Артур Вэнс Папа, ты пришел?

Глава 1

Папа, ты пришёл?

Глава 1. Там, где кончается запах

Очередь к терминалу «Нейро» никогда не спит. Она дышит, колышется и пахнет дорогим антисептиком, смешанным с феромонами обреченности. В зоне ожидания — ни одного окна, только панели цвета слоновой кости, излучающие мягкое сияние, от которого, как от анестезии перед операцией, становилось не по себе.

Киран смотрел на людей в зале. В памяти всплыл пляж, настоящий: галька под босыми ногами, соленая корка на плечах, чей-то смех, похожий на перезвон стеклянных колокольчиков. Образ был таким ярким, что на секунду перебил даже гул серверов за стеной — низкий, утробный, почти инфразвуковой стон, от которого зудели пломбы в зубах.

Пляж был не тот, где они обычно отдыхали семьей каждое лето, а чужой, случайный, увиденный однажды в рекламном ролике на экране телефона, кажется, когда он ехал в метро. Но мозг, изголодавшийся по живым ощущениям, сейчас присвоил его, перекрасил, населил голосами, которых никогда не существовало, и теперь выдавал за воспоминание. Киран не стал себя одёргивать. За последние два года он научился не спорить с собственным разумом, когда тот занимался подобным «воровством».

Он переступил с ноги на ногу. Колени заныли — не по-стариковски, а как ноют у человека, который слишком долго стоит на одном месте или вообще мало ходит. Тридцать семь лет, а тело уже начало сдавать позиции: поясница напоминала о себе каждое утро, в правом плече поселился какой-то тупой щелчок, появлявшийся каждый раз при попытке поднять руку выше головы. Киран где-то читал, что горе старит человеческие клетки быстрее, чем время. У людей, переживших утрату, теломеры укорачиваются так, будто они прожили лишних десять лет. Он не знал наверняка, правда ли это. Но, глядя на свои руки — сухие, с проступившими венами, с заусенцами, которые он обрывал по ночам, не в силах заснуть, — верил. Прошло всего два года, но в зеркале на него смотрел человек, которому можно было смело дать все пятьдесят.

Впереди, у стойки, женщина в сером пальто подписывала документы на дисплее компьютера. Её пальцы дрожали так мелко, что электронное перо дважды соскользнуло с экрана. Оператор терпеливо ждала, сложив руки перед собой, с тем самым выражением вежливого сочувствия, которое Киран уже давно научился распознавать как профессиональную маску. Лицо сотрудницы не выражало сочувствия, тепла или интереса. Просто работа, протокол, ежедневная рутина. Женщина наконец-таки поставила последнюю подпись — отпечаток указательного пальца, и Киран увидел, как её плечи опустились — не от облегчения, а как опускаются плечи у человека, который только что отдал что-то очень важное, то, что уже никогда не вернёшь обратно. Женщина развернулась и пошла в сопровождении сотрудника «Нейро» к выходу из зоны ожидания, не оглядываясь. Её каблучки стучали по полу ровно, механически, и этот стук сейчас был единственным живым звуком в зале.

— Мистер Эш, — голос девушки-оператора за стойкой был безупречно смодулирован автоматикой: вежливое сочувствие, строгая дистанция и ни единой капли подлинного человеческого тепла. — Ваша очередь подойдет ровно через семь минут. Прошу вас заранее ознакомиться с финальным протоколом оцифровки.

Она протянула ему тонкий, почти невесомый планшет, похожий на гладкую пластину льда. На мерцающем экране бесконечной лентой бежали казенные строки, и Киран автоматически скользил по ним отрешенным взглядом: отказ от биологических прав, добровольное согласие на деструкцию физического носителя, пункт 4.7 — «Возможные аномалии перцептивного спектра». Последняя формулировка на секунду задержалась на самом краю его сознания, но он мысленно отмахнулся. Каких еще аномалий ему стоило бояться? Вся его жизнь после гибели Эллисы и маленькой Ивы и без того превратилась в один сплошной феномен — в затянувшийся, бессмысленный сбой в реальности, где больше не осталось ни единой опоры.

Он уверенно поставил электронную подпись. Палец скользнул по матовому стеклу, оставив на нем едва заметный маслянистый след — последнее осязаемое свидетельство того, что он вообще когда-то существовал в этом реальном мире.

