дешевым мартини и несет пьяный бред про замужество.

Хватаю ее за талию, резко дергаю на себя. Она взвизгивает, смешно так, по-девчачьи, и плюхается мне на колени. Задница приземляется аккурат на мой член.

Твою мать. Он мгновенно каменеет, упираясь в ширинку. Тело помнит ее лучше, чем мозги.

— Интересное предложение, — усмехаюсь, обхватывая ее поперек живота. Чувствую под ладонью, как напряглись мышцы пресса. Дрожит. — Неожиданное, скажем так.

Она облизывает губы. Кладет ладошку мне на грудь.

— Данте, я серьезно...

— Да неужели? — запускаю пятерню в ее волосы на затылке. Мягкие. И пахнут... клубникой? Или персиком? Какой-то сладостью. Наматываю прядь на кулак, тяну назад, заставляя запрокинуть голову. Шея открывается. — Ты же пьяная в говно, Аделина.

— Не в говно! — возмущается она, пытаясь сфокусировать взгляд на моем лице, но глаза предательски косят. — Просто... навеселе. Для храбрости выпила.

— Для храбрости? И часто ты по пьяни замуж выходишь?

Свободная рука скользит по ее бедру. Платье задралось, когда она падала, открывая вид, от которого у меня пересыхает во рту. Кожа горячая, гладкая. Веду выше, к кромке трусиков. Хлопок. Обычный ебаный хлопок.

— Только за тебя, — она вдруг становится серьезной. Пьяные глаза пытаются сфокусироваться, и на секунду ей это удается. В них плещется такая отчаянная решимость, что меня пробирает. — Мы же... у нас же было. Пять лет назад. Одна ночь. Ты помнишь?

Помню ли я? Да я, блядь, до сих пор дрочу на эти воспоминания, когда все остальное надоедает.

— Было дело.

— И ты просто ушел. Оставил записку и исчез.

В ее голосе обида. Пятилетней выдержки.

— А что должен был сделать? Остаться? Завтрак тебе в постель принести?

— Да! То есть нет... Я не знаю! Но не просто исчезнуть, как будто меня не существовало!

Она дергается, пытается встать, но я держу крепко. Ладонь на животе вдавливает ее в меня. Никуда она не денется. Не сейчас.

— Ты в курсе, кто я? — спрашиваю жестко, наклоняясь к ее лицу. — Чем занимаюсь?

— В курсе.

— И не боишься?

— Боюсь, — признается честно, сглатывая. — Но больше боюсь прожить жизнь, так и не попытавшись. Мне двадцать три, Данте. Я пять лет живу, как зомби. Работа-дом-работа. И каждую пятницу — сюда. Смотреть, как ты трахаешь других.

— Я их при тебе не трахал.

— Но я знала, что будешь. Потом. И это... это убивало каждый раз.

Блядь. Вот сейчас она меня в тупик поставила. Искренность — херовая валюта в моем мире, но сейчас она бьет без промаха.

В голове щелкает переключатель. А, собственно, какого хера?

Мать уже полгода на мозги капает. «Женись на Изабелле Монтенегро, укрепи союз, нам нужны их связи в порту...» Только вот на хрен мне не упала эта силиконовая кукла с запросами королевы. И прогибаться под папашу Монтенегро я не собираюсь.

А Аделина...

Это будет идеально. Мать в истерике забьется — сын привел в дом нищую, никому не известную девчонку без роду и племени. Изабелла с папашей обломаются знатно, поймут, что я клал на их планы.

И я получу ее. Наконец-то получу то, чего хотел все эти пять лет, но запрещал себе даже думать об этом, считая блажью.

— Ладно.

— Что? — она моргает растерянно, рот приоткрывается.

— Женимся. Сейчас.

Встаю, подхватывая ее на руки. Рывком, как пушинку. Легкая, черт. Килограмм сорок пять, не больше. Кости под тонкой кожей прощупываются, бедренные суставы острые, впиваются мне в бок. Надо откормить, а то сломаю ненароком в порыве.

