Асад Багиров Мой голубоглазый фараон

Глава 5. На краю пропасти

Если долго всматриваться в бездну,

бездна тоже начинает всматриваться в тебя.

2009 год. Я уже почти месяц в Москве, с тех пор как приехал 2 марта. В однокомнатной квартире в общежитии на Шаболовской. Кроме нас с Никой тут еще обитал ее дядя с семьей: жена и двое детей, девочки 16 и 10 лет.

Брат не встретил Нику. Один раз ответил на ее звонок: он сейчас за границей, вроде в Молдавии. И все.

Как выяснилось позже, правдой это было лишь наполовину.

Мне также написал, что пока не в России. Я все это время жил в ожидании. Брат вернется, и все будет хорошо. Я ел, пил, снова ел, снова пил, и так целыми днями. Успел прочитать книгу брата «Гастарбайтер». Как ловко он управляется со словом! А я…

А я тем временем опускался все ниже, как в своих глазах, так и в глазах окружающих. Изредка бодрым голосом звонил детям и маме, еще реже – друзьям и знакомым. Мне неизбежно пришлось бы рассказать о том, чем я занимаюсь в Москве. И они бы меня не поняли. Ведь Москва – это такая молочная река с кисельными берегами, где деньги валяются прямо на полу, а возможности бросаются в объятия, как соскучившаяся невеста.

Кстати, моя невеста, вернее, жена начала серьезно меня беспокоить. Чуть ли не с самого моего приезда я почувствовал легкий холодок в ее отношении ко мне.

Ника за те пару месяцев, пока мы не виделись, изменилась внешне. У нее приятно округлись формы, она изменила стрижку, модно оделась. И начала приобретать, что называется, столичный лоск.

Я стал ее ревновать. Без повода. Мужчине-неудачнику повод не нужен, особенно когда его самооценка целиком и полностью зависит от отношения к нему женщины.

У нас произошел (по моей инициативе) разговор. И да, в наших отношениях кризис, сказала она.

А на мои просьбы и мольбы вернуть ее расположение (интересно, каким образом?) проявила несвойственную (или не проявленную до поры?) жесткость. К ее чести, Ника продолжала обо мне заботиться. Переживала за меня и надеялась, что я как-то найду выход из положения. Но трещина в отношениях увеличивалась.

Ника всегда меня любила и сильно ревновала. Это не то чтобы льстило, скорее, примиряло меня с собой: не такой я уж и конченый человек.

Но теперь моей убежденности, что в этом мире хоть кто-то меня любит, а значит, что я чего-то стою, пришел конец.

Я обижался на жену, вопреки ее желанию встречал ее с работы в метро, унижал ее и себя претензиями, выяснял отношения даже на улице.

Глупец!

Мир давал мне уроки, но этого я не мог понять. Да и как? На том уровне моего развития это было невозможно.

В итоге я обвинял себя, ее, мир. И чувствовал себя самым несчастным из семи-восьми миллиардов двуногих существ, включая кенгуру.

В это же время я позволил себе на пару-тройку дней – делать-то все равно нечего – небольшое путешествие в Выборг, к своему однокурснику и другу по институту Игорю Юмашеву. Игорь врос, причем навсегда, в этот небольшой северный городишко, некогда принадлежавший шведам. Благодаря Петру Первому, который набарагозил в тех краях, у нас и появился такой город. Который как бы и наш, и не наш одновременно.

Погода в Выборге – зеркальное отражение погоды в моей душе. Замерзший ад.

И даже сорок градусов изнутри, которые мы с Игорем пропускали в честь десятилетия с последней нашей встречи в Ашхабаде, холод этот растапливали лишь на поверхности. В глубине же царили белое безмолвие и вечная мерзлота.

На прощание Игорь предложил мне денег, хотя сам работал водителем «Газели» и получал какие-то гроши. На мои глаза навернулись слезы. Вечно этот холодный выборгский ветер…

Я поблагодарил и вежливо отказался. До этого мы обсуждали с ним мой переезд в Выборг. Этот вариант был из запасных, но не главный. Потому что Ника. Она была там.