Эш убрал руку и посмотрел на этот след. Маслянистая дуга, оставленная подушечкой пальца, уже начала медленно таять, постепенно впитываясь в антибликовое покрытие. Через минуту от неё не останется ровным счётом ничего. Через час никто даже не вспомнит, что здесь стоял человек по имени Киран Эш, архитектор, тридцати семи лет, вдовец и отец погибшей девочки. Планшет уберут в стойку, экран погаснет, и очередь сдвинется на одну позицию, как сдвигается конвейерная лента на заводе — следующий.

На секунду он подумал о том, что ни разу за последние два года не позвонил матери. Ни на Рождество, ни в день её рождения в марте. Не позвонил даже в ту самую ночь, когда сидел на полу прихожей своей квартиры и выл, не в силах остановиться. После случившегося она звонила сама — раз в неделю, всегда по воскресеньям, — и каждый раз он слушал её голос, ровный, осторожный, полный той особенной материнской нежности и заботы, с которой обычно говорят с неизлечимо больными детьми. А в ответ Киран не мог произнести ни слова: молчал, дышал в телефон и слушал. А потом она говорила: «Я понимаю, милый. Я просто хотела услышать, что ты жив», — и вешала трубку. Он не перезванивал не потому, что не любил. Причиной был её голос, в котором слышалась Эллиса, та же интонация на гласных и та же манера чуть растягивать последнее слово в предложении. Каждый телефонный звонок был для него маленькой пыткой, которую он не мог выдержать или прекратить.

Теперь это уже не имело никакого значения. Тело, которое мать знала — его руки, голос и запах, — через несколько минут просто перестанет существовать. А то, что придёт ему на смену, будет чем-то иным и вряд ли они когда-нибудь смогут снова общаться. Еженедельные терзания наконец-то прекратятся, и наступит долгожданное облегчение.

Киран сунул руки в карманы шерстяного пальто. В правом лежал ключ от квартиры. Маленький, плоский, с брелоком в виде деревянного кита — Ива нашла его в сувенирной лавке и торжественно вручила ему со словами: «Это чтобы ты не потерял дорогу домой, папа». Два года он открывал им дверь, за которой никого не было.

Он вытащил ключ, положил на стойку рядом с планшетом. Металл тихо звякнул о стекло.

— Это больше не понадобится, — сказал он. Голос прозвучал на удивление спокойно, почти равнодушно.

Оператор молча кивнула и смахнула ключ в ящик стола, к десяткам других таких же ключей, бумажников, обручальных колец — мелких артефактов чужих жизней, которые люди оставляли здесь, на пороге, как снимают обувь перед входом в чужой дом.

— Пройдемте со мной, мистер Эш.

Его проводили в зал трансфера. Это стерильное пространство больше всего напоминало операционную, спроектированную минималистом-самоубийцей: идеально белые стены с глухой внутренней подсветкой, холодные хромированные подлокотники кресел, а в самом центре — массивная капсула, похожая на саркофаг из молочного кварца. В её недрах лениво переливалась опалесцирующая жидкость — нейроинтерфейсная суспензия, пахнущая чем-то тошнотворно-сладким, словно приторный яд увядающих лилий.

— Ложитесь. Постарайтесь максимально расслабиться. В первые секунды может быть легкая дезориентация.

Киран покорно подчинился. Липкий холод оцифровывающей суспензии мягко обволок его затылок и тонкими ледяными пальцами неторопливо пополз вниз вдоль позвоночника.

Тело отреагировало раньше разума: мышцы спины напряглись, лопатки сжались, пальцы рук и ног вцепились в мягкую подложку капсулы. Киран почувствовал, как суспензия заполняет пространство между позвонками — медленно, с той неотвратимой тщательностью, с какой вода просачивается в трещины фундамента. Холод был не поверхностным и воспринимался не только кожей. Он шёл глубже, под рёбра, обнимал лёгкие, касался сердца, и на одно мгновение Кирану показалось, что он чувствует, как каждый капилляр в его теле сужается, реагируя на внешнее вторжение.

Пытаясь расслабиться, как ему велели, он и не заметил, что стиснул зубы, опустил плечи и разжал кулаки. Тело слушалось плохо, с тем упрямым сопротивлением, как будто знало: то, что сейчас произойдёт, необратимо. Киран каждой клеткой ощущал то, что с ним делали: физически чувствовал напряжённые мускулы, учащённый пульс и подступившую к горлу тошноту. Тело не хотело умирать, и потому сопротивлялось единственно доступным способом — напряжением, мелкой дрожью и испариной на висках.

Он лежал и смотрел на молочно-белый, гладкий, без единого шва потолок капсулы. Киран отметил автоматически: бесшовная конструкция, литьё под давлением, радиус кривизны рассчитан на равномерное распределение нагрузки. Красивая и безупречная работа. В такой капсуле наверняка хотелось бы оказаться пациенту, которому предстоит безопасная операция, а не человеку, который добровольно ложится «под нож» собственного исчезновения.

Где-то за стенкой капсулы гудели насосы, перекачивающие суспензию. Звук был низким, ритмичным, почти убаюкивающим, и Киран вдруг вспомнил, как Ива засыпала под гул стиральной машины, установленной на кухне. Эллиса ставила её на ночной режим, и дочка, закутанная в одеяло с головой, лёжа на кресле, слушала мерное урчание барабана, пока веки не начинали слипаться. «Мам, она поёт», — говорила Ива сонно. «Кто, детка?» — «Стиралка. Она поёт мне колыбельную». Эллиса и Киран, переглядываясь, тихо посмеивались. А затем, стараясь не разбудить, переносили спящую Иву в кроватку, но девочка всё равно на секунду открывала глаза, бормоча: «Пап, ты пришёл», — и засыпала снова, уже окончательно.

Про «Хризолит» ходили легенды, будто там можно заново пересобрать любую крупицу реальности — воскресить дорогой сердцу момент или вернуть ушедшего человека. Даровать призрачное присутствие тем, кого больше не существовало в реальном мире, и особенно тем, кого ты так болезненно и навсегда потерял.

Киран закрыл глаза. Суспензия добралась до поясницы. Холод стал уже достаточно привычным, перестав пугать.

— Начинаю предварительное картирование нейронных связей. Задержка дыхания — десять секунд.

В висках тяжело запульсировало. Крышка капсулы плавно закрылась, наглухо отсекая любые внешние звуки реального мира. Отныне Киран слышал исключительно самого себя: мерный стук собственного сердца, глухой шум крови в сосудах и тонкий, почти неуловимый высокочастотный звон — словно где-то невообразимо далеко лопнула туго натянутая струна.

А затем весь его привычный мир с грохотом раскололся.

Происходящее не имело ничего общего с обычной физической болью, ведь любая боль — это только сигнал, имеющий свой очерченный источник, локализацию и четкие границы. То, что лавиной обрушилось на Кирана в секунду оцифровки, не обладало ни формой, ни именем. Ослепительный белый шум яростно хлынул в каждую клетку его существа, мгновенно перемалывая связные мысли и нейронные связи в мелкую пыль. Перед внутренним взором бешено пронеслись безумные и пугающие видения: гротескные геометрические фигуры из живой плоти, бесконечные реки раскаленного стекла и металла, поющие деревья, вывернутые корнями вверх. Он судорожно попытался закричать, но рот уже был до краев заполнен приторной, удушающей жидкостью. Пошевелиться тоже не вышло: его разум попросту забыл, как именно нужно управлять биологическим телом. На одно бесконечное, застывшее мгновение Киран полностью перестал существовать как личность, обратившись в чистый, концентрированный ужас — в одинокий сигнал, — точку, запертую внутри умирающего мозга.

Безмолвие навалилось внезапно, словно плотная подушка на лицо. Киран открыл глаза — или, по крайней мере, ему так показалось, поскольку глухая темнота поначалу никуда не делась. Но уже через секунду она нехотя начала отступать, медленно расслаиваясь на едва различимые оттенки серого, коричневого и теплого, приглушенно-золотого.

И в эту самую первую долю секунды, когда темнота уже отступила, но мир ещё не успел обрести форму, вес или запах, — в эту крошечную, меньше вдоха, паузу между небытием и существованием, Киран не подумал ни «где я», ни «что случилось». Он не успел. Мысль пришла раньше разума, языка, быстрее осознания самого себя — влетела откуда-то из подсознания, из тёмного подвала, где живут не слова, а нейронные связи и кратковременные импульсы. Скорее это была не мысль даже, а слепое и беспомощное движение руки, тянущейся в темноте. К тем, кого он искал каждую ночь, просыпаясь в холодном поту в пустой квартире, чьи имена он произносил во сне, не открывая рта.

Эллиса. Ива.

Не слова или образы, просто направление — вектор. Как стрелка компаса, которая дёргается и замирает, указывая на север, — только здесь не было ориентации по сторонам света, направление стремилось в бездонную пустоту. Рука тянулась и не находила опоры, пальцы судорожно сжимались и разжимались в вакууме, хватая отсутствие. И это ничто — огромное, неумолимо заполняло всё вокруг вместо них двоих, — стало самым первым знанием, которое Киран осмыслил в этом новом мире. Первым и главным — их здесь нет.

И только потом, спустя ещё одно бесконечно долгое мгновение, когда это знание улеглось на дно сознания тяжёлым камнем, вернулось всё остальное: пространство, дыхание, свет. Но трещина в нём уже зияла как незаживающая рана — и она имела форму двух людей, которых больше не существовало.

Первым, что он ощутил физически, было не зрение и не слух, а собственный вес, к которому тело привыкает за годы жизни и перестаёт замечать, — тяжесть костей, плотность мышц, давление стоп на поверхность. Он вернулся. Не сразу, не целиком, но Киран почувствовал опору в ногах, тело, слегка покачиваясь, пыталось найти равновесие. Пальцы рук чуть подрагивали, до конца не понимая, сжаты они в кулак или нет.

Он попытался ими пошевелить, сжимая и разжимая. Получилось. Повторял снова и снова. Движения были медленными, вязкими, словно руки двигались сквозь воду в бассейне. Но они двигались. Это было его тело. Или его копия? А может просто воспоминания? Разница, если она и существовала, была слишком тонкой, чтобы уловить её в первые секунды пробуждения.

Эш моргнул. Веки сомкнулись и разомкнулись с едва слышным влажным щелчком. Ресницы коснулись кожи — он почувствовал это прикосновение, мимолётное, почти неощутимое, но настоящее. В реальном мире люди не обращают внимания, как моргают. Это происходит рефлекторно. Здесь каждое движение казалось событием, а мелочь — жестом, требующим подтверждения.

Он просто стоял. И это было странно, потому что он не помнил, как встал на ноги. Не мог вспомнить процесс перехода из капсулы в вертикальное положение. Между «лежу в суспензии» и «стою в прихожей» не было ничего — ни специалиста-оператора «Нейро», ни рук, которые помогли бы подняться, ни голоса, сказавшего: «Всё готово, можете вставать». Сначала — лежал. И вот теперь — стоит. Как будто кто-то вырезал из киноплёнки несколько кадров и склеил их концы, пропустив отрезок событий.

Голова немного кружилась. Не сильно, не до тошноты, но ощутимо, как будто он долго сидел на корточках и резко выпрямился. Киран подождал, пока вестибулярный аппарат придёт в норму, и только после этого решился оглядеться.

Следом в его сознание яростно ударил запах: аромат только что сваренного кофе с едва заметной капелькой кардамона — именно такого, какой всегда любила Эллиса. А прямо под ним проступил едва уловимый шлейф её духов «Утренний муссон» — терпкий, с пикантной нотой мандариновой цедры. Киран задышал часто, жадно, захлебываясь этим запахом родного дома, и вместе с каждым вдохом в его душу стремительно хлынуло смутное, долгожданное осознание окружающего мира. И на одно единственное, слепое, бездонное мгновенье — раньше, чем тело почувствовало еще что-либо, — он был счастлив. Той эйфорией человека, который два года брёл во мраке и вдруг уловил аромат: они здесь, они живы, Эллиса только что сварила кофе и сейчас обернётся от плиты с полотенцем через плечо, а Ива выскочит из детской босиком и вцепится ему в ногу, и ничего не случилось, не было никакой катастрофы.

Когда первые жадные глотки воздуха иссякли, Киран отметил, что в этой картине чего-то не хватает. Он поднёс к лицу запястье — почти бессознательно, жестом, каким человек ловит едва различимый след, — и вдохнул запах кожи на сгибе. В первую секунду ему показалось, что он уловил его: тусклую приторную сладость нейроинтерфейсной суспензии, аромат увядающих лилий, душок капсулы. Он принёс его сюда на себе, как специфический шлейф больницы, который ещё долго держится в одежде выписанного больного. Но этот след стремительно таял, растворяясь с каждым выдохом, подобно маслянистой дуге на стекле планшета.

Странно, но собственная кожа ничем не пахла: ни острым потом страха, хотя бояться ему сейчас полагалось бы больше, чем когда-либо, ни шерстью пальто, ни графитом карандашей, среди которых он прожил всю взрослую жизнь, ни неделями бессонницы, которые должны были впитаться в него, как табачный дым въедается в занавески. Он приблизил нос почти вплотную к рукаву и вдохнул снова, глубже, настойчивее, — и вновь обнаружил лишь ровную, стерильную пустоту, будто в проекте под названием «Киран Эш» потерялось одно из измерений, и никто не заметил утраты.

Страшнее всего было то, что он, как ни старался, не мог даже вспомнить свой запах, как будто обоняние утратило его навечно. По-видимому, запахи тела остались там, в капсуле, вместе с последним потом. Перед глазами промелькнуло воспоминание, когда Ива, встречая отца с работы, зарывалась носом в его шею и объявляла с серьёзностью эксперта: «Ты пахнешь карандашами. И ещё дождём». Эллиса смеялась и подтверждала — да, карандашами и дождём, и ещё чем-то особенным, по чему она узнала бы его в толпе с закрытыми глазами. Он, отшучиваясь, улыбался.

Киран опустил руку и ещё несколько секунд стоял неподвижно, прислушиваясь уже не к тишине вокруг, а к своему новому, ничем не пахнущему телу. Мир вокруг всё ещё благоухал кофе, кардамоном и «Утренним муссоном», но сам он находился по ту сторону запахов, и эта невидимая граница оказалась, пожалуй, самой непреодолимой из всех, что он пересёк за день. Необъяснимо, но именно здесь, на границе его собственной кожи, запахи обрывались.

Эш обнаружил себя стоящим в прихожей их старой, уютной квартиры, ключ от которой он навсегда отдал оператору «Нейро». Справа от него темнела вешалка красного дерева с характерной потертостью у самого основания, оставшейся после того, как Ива однажды с разбегу въехала в нее своей игрушечной коляской. Слева висело зеркало в полный рост, на котором всё еще виднелось крошечное пятнышко от лака для волос, которое Эллиса когда-то безуспешно пыталась оттереть ацетоном. Вся обстановка казалась прежней и находилась на своих местах. Вот только внутри Кирана нарастало пугающее ощущение, что в этой идеальной картине что-то непоправимо не так — он интуитивно и одновременно физически чувствовал этот подвох каждой клеткой своего тела, но никак не мог уловить его истинную суть.

Киран замер, напряженно прислушиваясь к окружающему пространству. Он отчаянно ждал шагов — легких, чуть шаркающих, с тем самым характерным постукиванием каблука о старый паркет, ведь у Эллисы одна нога была немного короче другой. Ждал звонкого детского смеха, обычно похожего на чистый серебряный ручеек. Но в ответ не прозвучало ни звука. Тишина в квартире стояла настолько плотная и глубокая, что даже его собственное прерывистое дыхание казалось в ней святотатством.

Он сделал робкий шаг вперед. Доски под ногами отозвались знакомым скрипом — то была третья половица от входа, которую они за все годы так и не удосужились заменить. Этот треск получился пугающе сухим и одиноким, совершенно не подхваченным ответным эхом. Будто Киран внезапно очнулся в пустом театре, откуда зрители давно ушли, а тусклый свет на сцене безвозвратно погасили.

— Эллиса? — его голос прозвучал неестественно глухо, словно в уши плотно набили ваты. — Ива?..

Ничего.

Эш стоял посреди прихожей и слушал, как обрывается его голос, словно кто-то перерезал нить на середине слова. В нормальной квартире звук отскакивает от стен, уходит в коридор, возвращается ослабленным эхом, мягко гаснет где-то за поворотом. Здесь же произнесённые имена любимых поглотились и стёрлись из воздуха раньше, чем успели долететь до противоположной стены. Будто само помещение не желало помнить, что кто-то говорил.

Киран сглотнул и попробовал снова — уже тише, почти шёпотом, обращаясь не к квартире, а к себе:

— Меня зовут Киран Эш.

Вышедший звук был ровен и чист, как выглаженная ткань. Он вспомнил, как звучала его речь в последнее время: скребущая, тусклая, с саднящим привкусом на нёбе, но сейчас из горла вышло гладкое звучание, словно отполированный камень. Без хрипа и характерной сиплости, которая жила у него между вторым и третьим словом любого предложения.

Киран провёл кончиками пальцев по собственной гортани, пытаясь нащупать вибрацию, и почувствовал её — равномерную, как гудение исправного мотора. Он опустил руку от горла и стоял, глядя в никуда. Система не могла знать, каким был его голос после катастрофы, поскольку он не записывал его на носители информации, значит предоставила ему среднестатистический, без каких-либо заметных изъянов. Выходит, Система забрала у него не только запах тела, но и голос, вернее подменила настоящий другим, более красивым.

В эту минуту он подумал: «Если голос подделан, возможно, исправлено и всё остальное: мысли, чувства и само страдание, которое он принёс с собой. Может быть, оно тоже стало не настоящим. Наверняка Система пересобрала и его, стерев тошнотворную, звериную тоску, которая жила у него под рёбрами. Скорее всего, то, что он чувствует сейчас, — лишь аккуратная копия его скорби, размытый намёк на катастрофу, эхо-отпечаток того, что было».

Эш стоял посреди прихожей, опустив руки вдоль туловища, и внимательно прислушивался, как бьётся сердце — размеренно, без единого сбоя. Если даже горе в нём было поддельным, тело не знало об этом, продолжая гнать кровь по венам, наполнять кислородом лёгкие, держать спину вертикально, потому что тело не спрашивало разрешения у разума. Киран сделал шаг, потом еще один. Ноги двинулись сами, без его осознанного приказа, — направились туда, где было что проверять на подлинность, поскольку стоять на месте, сомневаясь в собственном существовании оказалось невыносимее, чем искать доказательства в предметах.

Он прошёл в гостиную, и ноги сами понесли его к книжной полке. Не потому, что он хотел сию минуту читать, просто полка являлась нагромождением их общих, любимых книг. Эллиса ставила сюда всё подряд: кулинарные книги рядом с детективами, путеводители по странам, в которых они никогда не были, альбомы по искусству, которые они листали в излюбленном книжном магазине по субботам. Киран провёл пальцами по корешкам и остановился. Пальцы не ощущали фактуры. Не чувствовали шершавости книжных корешков, шелковистости глянцевых суперобложек, вмятин на переплётах, оставленных годами. Поверхности были ровными, однородными. Казалось, что каждый корешок был отлит из одного и того же материала и лишь окрашен в разные цвета.

Он вытащил одну книгу — «Архитектура без архитекторов» Бернарда Рудольского. Эллиса подарила этот каталог ему на тридцать лет с автографом: «Чтобы ты помнил, что лучшие здания строят не архитекторы, а жизнь». Полистал и открыл на странице с надписью. Надпись была на месте — буква в букву. Киран поднёс страницу к носу и вдохнул, обонянием пытаясь уловить запах. Ничего. Ни запаха типографской краски, ни лёгкой кислинки старой целлюлозы. Книга представляла собой лишь видимость, являясь пустой оболочкой, формой без содержания и копией без сути.

Он аккуратно вернул книгу на полку корешком наружу — рука сделала это сама: этот вечный предмет спора с Эллисой, любившей ставить их обложкой, раз и навсегда разрешила Ива, заявив, что расставлять их нужно так, «как хотят сами книги».

На подоконнике стояла кружка. Не чашка, а именно кружка — большая, пузатая, с отколотым краем, из которой Ива пила какао по вечерам. Киран взял её в руки. Фарфор был слегка тёплым, гладким, без единой царапины и небольшого скола, который Ива сделала, случайно уронив кружку на пол кухни, покрытый старым, местами потёртым керамогранитом. Чтобы убедиться окончательно, он провёл пальцем по краю. Скола не было, кайма была целой. И от этого совершенства знакомого предмета Кирану стало только хуже.

Он вышел из гостиной и торопливо завернул на кухню, где на обеденном столе всё еще стояли две чашки с недопитым кофе. Одна — белая, с ярко-красным следом помады на ободке оттенка «Гранатовый всполох», который так обожала Эллиса. Вторая — его любимая, черная, без ручки. Напиток был еще теплым: он прикоснулся к фарфору кончиками пальцев и ощутил мягкий, почти живой жар. Он поднес чашку Эллисы к губам и сделал быстрый глоток, но жидкость оказалась странно нейтральной — словно обычная дистиллированная вода, в которую уронили лишь случайную каплю воспоминания. Это был не сам вкус, а его далекое эхо, тонкий намек, как размытая акварель.