Ася Мамаева Аркиум. Камень жизни

Глава 3. Много обязанностей.

Прошло несколько дней после похорон, хотя точное их количество я перестал отслеживать почти сразу, словно время в поместье утратило свою привычную структуру и превратилось во что-то тягучее, вязкое, не поддающееся счёту.

Смерть отца не просто оставила после себя пустоту — она изменила сам дом, и теперь это ощущалось в каждой комнате, в каждом коридоре, в каждом звуке, который раньше казался естественным, а теперь резал слух своей чуждостью. Поместье Редсноу всегда было строгим, но при этом живым, наполненным движением и ритмом, к которому я привык с детства: по утрам здесь раздавались шаги, слышались голоса слуг, звон посуды, а в коридорах витал запах свежего хлеба и угля из каминов. Теперь же всё это исчезло, уступив место тишине, которая не успокаивала, а давила, словно сам дом прислушивался к произошедшему и не мог его принять.

Главный зал встречал меня холодом и полумраком: высокие потолки терялись в тени, потемневшая лепнина казалась тяжелее, чем прежде, а огромная люстра висела неподвижно, лишённая света, потому что свечи зажигали всё реже.

Стены были увешаны портретами предков, и их взгляды, прежде казавшиеся просто строгими, теперь словно следили за каждым моим шагом с почти осязаемой настойчивостью. Особенно выделялся портрет отца, висевший в центре зала. Он был изображён в полный рост, в военной форме, с тем самым холодным и уверенным взглядом, который заставлял людей говорить осторожнее, даже если они считали себя равными ему.

Я ловил себя на том, что каждый раз, проходя мимо, невольно замедляю шаг, словно ожидая, что он заговорит или хотя бы осудит меня за нерешительность.

— Вы всё ещё ищете в нём ответа, милорд? — тихо прозвучал голос за спиной.

Бром стоял у входа в зал, как всегда собранный и неподвижный.

— Скорее… пытаюсь понять, что он от меня ожидал, — ответил я после паузы.— Он ожидал, что вы справитесь, — спокойно произнёс он. — Иначе не оставил бы всё вам.

Коридоры тянулись длинными тёмными линиями, ковры приглушали шаги, но иногда всё равно раздавался скрип половиц, который теперь звучал особенно отчётливо, будто дом не привык к тишине и пытался заполнить её собственными голосами.

Комнаты стояли пустыми: гостевые покои, ещё недавно занятые родственниками, теперь снова закрылись, постели были аккуратно застелены, шторы опущены, и всё выглядело так, словно люди просто вышли ненадолго, хотя я прекрасно понимал — никто не вернётся.

На следующий день после похорон поместье опустело почти полностью, и это произошло так быстро, что я едва успел осознать момент, когда дом снова стал принадлежать только мне. Кареты одна за другой покидали двор, увозя родственников, знакомых и тех, кто приехал лишь из чувства долга.

— Передаем милорду наши соболезнования, — сказал один из дальних родственников, не глядя мне в глаза, прежде чем сесть в экипаж.

— Мы напишем, — добавила дама в чёрном, сжимая платок в пухлых руках.

Я лишь кивнул, понимая, что ни письма, ни слова не изменят того, что уже произошло. Стоял у окна и наблюдал, как последняя карета скрывается за воротами, и именно в этот момент впервые по-настоящему почувствовал одиночество — не физическое, а то глубокое, внутреннее ощущение, когда понимаешь, что теперь ответственность лежит только на тебе.

Именно тогда я принял решение, которое далось мне нелегко: на следующий же день я отправил Джона обратно в лицей.

— Я не хочу уезжать, — тихо сказал он, стоя у лестницы и сжимая в руках перчатки.

— Я должен быть здесь.

— Ты должен жить дальше, а не чахнуть здесь в четырех стенах. — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Здесь тебе сейчас будет только хуже.

Он посмотрел на меня так, словно хотел возразить, но в итоге лишь опустил взгляд.

— А ты?

Я замялся, но потом наконец ответил.