Она инстинктивно обвивает меня — ноги вокруг талии, руки вцепляются в шею. Прижимается всем тельцем, прячет лицо у меня на плече.

— Эй, Марко! — рявкаю, не оборачиваясь. — Живо сюда!

Марко материализуется через три секунды из полумрака VIP-зоны.

— Босс?

— Машину к черному выходу. И найди священника.

— Священника? — у Марко глаза на лоб лезут, челюсть отвисает. Он видел многое, но такого даже он не ожидал. — Босс, два часа ночи. Какой, к хренам, священник?

— Мне плевать, который час. Разбуди какого-нибудь. Вытащи из постели, из борделя, из-под земли достань. Заплати сколько скажет, хоть двойную таксу. И еще... — окидываю взглядом Аделину, которая вцепилась в меня, как коала в эвкалипт. — Платье белое найди. На вот эту. Размер... самый маленький бери. И кольца. Нормальные, не позорные, с камнями чтоб.

— Босс, где я ночью найду платье и кольца?

— Марко, — мой голос становится тише, вкрадчивее. Это всегда действует лучше крика. — У тебя час. Через час в моем офисе должен быть священник, белое платье и кольца. Ты меня понял? Или мне поискать того, кто умеет решать вопросы?

— Понял, босс. Будет сделано. — Он исчезает так же быстро, как появился, растворяясь в толпе.

Девчонка на моих руках начинает паниковать. Отрезвление, видимо, накатывает волнами.

— Данте, подожди! — она дергается, пытаясь слезть, но я перехватываю ее поудобнее. — Это слишком быстро! Мы же не можем вот так просто... Нужно обдумать, родителей предупредить, документы какие-то нужны наверняка... Заявление подать, ждать месяц...

— Нужны только паспорта и желание. Паспорт у тебя есть?

— В сумочке... — она растерянно шарит рукой по боку, нащупывая ремешок дешевого клатча. — Но это безумие! Данте, мы же... это ненормально!

Она утыкается лицом мне в шею. Горячее, влажное дыхание щекочет кожу, посылая разряды прямо в пах.

— Еще какое, — усмехаюсь ей в макушку.

Глава 6.

Дверца «Бентли» захлопывается с мягким щелчком. Аделина уже на моих коленях — сама забралась. Прижимается всем своим тощим тельцем, утыкается носом куда-то мне в шею.

Набираю Роберто одной рукой — вторая придерживает ее за талию, чтобы не свалилась.

«Брачный контракт готовь. Марко детали знает. К утру чтоб был»

Отправляю, убираю телефон.

— Данте...

— Что? — откидываю голову на подголовник. Ее задница ерзает у меня на коленях, и член уже начинает проявлять интерес.

— Все эти годы... — она поднимает голову, смотрит на меня. — Ты же... ты меня видел. В клубе. Каждую пятницу.

— И?

— Почему никогда не подходил? Ни разу.

А вот это интересный поворот. Беру ее за подбородок, заставляю смотреть мне в глаза. Зрачки расширены. Пульс на шее бьется как сумасшедший.

— Хочешь правду?

Она кивает. Маленький такой кивок, едва заметный.

— Ты мне не нравишься.

Вру, конечно. Но мне нравится, как у нее в глазах что-то ломается. На секунду. Потом злость вспыхивает, и это еще лучше.

Она открывает рот, наверняка хочет послать меня куда подальше. Но вместо этого...

Хватает меня за лацканы пиджака и впечатывается губами в мои губы.

Твою мать.

Целуется она... никак. Зубами стукается, языком тычет куда попало, даже голову наклонить нормально не может. Но блядь... В этом есть что-то.

Беру контроль на себя. Одной рукой придерживаю ее затылок, фиксирую. Языком раздвигаю ее губы, врываюсь внутрь. Показываю, как надо.