Я возвращался с тяжелым сердцем. Мы с Никой иногда созванивались, чаще по моей инициативе. Все болело внутри. И несмотря на то, что я кругом был в проблемах, Ника была тем единственным, что по-настоящему мне не давало покоя. Тогда же я купил на Ленинградском вокзале сборник рассказов Харуки Мураками, чтобы почитать в поезде по пути в Выборг. Я был очарован этим японским волшебником. Это было тогда чем-то нереальным. Я был влюблен и манеру, и в стиль, и слог. (Правда, позже я изменю свое отношение к нему.)

И пока я ехал к Игорю, я или читал этого самого неяпонского японца-писателя, или писал в своем дневнике. Причем я писал уже в его манере, так как моментально копирую авторов, которые мне нравятся. Дневник я вел исправно, где регистрировал все свои состояния и фиксировал свои жизненные ситуации.

А внешняя ситуация начала тем временем раскручиваться. Тетя, то бишь жена дяди, которая изначально отнеслась ко мне благодушно и даже восторженно, начала менять курс. Увидев, что знаменитый брат меня не признает, а сам по себе я никакой ценности не представляю, она изменила свое отношение на враждебное.

А что я, невротик, мог сделать? Вернуться в Ашхабад я уже не мог: потрачены все деньги на визу и билеты. Салон продан. Ребята, которым звонил, говорили: тут кризис, брат. Да и друзей у меня уже особо не было.

Единственное, что я мог в Москве, – это пойти в парикмахерскую. Как мужской мастер. Только в эконом, что равносильно смерти, как и вообще любая парикмахерская… ведь видел я себя психологом, а не брадобреем.

И на другую работу меня бы не взяли, закон для работодателя предусматривал драконовский штраф, 800 тысяч рублей. Хотя я приехал по рабочей визе, за которую отвалил целое состояние, тыщу баксов.

Я нерешительный. Несамостоятельный. Я болен организационным бессилием. И вообще, не способен позаботиться о себе.

Скованный тяжелым неврозом, я впадал в самую настоящую беспомощность только от мысли, что мне нужно что-то предпринять. Это был даже не тупик, а самая настоящая катастрофа.

С этой выученной, а если быть точным, врожденной беспомощностью я столкнусь еще не раз. И даже когда окончательно переберусь в Россию, уже со всеми положенными документами, я почувствую на себе железную хватку этого невроза.

Но это будет через десять лет. Так далеко я не заглядывал. Да и как? Счет уже шел не на недели – на часы. И мне даже было любопытно, каким образом я погибну. А в том, что это произойдет, и не сомневался ни капли…

И этот день икс настал. С утра Диля, так звали тетю, которая была всего лишь на два года старше меня, закатила скандал.

– Хватит сидеть на нашей шее! Эркин (муж) приедет на обед и отвезет тебя устраиваться парикмахером. Или ты идешь в салон, или на …

Далее последовали непарламентские выражения, груз которых придавливал все больше и больше, делая меня все меньше и меньше.

Осуждаю ли я ее? Ни секунды. Тогда – да, сейчас нет. Я жил у этих людей, которым и самим было несладко. И вообще, я позже понял, что плохих людей нет – есть те, кому плохо.

Я остался один. Дядя, тетя, жена на работе, дети в школе.

Как спасать себя? Ведь я ничегошеньки не умею. Плюс этот невроз, откуда он взялся на мою голову… Но был у меня один инструмент. И я его расчехлил.

Небольшое отступление. К моему приезду я вовсю был фанатом Джона Кехо и его книжек. Самая главная – «Подсознание может все». (Хасан Давудович, спасибо вам навсегда!) Именно благодаря ей я еще в 2007-м решил стать лектором. В принципе психология за мое появление в ней должна проставиться именно этому канадскому писателю и филантропу.

Именно тогда я понял, что никаким парикмахером не буду и не хочу быть.

А хочу читать лекции. На тему визуализации. Я буквально молился на этот инструмент. И получал кое-какие первые результаты. (Позже наша младшенькая, Аделия, которой было лет пять, искренне говорила: «Если бы наш папа не был колдун, где бы мы сейчас были».)

Тогда я визуализировал все: свое здоровье, свободное место на маршрутке или на автостоянке, поездку в Москву…

И ведь сработало же! Вот я, в Москве. Правда, меня сегодня выгонят на улицу. А завтра уже нечего будет есть. Что-то как-то странно работает эта методика (как я ее называл). Неужели она не работает?