— А я… останусь. — Мне кажется, что среди сверстников, вдали от этих стен, ты сможешь отвлечься от случившегося и быстрее прийти в себя, вернуть себе хоть часть той прежней лёгкости, которая сейчас казалась недостижимой.

Он не хотел уезжать, это было видно, но оставаться здесь для него было куда тяжелее, и потому я настоял, взяв на себя решение, которое, возможно, он ещё долго будет мне помнить.

И с этого момента всё изменилось окончательно. Бром не позволил мне долго оставаться в этом состоянии, начав приходить ко мне каждое утро с точностью, которая казалась почти механической.

— Милорд, нам необходимо обсудить торговые дела.

— Уже? — спросил я, глядя на него поверх завтрака.

— Времени меньше, чем кажется, — ответил он.

И мы обсуждали их часами. Сначала я почти не понимал сути происходящего: документы лежали передо мной стопками: письма, отчёты, счета и договоры смешивались в единый поток информации.

— Это отчёт по северным золотым шахтам, — пояснял Бром, указывая на строки. — Ваш отец проверял их лично.

— А это?

— Уголь. Менее прибыльно, но необходимо.

— Он всё это держал в голове?

— Он держал это под контролем, милорд, — спокойно поправил Бром.

Постепенно разговоры выходили за пределы сухих цифр.

— Вам придётся появляться в обществе, — сказал как то управляющий.

— Сейчас? — я поднял на него взгляд. — После всего этого?

— Именно сейчас, — ответил он без колебаний. — Люди наблюдают.

Когда я сказал, что не нуждаюсь в этом, он посмотрел на меня долго и спокойно.

— Возможно, вам это и не нужно, — произнёс он. — Но имени Редсноу — необходимо.

После этих разговоров я всё чаще засиживался в кабинет отца — теперь уже моем кабинете, хотя это осознание давалось мне с трудом.

Здесь всё оставалось почти таким, каким он оставил: массивный письменный стол, слегка потертый местами, кресло с высокой спинкой, в котором он проводил долгие часы, запах табака и чернил, въевшийся в дерево и ткань.

Я долго не решался сесть за этот стол, обходя его, словно он всё ещё принадлежал не мне, а ему. Порой мне казалось, что стоит лишь обернуться — и я увижу его, сидящего здесь, с пером в руке, с тем сосредоточенным выражением лица, которое я помнил с детства.

Но все же отодвинул кресло и сел. Дерево под пальцами было холодным. Воспоминания накрыли неожиданно резко: как он объяснял мне простые вещи, терпеливо, но строго; как однажды позволил мне остаться здесь допоздна и смотреть, как он работает; как редко он хвалил, но как много для меня значило каждое его одобрение. Я открыл ящики стола почти машинально, не до конца понимая, что именно ищу. В одном из них, среди аккуратно сложенных бумаг, лежал дневник — простой, в тёмном переплёте, без каких-либо обозначений. Он не был заперт, и это показалось мне странным.

Первые страницы были заполнены привычным почерком отца — чётким, уверенным, без лишних эмоций. Однако содержание быстро заставило меня напрячься. Он писал о болезни.

Слово «менингит» повторялось несколько раз, но не так, как его произносил лекарь — не как окончательный диагноз, а скорее как предположение, в котором он сам сомневался.

«Жар не спадает. Лекари говорят разное. Ни один не даёт уверенности».

Я перевернул страницу.

«Судороги усиливаются. Сегодня длились дольше обычного. Руки не подчинялись».

Пальцы у меня нервно сжались, но я продолжил читать. Отец писал о том, что вызывал всё новых лекарей, не считаясь с расходами, что платил им щедро, лишь бы получить ответ, но каждый из них либо повторял слова предыдущего, либо уходил от прямых выводов.

«Они не понимают. Или не хотят говорить».

Строки становились всё менее ровными.

«Медицина увлекает меня как никогда раньше, но она не дает понять мой недуг в совершенстве. Если это не менингит — тогда что?»

В комнате было тихо, лишь слышался мерный стук маятника у стены. Я закрыл дневник не сразу, продолжая смотреть на страницы, словно надеясь, что текст изменится сам собой. После этого я ещё долго сидел за столом, не двигаясь, прислушиваясь к собственным мыслям, которые становились всё тяжелее. Эти размышления стали чаще уводить меня в библиотеку отца. Иногда я находил его пометки на полях — короткие, чёткие.