Она издает что-то между стоном и всхлипом. И начинает ерзать активнее. Трется об меня, цепляется за плечи.

Рука сама скользит под ее платье. Развожу ноги шире, она не сопротивляется, сама подается навстречу. Веду пальцами по внутренней стороне бедра. Кожа горячая, влажная от пота.

А трусики...

Усмехаюсь ей прямо в губы. Она отстраняется, тяжело дышит.

— Не надо... — шепчет.

Но это такая очевидная ложь, что даже комментировать не хочется. Потому что ее бедра сами раздвигаются шире, а попа приподнимается, давая мне лучший доступ.

— Конечно, не надо, — отодвигаю мокрую ткань в сторону. — Совсем не надо.

И скольжу пальцем по ее складкам.

Она течет.

Буквально течет.

Нахожу вход, толкаю палец внутрь.

И охуеваю.

Узко. Невероятно, невозможно узко. Будто тиски сжимают палец. Мышцы сокращаются, пульсируют, втягивают глубже.

Она после той ночи вообще ни с кем не была?

Мысль бьет прямо в член.

— Больно? — спрашиваю, начиная двигать пальцем. Медленно, растягивая ее.

— Нет... — выдыхает она мне в ухо. — Да... не знаю...

Она дышит через зубы, но не просит остановиться.

Добавляю второй. Растягиваю, большим нахожу клитор. Начинаю растирать круговыми движениями.

— Ох... ох черт... что ты...

Затыкаю ее поцелуем. Глотаю все ее стоны, всхлипы, бессвязный бред. Она мечется на моих коленях, не знает, то ли от пальцев убежать, то ли навстречу податься.

Ускоряю движения. Пальцы входят и выходят с мокрым, хлюпающим звуком. Большой палец безжалостно трет клитор.

Голова запрокидывается, открывая бледную шею. Не удерживаюсь – наклоняюсь и кусаю. Не до крови, но ощутимо.

Тело выгибается дугой, внутренние мышцы сжимаются вокруг моих пальцев волнами. Раз, два, три... Блядь, она кончает минуту, не меньше. Долго, мощно, всем телом.

А я считаю сокращения. Пятнадцать... шестнадцать... семнадцать...

Машина останавливается. Уже? Время пролетело как одна минута.

Вытаскиваю пальцы. Они блестят в свете уличных фонарей. Подношу к ее лицу.

— Открой рот.

Она смотрит на меня затуманенным взглядом.

— Зачем?

— Открой, говорю.

Послушно приоткрывает губы. Засовываю пальцы ей в рот.

— Соси.

Ее глаза расширяются от шока. Но она подчиняется. Язык неуверенно касается моих пальцев, слизывает собственный вкус.

А потом что-то в ней переключается. Она начинает сосать — сначала осторожно, потом активнее. Обхватывает губами, языком скользит между пальцев.

Блядь.

Если она так же будет сосать мой член...

Глава 7.

Данте

Святой отец дергается. Стоит у импровизированного алтаря, просто стол, накрытый какой-то скатертью, которую Марко откуда-то притащил, и пытается не обоссаться от страха.

На столе белое платье. Без рюшек, воланов и прочего девчачьего дерьма. Аделина хватает его трясущимися руками.

— Где... где переодеться?

Киваю на дверь в углу:

— Там комната.

Она исчезает за дверью. Я иду к бару, наливаю виски. Первый глоток прожигает горло. Хорошо.

Священник все еще подергивается у стола. Воротничок промок насквозь.

— Расслабься, падре. Никто тебя в бетон закатывать не будет.

Он дергается еще сильнее. Блядь, шутки юмора не понимает.

— Я... я просто... необычная обстановка для таинства брака...

— Пятьдесят штук баксов за полчаса работы — тоже необычно. Но ты же не жалуешься?