Еще до разговора с тетей я уже насколько дней по несколько раз в день визуализировал. Так, с ленцой, потому что гром не грянул. Но ситуация стала угрожающей. Я закрыл глаза и начал представлять…

В обед приехал дядя, и мы с ним отправились в ближайшую парикмахерскую. Насколько я понял, это был класс даже не эконом, а нищеброд.

Все радужные мечты и планы, которые я нарисовал себе до приезда, растаяли в небе как стингер, который не взял свою цель.

В машине мы оба, Эркин и я, были погружены в свои мысли, лишь изредка перекидываясь редкими фразами. Я что-то написал жене. Отправил, в который раз уже за этот месяц, скорей по привычке, нежели с надеждой, Эдику очередную эсэмэску с одним и тем же текстом: ну что там, брат, когда увидимся?

Мы зарулили во двор. Вот грязно-серая вывеска «Парикмахерская» с изображением какого-то пошлого модника. Вот мы поравнялись с окнами, и в них какие-то узбеки-парикмахеры, которые снимают скальпы – по пятьдесят рублей за штуку. Я понимал, что в этот раз точно конец…

Пискнул телефон – это прилетела эсэмэска. На экране черно-белой Нокиа высветилось:

– Да, я в Мск. Приезжай.

Глава 6. Дежурный по апрелю

Стали звезды и круглее и добрее…

– Мама, мама, это я дежурю,

Я – дежурный по апрелю!

На следующее утро я уже был в доме на Селезневской. Было еще рано, и брат, вероятно, спал. Я не хотел его будить. Мне было не в тягость подождать. Да что там! Я готов был ждать вечность. Будущее, которое за эти полтора месяца стало беспросветно-черным, вдруг заиграло радужными переливами. Я даже хотел оттянуть и нарочно оттягивал этот счастливый волнующий момент, поплавать в спа-бассейне приятных эмоций и мыслей.

Как так произошло, что бесконечное несчастье вдруг обернулось превратилось в безграничное счастье? Иванушка-дурачок превратился в Ивана-царевича? Кто там говорит, что Бога нет?

Еще вчера утром я был самым несчастным человеком, а уже сегодня утром в медицинском справочнике в разделе «Эйфория» можно было прикладывать мое фото.

После той эсэмэски от брата и последующей, в которой он скинул свой адрес, я, стараясь быть максимально нейтральным и с трудом сдерживая ликование, сообщил дяде, что завтра утром еду к брату. И мы с Эркином, выражение лица которого я описать не возьмусь, проехали мимо парикмахерской. Не останавливаясь.

Эркин улыбнулся, и даже, как мне показалось, выдохнул с облегчением. Мужик он был хороший. Ему не могло не быть стыдно за поведение своей жены, которой он не рисковал перечить. Ну а с другой стороны, лишний рот в семье, которая и сама не в шоколаде, в непростое время был не нужен. А теперь дилемма решилась, причем наилучшим исходом для всех.

Тетка снова вернула свое расположение: Асад теперь не балласт, а очень даже ценный пассажир, ви-ай-пи. Не пес безродный, которому негде ночевать и который не в состоянии о себе позаботиться, а тот, кого признает его брат, известный, модный и главное, успешный писатель. С которым он встретится уже завтра утром. А это уже принципиально другой разворот. Тетка сделала правильные выводы, в отсутствии рациональности ее обвинить было сложно. И совместный ужин прошел в теплой и даже родственной обстановке, где мне оказывались почести, как особе царских кровей. Как будто и не было утренней войнушки.

Жена и вовсе была счастлива и тоже изменила отношение ко мне. Как это у людей получается?

И у меня появилась надежда, что так вернется и жена. А еще и гордость, и самоуважение. Что, наконец, мама успокоится за своего вечно неприкаянного сына. Приятное тепло разливалось по телу и от этих мыслей, и от горячей ребристой батареи возле мусоропровода.

Суровый российский март ушел по-английски. Апрель в Москве – это не апрель в Ашхабаде. Несмотря на солнце, воздух был морозным, и на обочинах дорог, по краям тротуаров и на балконах все еще лежал снег. Но для меня это были Мальдивы.