«Не доверять без проверки»

«Цифры лгут, если их читают невнимательно»

Я ловил себя на том, что отвечаю ему вслух:

— Пытаюсь, отец… правда пытаюсь.

Мой собственный кабинет стал местом, которое я почти не покидал.

— Вам следует отдохнуть, — заметил однажды Бром, когда я в третий раз перечитывал один и тот же документ.

— Позже.

— Вы говорили это вчера.

— Значит, я был последователен.

На третий день на мой почтовый адрес пришло письмо.

— От имени Клиффора, милорд, — сказал Бром, передавая его.

— Он не приехал, — заметил я, разглядывая печать.

— Он объясняет это в письме.

Я развернул его и стал медленно читать. Маркиз Диас Клиффорский писал о том, что получил известие о смерти и с глубоким сожалением объяснял своё отсутствие тем, что находился в Шотландии, и не смог вернуться вовремя.

— Слишком много извинений, — пробормотал я.

— Возможно, он действительно сожалеет, — ответил Бром.

Далее следовало пригласительное письмо.

— Он устраивает приём, — сказал я, дочитав до конца.

Мой помощник на это лишь кивнул.

— И вы хотите, чтобы я поехал?

— Считаю, что вы должны.

Опустив письмо посмотрел на него.

— Я только что похоронил отца.

— Именно поэтому, — ответил он. — Ваше отсутствие будет замечено.

— А если я не поеду?

— Это сочтут слабостью.

— А если поеду?

— Это сочтут силой.

Я усмехнулся без радости.

— Всё так просто?

— В обществе — да.

Эти слова заставили меня задуматься. Я посмотрел на письмо снова.

— Вы уже приняли решение, милорд? — спросил Бром.

— Да… я поеду.

Он склонил голову.

— Очень мудрое решение, милорд. Распоряжусь о подготовке, для вас сошьют новый парадный костюм…

— Бром.

— Да, милорд?

Я на мгновение задумался, вспоминая строки из дневника отца, но затем всё же произнёс:

— Как думаете… он бы поехал?

Бром задержался на мгновение в дверях.

— Ваш отец не позволял себе выбора в подобных вопросах.

Мой управляющий вышел, оставив меня одного. Я перечитал письмо ещё раз.

И в этот момент понял, что впереди меня ждёт не просто поездка в Лондон. Что-то начиналось. И я не был уверен, что готов к этому.

Глава 4. Лучший друг отца.

Дорога в карете тянулась бесконечно, хотя на деле заняла не так уж и много времени. Но так бывает с теми, кто очень чего-то не хочет – миг превращается в часы.

Конечно же я не хотел ехать. Уж точно не на этот чёртов званый вечер, который устраивал маркиз Клиффор — лучший друг отца, человек, о котором я слышал с детства, но которого видел слишком редко, чтобы чувствовать к нему что-то большее, чем сдержанное уважение. Он приехал из Шотландии слишком поздно. Как и многие.

Я машинально провёл пальцами по рукаву своего камзола — тёмно-синего, с тонкими золотыми тиснениями, аккуратно вытянутыми вдоль манжет, слишком нарядного для моего настроения. Ткань была дорогой, безупречно сидела по фигуре, а классические брюки довершали образ, который должен был говорить о достоинстве и статусе. Но не о трауре.

Но Бром настоял.

— В чёрном вы будете выглядеть сломленным, милорд, — сказал он утром, когда я без колебаний выбрал более простую и мрачную одежду.

— Я и есть сломлен, — ответил я тогда.

— Возможно, — спокойно произнёс он. — Но никто не должен этого видеть.

И я уступил.

Напротив меня, в полумраке кареты, сидел Фредерик. Он был единственным, кто остался после похорон, единственным, кто не поспешил покинуть поместье, прикрывшись делами, расстоянием или приличием. Он почти ничего не говорил в первые дни, и, пожалуй, именно это я ценил больше всего — его молчание не давило, не требовало ответа, он просто был рядом.

— Тебе идёт, — вдруг сказал он, кивнув на мой камзол.

Я усмехнулся.

— Не уверен, что это комплимент.

— Это констатация, — ответил он. — Ты выглядишь так, как должен выглядеть граф.

— А чувствую себя совсем не так, как должен.

Фредерик слегка наклонил голову.

— Ты всё ещё можешь отказаться, развернуть экипаж и уехать домой.

Я усмехнулся, не поднимая взгляда.

— И дать им всем повод говорить?

— Они и так будут говорить, — спокойно заметил он. — Людям же нужно о чем то сплетничать.

— Тогда пусть хотя бы не о том, что я испугался.

Фред улыбнулся уголками губ и встряхнул рыжими кудрями.

— Ты не выглядишь человеком, который боится.

— Это потому, что я давно научился делать нужный вид.

Он ничего не ответил, и мы снова погрузились в тишину. Когда карета замедлилась, я понял, что мы прибыли.

Особняк маркиза возвышался впереди, освещённый десятками огней, и это зрелище казалось почти нереальным после мрачной тишины Редсноу. У главных ворот уже стояли кареты — одна за другой они подъезжали, останавливались, выпускали своих пассажиров и тут же уступали место следующим. Слуги сновали туда-сюда, открывая двери, помогая дамам выйти, принимая накидки и передавая их дальше.

Слышался смех – лёгкий и звонкий. Дамы, с самым важным видом, проходили мимо, обмахиваясь веерами, их платья тихо шуршали, а кавалеры склонялись к ним, что-то шепча с полуулыбками, в которых было слишком много уверенности и лоска.

Жизнь. Та самая, которая, казалось, остановилась для меня.

— Готов блистать? — тихо спросил Фредерик и открыл дверь.

Холодный воздух ударил в лицо, помогая на мгновение собраться, и, сжав всю свою волю в кулак, я вышел из кареты.

Когда-то я бы был рад оказаться здесь. Эти вечера, балы, разговоры, музыка, танцы, смех – всё это было частью жизни, к которой меня готовили с детства, частью мира, в котором я должен был существовать свободно и уверенно. Но сейчас…Сейчас мне казалось, что это происходит слишком быстро. Словно меня вырвали из одного состояния и без предупреждения бросили в другое, не дав времени ни понять, ни принять произошедшее. Я поднялся по мраморной лестнице вместе с остальными гостями, чувствуя, как каждый шаг отзывается внутри странной тяжестью. Двери особняка были распахнуты, и свет изнутри буквально выливался наружу, ослепляя после сумерек.

Внутри всё было иначе, тепло, светло и слишком живо. Голоса сливались в единый шум, музыка уже звучала где-то в глубине зала, а слуги с подносами ловко лавировали между гостями. Фреди тут же куда-то исчез, думаю он пошел искать шампанское. Я едва успел сделать несколько шагов, как передо мной появился он – Маркиз Диас Клиффор. Он был выше, чем я ожидал, широкоплечий, с тяжёлым взглядом карих глаз и тем выражением лица, которое нечасто встречается у людей, привыкших улыбаться без причины. Его седина не делала его слабее — наоборот, придавала ему ту самую суровую уверенность, которую я видел когда-то у отца.

— Джордж, — произнёс он, и в его голосе не было ни фальши, ни показной мягкости. — Рад, что ты приехал.

Обратился он ко мне не по титулу или фамилии, а по имени, как будто общался с сыном или старым другом.

— Милорд. — Я склонил голову.

Он сделал шаг ближе и, к моему удивлению, положил руку мне на плечо.

— Твой отец был бы доволен тобой, парень.

Эти слова прозвучали так просто, что я на миг чуть не потерял свое непроницаемое выражение лица.

— Вы были с ним близки, — сказал я, тут же собрав себя.

Маркиз усмехнулся — коротко, почти безрадостно.

— Ближе, чем хотелось бы в те годы, — ответил он. — Мы воевали вместе, против французов. Тогда у нас не было времени на размышления — только на действия.

Он на мгновение замолчал, словно возвращаясь туда, куда я не мог последовать за ним.

— Он спас мне жизнь, — добавил он тише. — И не один раз.

Я не знал, что ответить. Так и стоял.

— Он редко говорил об этом, — произнёс я наконец.

— Потому что считал это долгом, — ответил маркиз. — В этом он был упрям.

Я невольно усмехнулся.

— Это мне знакомо.

Маркиз посмотрел на меня внимательнее.

— Джордж, мне действительно жаль, я не смог увидеть своего старого друга перед его смертью. Я многим ему был обязан. В моем доме всегда рады тебе и младшему, Джону, и мои двери всегда открыты для вас.

— Милорд Клиффор, это не обязательно… — я был тронут такими словами.

И даже не представлял, что отец так крепко дружил с маркизом.

Этот крепкий мужчина поднял ладонь в верх, останавливая меня, говоря этим, что он сказал все и добавлять ничего не нужно.

— Думаю с тобой – с новым графом Редсноу хотят познакомиться светские семьи. — После небольшой паузы добавил маркиз.

И, словно подтверждая его слова, ко мне уже направлялись первые гости. Знакомства начались почти сразу. Графы, бароны, лорды и маркизы — имена, титулы, лица, которые я должен был запоминать и узнавать, но которые сейчас сливались в одно.

— Примите мои соболезнования…

— Ваш отец был выдающимся человеком…

— Теперь вся ответственность на вас…

Я кивал. Улыбался. Отвечал. Улыбались у меня только губы, но не глаза. И с каждым новым словом чувствовал, как эта улыбка становится всё более натянутой и вскоре мышцы лица устали держать эту форму.

Тут рядом снова появился Фредерик и дальше держался рядом, иногда вмешиваясь в разговор, иногда просто оставаясь чуть в стороне, но достаточно близко, чтобы я знал – я не один.

Музыка усилилась. В центре зала кружились пары – вальс сменялся кадрилью, платья развевались, смех становился громче, движения – свободнее.

Среди гостей было много моих сверстников. Они легко знакомились с дамами, склонялись к ним, ловили их взгляды, шутили, смеялись, приглашали на танцы — и те отвечали им с той самой игривой благосклонностью, которую я когда-то считал естественной частью этих вечеров. Я взял бокал шампанского из рук кузена, сделал глоток и остался стоять на месте. Музыка звучала где-то рядом, но не касалась меня. Голоса доносились обрывками. Смех — чужой, далёкий.

— Ты даже не пытаешься, — тихо сказал Фредерик, снова появившись рядом.

— Пытаюсь, — ответил я. — Просто это выглядит иначе.

Он проследил за моим взглядом и заметил мой взгляд на сверстниках.

— Ты всегда был лучше их, — заявил он.

— Сейчас это не ощущается. — Я сделал ещё один глоток.— Всё это… — слегка повёл рукой в сторону зала. — Слишком быстро для меня.

Фредерик кивнул.

— Потому что ты ещё там, — сказал он. — В том дне.

Я не ответил, потому что он был прав. Так и стоял среди света, музыки и смеха, среди людей, которые уже жили дальше… А сам всё ещё находился дома — в холодном зале, под тяжёлыми взглядами портретов, в том месте, где время остановилось.

Я отчаянно помотал головой, изгоняя свои мысли. Интересно, если продолжить в таком темпе, уйду ли я в депрессию? Бром не уставал повторять что жизнь продолжается, хотим мы того или нет. Нам остается смириться или подстроиться. Я сделал глубокий вдох и понял одну вещь – мне не хочется уходить в депрессию.

Кузен заметил, что ко мне направляется группа моих сверстников и толкнул меня под ребра. Я поморщился и тоже заметил как титулованные юноши и очаровательные дамы представились и с лёгкими улыбками пригласили меня в библиотеку маркиза Клиффора поговорить о лицеях и жизни в Лондоне. Фредерик одобрительно улыбнулся и, наклонившись, шепнул, что они подмазываются: они лишь наследники, а я уже держу титул и дом Редсноу. Мне оставалось лишь кивнуть и присоединиться, что я и сделал.