Кадык у него ходит вверх-вниз. Еще чуть-чуть, и этот божий одуванчик в обморок грохнется. А мне потом его откачивать?

Дверь открывается, оборачиваюсь.

Охуенно.

Платье село как влитое. Обтягивает ее тощую фигурку, подчеркивает острые ключицы, впалый живот. Она похожа на... черт, даже сравнения не подберу.

— Готова?

Она кивает. Подходит ближе, встает рядом.

Священник начинает свою латинскую абракадабру. Я не слушаю. Смотрю на Аделину.

Нижняя губа у нее искусана до крови, темная корочка в уголке рта. Ресницы дрожат.

В голове начинается кино. Как сорву с нее это невинное платьишко. Поставлю раком прямо здесь, на этом столе. Буду вколачиваться в нее, пока не начнет выть. А потом...

— ...Данте Марчелли, берете ли вы в жены...

— Да, — рублю, не дослушав.

Священник аж подпрыгивает. Поворачивается к Аделине:

— Аделина Росс, берете ли вы в мужья...

Тишина.

Она смотрит на меня. В глазах — паника вперемешку с решимостью. Секунда тянется как час.

Две секунды.

Пять.

Священник кашляет в кулак. У меня внутри все превращается в кусок льда. Если эта дура сейчас передумает...

— Да, — выдыхает она. — Согласна.

Ну наконец-то, блядь.

Марко подсовывает коробку с кольцами. Беру первое — здоровенный камень, каратов на пять. Хватаю ее руку. Ледяная, мокрая от пота. Кольцо не лезет — застревает на костяшке.

Дожимаю. Кольцо наконец проскальзывает. Она морщится, но молчит.

Теперь ее очередь. Берет мужское кольцо дрожащими пальцами. Промахивается мимо моего пальца раз, другой. На третий попадает.

— Объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловать невесту.

Вот это мне нравится больше всего в этой церемонии.

Дергаю ее к себе резко, чтобы не успела сообразить. Одной рукой обхватываю талию, прижимаю к себе так, что между нами не остается и миллиметра. Вторая ложится на затылок, пальцы зарываются в волосы.

И я ее жру.

Не целую, а именно жру.

Она пищит, пытается оттолкнуть — бесполезно. Углубляю поцелуй, прикусываю нижнюю губу. Чувствую вкус крови.

— Расслабься, — шепчу в губы. — А то язык сломаешь от напряжения.

Глава 8.

Аделина

Лоб прилипает к холодному стеклу. Снаружи — башня из черного стекла, которая втыкается в ночное небо Манхэттена. Задираю голову, пытаясь разглядеть верхушку.

Данте уже на тротуаре, а я все сижу. Коленки вцепились друг в друга в смертельной схватке. Если сейчас попытаюсь встать, ноги просто откажутся работать — я это чувствую.

Дверь распахивается.

— Вылезай, — его голос долетает откуда-то сверху.

Делаю попытку. Правая нога выползает наружу, левая следует за ней нехотя. Хватаюсь за край двери, подтягиваюсь...

Подол платья цепляется за что-то, слышу, как трещит шов. Мир делает резкий кувырок влево.

Сейчас я размажусь по асфальту. Прямо перед ним. Перед моим...

Мужем.

МУ-ЖЕМ.

— Осторожнее, блядь. Еще не хватало, чтобы ты тут расквасила себе рожу, — Данте удерживает меня одной рукой.

Господи, я замужем за человеком, который матерится так же естественно, как дышит.

— Пойдешь или нести? — в его голосе слышится нетерпение.

— Пойду!

Делаю шаг. Потом еще один.

Лифт. Везде зеркала — на стенах, на потолке, даже на полу какая-то отражающая поверхность. Вижу себя со всех ракурсов одновременно, и картина удручающая. Тушь размазалась. Помада исчезла еще часа два назад.

Волосы... о, это вообще отдельная песня. Утром я потратила час, накручивая локоны. Сейчас они торчат в разные стороны.

Данте стоит рядом, руки в карманах. И он такой... такой...

Данте двигается. Резко, без предупреждения.

Спина врезается в зеркало. Воздух вышибает из легких одним ударом. Его рука обхватывает талию, прижимает так, что ребра протестующе скрипят.

— Мы же... камеры... — выдавливаю, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха, а не его самого.

— Похер на камеры, — его пальцы находят резинку трусов. Кружевных, между прочим! Я их каждую пятницу выгуливала.

Оттягивает и отпускает.

ЩЕЛК!

Кожа вспыхивает, будто по ней прошлись крапивой. Между ног мгновенно становится горячо и мокро.

И память услужливо подкидывает картинки из машины — его пальцы там, внизу, как он растягивал меня, как я всхлипывала, а потом его пальцы во рту... Я правда их облизывала?

Двери разъезжаются с мелодичным звоном. Данте отступает, будто ничего не было. Поправляет манжеты рубашки.

А я вишу на поручне, вцепившись обеими руками. Коленки подкашиваются, между ног пульсирует. Если сейчас отпущу поручень — точно шлепнусь.

— Идешь? — он уже в коридоре.

Выползаю следом. Ноги заплетаются.

Пентхаус встречает меня панорамными окнами. Ночной Манхэттен раскинулся внизу. Красиво. Если бы только пол не качался под ногами...

— Виски? — Данте уже у бара, в руках хрустальный графин.

— Не... мне хватит, — качаю головой.

Большая ошибка. Огромная.

Комната делает сальто. Желудок подпрыгивает к горлу, потом проваливается куда-то к коленям. Хватаюсь за спинку дивана.

Только не блевануть. Пожалуйста, господи, не дай мне блевануть на его дизайнерскую мебель за миллион баксов.

— Трезвая ты скучная, — он делает глоток, смотрит на меня поверх стакана.

Что?!

Забываю про тошноту. Выпрямляюсь так резко, что в глазах темнеет на секунду.

Скучная. Он назвал меня скучной!

Внутри все вскипает. Да я... я очень даже интересная! У меня есть... есть... блин, а что у меня есть?

На волне возмущения и остатков алкогольного куража подхожу к нему. Выхватываю стакан прямо из рук.

Опрокидываю виски залпом. Горло горит огнем, желудок протестующе сжимается, но я держусь. Не морщусь, не кашляю.

Ставлю стакан на мраморную барную стойку. Получается громче, чем планировала, но уже плевать.

— Вот теперь повесе...

Договорить не даёт. Его рот накрывает мой, язык врывается внутрь без приглашения.

Господи, как же он целует. Это не просто поцелуй — это захват территории.

Тянусь на цыпочки, обвиваю руками его шею. Пальцы зарываются в жесткие черные волосы. Хочу ближе, еще ближе. Чтобы между нами не осталось даже молекулы воздуха.

Он резко отрывается. Я тянусь следом... не наелась, еще хочу! Но он разворачивает меня лицом к барной стойке. Ладони шлепаются о холодный мрамор.

Ладони шлепаются о холодный мрамор барной стойки.

— Стой так. Не двигайся.

— А что ты...

— Сказал — стой.

Глава 9.

За спиной слышу шорох ткани. Он раздевается? Или просто пиджак снимает? Хочется обернуться, но что-то в его голосе заставляет слушаться.

Его ладони опускаются на мои плечи. Горячие, тяжелые. От прикосновения кожа покрывается пупырышками.

Медленно стягивает бретельки платья. Сначала с левого плеча. Потом с правого.

Платье начинает сползать. Дергаюсь, пытаюсь поймать, но он перехватывает мои запястья. Заводит за спину, удерживает одной рукой, даже не сжимает сильно, просто держит, но вырваться невозможно.

Белый шелк медленно сползает вниз, цепляется за бедра, потом падает к ногам белым облаком.

Стою в кружевном белье и туфлях на шпильках. И его взгляд — я чувствую его кожей — медленно путешествует по моему телу.

— Красиво, — его палец прочерчивает линию от плеча до локтя. — Бледная такая. Как фарфоровая кукла. Любой синяк будет как картина. Засосы, укусы... может, еще и веревки попробуем.

Веревки?!

В животе все переворачивается вверх дном.

Его палец спускается по позвоночнику. Медленно, считая каждый позвонок. Раз... два... три... Спина прогибается сама собой, тело отзывается на каждое прикосновение.

Резко разворачивает меня к себе.

— Сними остальное.

— Что, прямо здесь? На кухне?

— Это гостиная. Но да, прямо здесь.

— А ты? Будешь стоять одетый и смотреть?

— Пока да.

Ну и черт с ним. Раз хочет шоу — получит.

Руки тянутся за спину к застежке лифчика. Пальцы дрожат. Крючки никак не поддаются. Наконец справляюсь.

Лиф падает на пол. Инстинктивно хочется прикрыться руками, но заставляю себя стоять прямо. Подбородок вверх. Плечи расправлены.

— Хорошо. Теперь трусы.

Подцепляю пальцами кружевную резинку. Медленно тяну вниз — не из желания подразнить, просто руки плохо слушаются. Кружево скользит по бедрам, падает к лодыжкам. Переступаю, отбрасываю ногой в сторону.

Стою перед ним полностью обнаженная. Только дурацкие туфли остались.

Данте обходит меня по кругу.

— Худая, — наконец выносит вердикт. — Ребра торчат, задницы почти нет. Но... сойдет.

Сойдет?! Вот это комплимент века!

— Если я такая неказистая, может, отвезешь меня обратно? Обменяешь на модель получше?

Он останавливается прямо передо мной.

— Нет. Ты уже моя. С печатью и всеми документами. Возврату и обмену не подлежишь.

Его рука ложится на мою талию, подталкивает обратно к барной стойке.

— Залезай.

— Куда?!

— На стойку. Живо.

— Ты серьезно? Это же... негигиенично!

— Блядь, Аделина, залезай на стойку, или я тебя туда сам закину.

Ладно-ладно! Оборачиваюсь, упираюсь ладонями в холодный мрамор, подтягиваюсь. Попа встречается с ледяной поверхностью, и я взвизгиваю:

— Холодно!

— Сейчас согреешься.

Его руки раздвигают мои колени. Широко. Еще шире. Теперь я сижу в максимально открытой и уязвимой позе.

Его ладонь скользит по внутренней стороне бедра. Медленно, мучительно медленно. Добирается почти до цели и останавливается. Большой палец чертит круги на нежной коже, в сантиметре от того места, где все уже горит и пульсирует.

— Мокрая, — констатирует он. — Насквозь мокрая. И мы еще даже не начали.

— Это из-за алкоголя, — пытаюсь оправдаться.

— Конечно, — в его голосе слышится усмешка. — Алкоголь виноват. Не то, что ты пять лет обо мне фантазировала.

Палец наконец касается клитора. Легко, почти невесомо, но меня прошибает разрядом.

— О-ох...

— Рассказывай, — он начинает медленно водить пальцем по кругу. — Что именно ты представляла?

— Я... не могу... Стыдно...

— Стыдно? — палец проникает внутрь, неглубоко, только на фалангу. — Ты сидишь голая на барной стойке, с раздвинутыми ногами, вся течешь, а тебе стыдно говорить?

Он прав. Абсурд какой-то.

— Я представляла... — голос срывается, когда он добавляет второй палец. — Представляла, как ты меня целуешь. Как раздеваешь. Как мы занимаемся любовью в большой кровати...

— Скучно, — он ускоряет движения. — Давай грязные фантазии.

— Я... иногда представляла... — внутри все сжимается от его пальцев. — Что ты грубый. Что заставляешь меня... делать вещи...