Часа через два дежурства я решил воспользоваться своим лотерейным билетом и забрать выигрыш. Пора было шагнуть в свое светлое будущее и сделать это прямиком от мусоропровода. Что было не так просто физически: от долгого сидения на корточках ноги изрядно затекли. Я набрал заветный номер:

– Да, – услышал я в трубке знакомый, родной, любимый бас.

– Эдик, привет. – Сердце выделывало немыслимые экзерсисы, как барабаны Ларса Ульриха из Metallica.

– Ты где?

– На твоем этаже, на площадке, сижу жду, когда ты проснешься.

– Надо было сразу звонить.

– Не хотел будить.

– К чему эти заморочки? Ну ладно, давай, заходи.

Восстанавливая кровообращение в конечностях, я встал, нажал на звонок. Железная дверь открылась, и навстречу вышел улыбающийся пацан в свитшоте. Мы обнялись.

К вечеру того апрельского благословенного дня в студии, которую брат снимал у Маши Голубкиной (дочери Андрея Миронова и бывшей жены Николая Фоменко), я уже был пьян.

Я был пьян от «Джемесона», который тогда впервые попробовал у брата в его неизменной пропорции с колой 1:3. Виски, который уже стал и будет спутником брата на долгие годы, виски, который в итоге и сократит ему эти самые годы.

Я был пьян от счастья. Со мной был Бог. Молодой, красивый, уверенный в себе, сильный – и родной.

Я удивлялся и восхищался, сравнивая его с ним прежним. Немного завидовал, сравнивая с собой, и слегка печалился, что мне таким никогда не стать. Но надеялся, что смогу. И книжку тоже напишу.

Правда, о чем буду писать, я не знал. Но какое это имеет значение? Я найду, дай мне только возможность! Тем более, теперь у меня есть брат, писатель и главред целого литературного (литературного!) сайта. Надо быть последним бараном, чтобы не написать книжку, когда все карты у тебя в руках. А среди них – джокер.

С женой мы уже несколько раз списались. Она даже позвонила. Сама! Я говорил с ней с откуда-то появившимся достоинством. И она даже захотела приехать.

За разговором я рассказал брату про свои злоключения. Он искренне вскипел:

– Да кто они такие! Забирай жену, живите тут!

Соки уверенности забурлили и наполнили меня всепобеждающей энергией.

В числе прочего я поведал о своих сложностях с тещей, на что мудрец чеканно, с нажимом и паузами ответил:

– Твоя проблема в том, что ты думаешь, что они есть. А их нет!

Как же этот, по сути, мальчик тридцати двух лет мог говорить вещи, которые я только осознал к пятидесяти годам, о чем сообщал своим клиентам: по факту людей вокруг вас не существует, это ваши нейронные сети.

Безграничная уверенность брата в себе была для меня каким-то пятым элементом. Именно его искали алхимики, а нашедших называли адептами.

Я становился адептом Эдика, который выражался тезисно, метафорически, сочетая олимпийское спокойствие с эмоциональностью тех самых олимпийских богов.

Все это я впитывал, как каракумский песок впитывает апрельский дождь. Кто меня знает лично, теперь наверняка поймет причину появления во мне подобной манеры речи и поведения. Многое из того, что я позаимствовал у брата, я применяю на консультациях, в выступлениях, в быту.

Я наслаждался жизнью. Океаническое блаженство эмбриона в утробе. Еще вчера я был даже не нищий – люмпен.

Еще вчера на меня даже не лаяли собаки, а сегодня я король. В центре Москвы (читай: мира), который вращается вокруг меня. Причем под музыку.

Музыка была постоянно. Всех жанров. Брат слушал любую музыку, но с одним, как он заявлял, условием: она должна быть лучшей. Вот такой простой у брата был принцип: у него должно быть только все самое лучшее. Многие ли из нас довольствуются этим в жизни? А брат так жил, и, забегая вперед скажу, что это самое лучшее в жизни он получал.

А музыка и вправду была лучшей. И самой разнообразной. Самых разных стилей и направлений. Шансон: Новиков, «Чулочек». Сезария Эвора, королева фаду из Кабо-Верде. Тяжелый рок: Metallica «No Leaf Clover».

Молдавская хтонь хора и сырбу и молдавские же «Здоб Ши Здуб», «Дойна Хайдукулуй». Ну и «Ундервуд», который навсегда стал моей самой любимой группой: