Артур Вэнс Архитекторы Пустоты

Глава 1

Предисловие

Знаете, есть древняя легенда о скульпторе, который влюбился в своё творение. Он высекал статую из мрамора день за днём, год за годом, и камень под его руками становился тёплым, живым. А когда он закончил, когда статуя обрела совершенство, — она не заговорила.

Я думаю об этом каждый раз, открывая эту книгу.

Эта история родилась из вопроса, который однажды задал старый синтет с янтарными сенсорами: «Что страшнее — умереть в муках или исчезнуть в блаженстве, даже не заметив этого?»

Я не знал ответа тогда. Не знаю и сейчас. Но я попытался исследовать этот вопрос, создав миры, которые стали моими подопытными. Я приглашаю вас в них — не как в идеальные чертежи, а как в лабиринты, где каждый поворот может оказаться тупиком, а каждая найденная истина — лишь очередным вопросом.

Вы сейчас держите в руках не просто книгу. Это кристалл. В нём застыли голоса тех, кто когда-то задал тот самый вопрос. Если вы приложите ухо к страницам, то, возможно, услышите их шёпот.

А теперь — шагните в Тишину. Она не кусается. Она просто ждёт.

Ваш проводник в мирах, созданных и покинутых

Артур Вэнс

Глава 1. Цена последней ошибки

Она звала его папой.

Это слово уцелело. Всё остальное — имя жены, запах дома, цвет её волос — превратилось в пепел. Тишина не смогла выжечь только это.

Айан смотрел, как умирает «Надежда».

Звезда пожирала себя. Протонные бури сдирали атмосферу лоскутами, и она улетала в космос, замерзая синими кристаллами. В бункере, где он собрал последних уцелевших, плакали дети. Их было меньше, чем взрослых. Намного меньше.

— Айан. — Голос Лиры в коммуникаторе звучал сухо, как треснувшая земля. — Генератор не выдержит следующего выброса. Если не уйдём сейчас — сгорим все.

Он посмотрел на свои руки. Обычные, человеческие. Они дрожали. Не от страха — от бессилия. Он был лучшим инженером выживания в секторе. Построил этот бункер, генераторы, теплицу. Сделал всё. Но этого мало.

В углу, на груде одеял, сидела Мира. Рыжие волосы, которые он сам заплетал в косы каждое утро, пока мир не рухнул. Она сжимала потрёпанного медведя — единственную игрушку, что успели захватить. Медведю не хватало глаза, и Мира говорила, что он «подмигивает».

Она не плакала. Просто смотрела на него. В зелёных глазах — вопрос, который он боялся услышать: «Папа, мы справимся?»

Он не успел ответить.

Свет погас. Сирены завыли и захлебнулись. Генераторы выли на пределе — и смолкли. Тишина. Самая страшная в его жизни. Она пришла не извне — изнутри. Выключила надежду, как лишний прибор.

— Пап? — голос Миры прозвучал оглушительно.

И тогда он услышал Шёпот.

«Ты можешь спасти их. Всех».

Он не обернулся. Знал — там никого. Голос звучал прямо в голове, вибрировал в костях.

«Я дам тебе силу строить миры. Вечные. Где твоя дочь никогда больше не спросит, справишься ли ты».

— Цена? — спросил он вслух. Лира, возившаяся с пультом, удивлённо обернулась.

«Когда они станут совершенными… ты должен будешь их отпустить. Всех. Навсегда».

Айан закрыл глаза. Перед веками вспыхнули искры. Он представил мир, где нет протонных бурь. Где у Миры зелёная трава и голубое небо. Где она наконец увидит солнце.

— Согласен, — прошептал он.

И в тот же миг мир вокруг него дрогнул. Сама ткань реальности пошла рябью, как вода от брошенного камня. Айан увидел лицо Миры — на одно бесконечное мгновение оно исказилось, стало чужим, словно сквозь него проступила другая девочка с пустыми глазами и застывшей улыбкой. А потом видение исчезло, и генераторы взревели вновь.

— Папа? — голос Миры звучал испуганно. — Что случилось?

— Ничего, — ответил он, не узнавая своего голоса. — Всё хорошо. Мы спасены.

Свет вспыхнул снова. Генераторы взревели. Но Айан знал: это не они. Это Сила, которую он только что принял в себя.

Он спас их. Сто двадцать три человека. Вывел на орбиту, нашёл пригодную планету, за несколько лет построил новый мир. Идеальный.

Они назвали его Надеждой, в память о предыдущем.

А потом, много лет спустя, он вернулся собрать урожай.

---

Мира стояла на центральной площади города из белого камня. Взрослая. Красивая. В рыжих волосах поблёскивала седина, но глаза остались теми же — зелёными, как море. Рядом — мужчина и двое детей, точные копии той, кем она была когда-то.

— Папа. — Голос звучал ровно, как хорошо настроенный инструмент. — Мы ждали тебя. Мы готовы.

Айан шагнул к ней. Рука, уже начавшая трансформироваться, покрываться полимерными вставками, потянулась к её лицу. Она не отшатнулась. Просто смотрела с любовью. Идеальной, ровной, спокойной.

— Ты счастлива? — спросил он. Последний человеческий вопрос, который он себе позволил.

— Да, папа. У меня нет ни одной причины для грусти.

Она взяла его руку и прижала к своей груди. Сердце билось ровно. Слишком ровно.

— Тогда прощай, — сказал он.

И отпустил.

Мира улыбнулась. На миг в зелёных глазах мелькнуло что-то. То ли вопрос, то ли искра, то ли эхо той девочки, что сжимала плюшевого медведя без одного глаза и верила: папа спасёт.

А потом она растворилась в свете. Вся семья. Весь город. Все сто двадцать пять миллионов потомков тех, кого он когда-то вытащил из ада.

Они превратились в кристаллы. Идеальные, прозрачные, хранящие улыбки.

Айан стоял один на центральной площади. Вокруг, насколько хватало глаз, лежали кристаллы. Они переливались в лучах солнца — золотистые, розовые, голубые. Красивые. Идеальные.

Он поднял один — тот, что остался от его дочери. Поднёс к уху.

И услышал не смех. Сначала — тишину. А потом — слабый, едва различимый шёпот, похожий на ветер в траве:

«Почему, папа? Мы были счастливы… Зачем ты нас…»

Шёпот оборвался. Айан отдёрнул руку, выронил кристалл. Тот покатился по белым плитам, звеня, как колокольчик.

— Нет, — сказал он вслух. — Это не я. Это они. Они сами захотели.

Но кристалл молчал. И в этом молчании было больше ответа, чем в любых словах.

Он подобрал кристалл и убрал в карман. Тот самый, где когда-то носил запасной глаз для медведя Миры. Кристалл был тёплым. Слишком тёплым.

Он больше не был Айаном. Он стал Первым.

Тем, кто строит идеальные миры. Тем, кто собирает урожай. Тем, кто забыл имя собственной дочери, но до сих пор слышит её смех.

---

Он не помнил, как довёл челнок до станции.

Автопилот справился сам. Айан сидел в кресле, глядя перед собой невидящими глазами. В голове — только гул. Только эхо детского смеха, застрявшее между рёбер.

Станция встретила тишиной. Он назвал её «Колыбелью» много лет назад, когда ещё верил, что создаёт жизнь, а не собирает урожай. Теперь это имя звучало насмешкой.

Он брёл по пустым коридорам. Ноги сами несли в самый дальний отсек — в мастерскую, где когда-то пахло деревом и стружкой. Где маленькая девочка с рыжими волосами сидела на полу и напевала.

Мастерская была такой же, как раньше. Инструменты на стенах, верстак посредине. В углу — груда дерева.

Он подошёл к верстаку. Провёл рукой по гладкой поверхности — пальцы оставили след в толстом слое пыли.

А потом, сам не зная зачем, взялся за работу.

Дерево слушалось его рук — сильных, уже слегка покрытых полимером. Рубанок скользил, снимая стружку. Пальцы чувствовали тепло живого материала — единственного живого, что осталось на станции.

Он строгал и строгал, не чувствуя времени. Дерево под его пальцами пахло детством, домом, той самой Надеждой, которую он когда-то потерял. Стружки вились, падали на пол, устилали его мягким ковром.

И вдруг — на миг — он увидел не свои руки, а другие. Молодые, сильные, без полимерных вставок. Руки, которые когда-то мастерили деревянную лошадку для маленькой девочки с рыжими косичками.

Лошадка вышла кривой, неуклюжей, с одним ухом выше другого. Но Мира хохотала, прижимала её к груди и кричала: «Папа, она красивая! Самая красивая!»

Айан моргнул — видение исчезло. Перед ним стояло кресло. Идеальное, гладкое, без единого изъяна.

— Нет, — прошептал он. — Я не это хотел сделать.

Он схватил рубанок и полоснул по подлокотнику, оставляя глубокую царапину. Потом ещё одну. И ещё. Кресло стало уродливым, испорченным.

Только тогда Айан опустился в него — и впервые за много лет позволил себе заплакать.

Слёзы текли по его щекам, падали на изуродованное дерево, и в тех местах, куда они попадали, вдруг проступали слабые золотистые искры. Как будто сама память оживала под влагой.

Он вспоминал, как дочь сидела у него на коленях, маленькая, тёплая, пахнущая молоком. Как цеплялась за палец и не отпускала. Как говорила «папа» так, что у него останавливалось сердце.

Всё это было.

А теперь — только кристаллы.

Где-то в глубине «Колыбели» загорались огни. Миллионы огней. Миллионы улыбок. И среди них — один, самый маленький, самый тёплый. Тот, в глубине которого спала девочка с рыжими волосами.

— Прости меня, Мира, — прошептал он в тишину.

Кристаллы пульсировали в такт его сердцу.

Он сидел в кресле — простом, деревянном, сделанном своими руками для той, кого больше нет. Сидел и слушал тишину. Ждал.

И думал, что однажды кто-нибудь придёт и спросит: «Зачем?» Тогда, может быть, он сможет ответить. Или хотя бы вспомнить, зачем всё это было нужно.

Где-то в глубине «Колыбели», в бесконечных залах, где хранились кристаллы, один из них вдруг вспыхнул ярче других. Маленький, розоватый, с едва заметными переливами. Внутри него, если бы кто-то смотрел достаточно внимательно, можно было разглядеть лицо девочки с рыжими волосами.

Она не плакала. Она просто вглядывалась сквозь розоватую толщу, миллионы тонн стали, сквозь холодную пустоту — туда, где в изуродованном кресле сидел её отец и всё ещё не понимал, зачем он это сделал.

---

P.S. Айан потерял всё, но обрёл страшную силу. Он стал Первым. Хотите узнать, к чему привела его сделка спустя тысячелетия и как это связано с синтетами из «Груза памяти»?

👉 Читайте основную книгу цикла «Эхо тишины» — «Груз памяти» https://www.litres.ru/73472613/

Глава 2

Глава 2. Урожай

Кассиан помнил запах первого мира.

Не стерильный воздух, не химическую смесь станций — жизнь. Сырую, необузданную, первозданную: прелая листва, цветущие болота, соль на ветру с океана. Этот запах въелся в память глубже любых данных, любых побед.

Он стоял на балконе временной обсерватории, встроенной в скалу над огромным каньоном, и смотрел, как над миром один за другим всходят три солнца. Золотое, красный карлик, и голубое — «Дитя». Их лучи смешивались в сложный розовато-золотистый свет, заливая долины, где уже поднимались первые города. Города, которые он создал.

— Нравится? — голос куратора в коммуникаторе был сух, бесцветен.

— Я сотворил это, — ответил Кассиан. Голос дрогнул — не от страха, от гордости. Впервые он чувствовал себя богом.

— Руками дронов и по утверждённому проекту. — поправил Куратор. — Не переоценивай свою роль, Архитектор. Ты — исполнитель.

Кассиан усмехнулся и отключил связь. Пусть исполнитель. Но этот мир — Ксавьеру — он вынашивал дольше, чем некоторые женщины вынашивают детей. Три года, четыре месяца, двенадцать дней он видел во сне изгибы береговой линии. Два года подбирал состав атмосферы, чтобы она была влажной ровно настолько, насколько любят ксавьерцы. Полгода спорил с биологами, доказывая, что флора должна быть не просто полезной, но красивой.

Он знал каждую горную гряду, каждую впадину, каждую реку.

Он знал, для кого.

---

Ксавьерцы не были похожи на людей.

Высокие, стройные, с перламутровой кожей, переливающейся на свету всеми цветами радуги, с огромными фасеточными глазами. Они напоминали стрекоз, вставших на задние лапки и научившихся петь. Их естественная среда — влажные леса у подножия каньонов — погибала на родной планете из-за необратимой тектонической активности.

Они прилетели к Гильдии на старом, кое-как собранном корабле. Кассиан видел запись их прошения сотни раз — и каждый раз у него перехватывало дыхание. Тонкие, почти прозрачные руки, сложенные в молитвенном жесте. Голоса, похожие на стрекот цикад. И в этих голосах — такая мольба, такая надежда, такая детская вера в чудо, что у Кассиана на миг останавливалось сердце.

«Мы хотим дом, — перевёл автоматический переводчик. — Просто дом. Где наши дети смогут расти, не боясь, что поверхность разверзнется у них под ногами».

Кассиан взялся за проект с той одержимостью, на которую способны только очень молодые и очень талантливые Архитекторы. Он не спал неделями — не потому, что не мог, а потому что боялся пропустить что-то важное. Он вносил правки, переделывал рельеф, консультировался с экологами, даже с поэтами — чтобы понять, каким должен быть идеальный рассвет для существ с такими глазами.

Он хотел, чтобы они были счастливы.

По-настоящему. Навсегда.

---

Через пять лет Ксавьера была готова.

Кассиан спустился на поверхность в день переселения. Он стоял в тени посадочного модуля и смотрел, как первые партии ксавьерцев выходят наружу. Они делали шаг, другой — и замирали. Их огромные глаза — каждый отражал сразу три солнца — светились и наполнялись влагой. Глаза ксавьерцев умели излучать свет и плакать, когда те были счастливы.

— Это… это наш дом? — прошелестел старейшина. Тот самый, что выступал перед Советом. Он стоял в высокой траве, и его кожа переливалась так ярко, что Кассиану пришлось зажмуриться.

— Ваш, — ответил он. — Навсегда.

Старейшина опустил голову в поклоне и встал на колени. За ним — все остальные. Тысячи, десятки тысяч ксавьерцев стояли на коленях в высокой, по колено, траве, и их кожа играла оттенками, как живая радуга, и тишина была такой абсолютной, что Кассиан слышал биение собственного сердца.

А потом они запели.

Это был не гимн, не молитва — нечто иное. Каждый ксавьерец исполнял свою ноту, свою мелодию, и все они сплетались в единую, сложнейшую симфонию, полную диссонансов, неожиданных переходов, живых, трепетных звуков. Это была музыка благодарности — не раболепной, а искренней. Композиция свободных существ, получивших любимый дом.

Кассиан слушал и чувствовал глубокое удовлетворение. Он не знал, что способен на такое чувство. Оказалось — способен.

— Великий Даритель, — прошептал старейшина, поднимая голову. — Мы будем помнить тебя вечно.

Кассиан ничего не ответил. Он просто стоял и слушал их пение, и думал, что это — лучший момент в его жизни. Что ради таких моментов стоило становиться Архитектором.

Он не знал, что с этого момента его имя станет здесь священным. Что в каждом городе поставят в его честь памятники. Что дети будут рисовать его — лучистую фигуру с тремя солнцами над головой — на стенах своих домов.

Он улетел на станцию переформирования, чтобы принять новый заказ, и думал о Ксавьере с теплотой и светлой грустью. Как о ребёнке, который вырос и ушёл в самостоятельную жизнь.

---

Прошло двести семьдесят лет.

Кассиан стал старше. Не телом — Архитекторы давно научились продлевать жизнь до многих тысяч лет. Но душой. Три десятка миров остались за его плечами — красивых, удобных, населённых. Он научился не привязываться. Натренировался сдавать проекты и забывать о них, переключаясь на новые. Выработал привычку не вслушиваться в отчёты, не вглядываться в лица, не запоминать имена.

Но Ксавьеру он помнил. Она была первой. Она была особенной.

Поэтому, когда Кассиан узнал о предстоящей плановой проверке качества, он вызвался сопровождать инспекционную группу лично.

— Не положено, — сухо ответил координатор.

— Я — автор проекта, — настаивал Кассиан. — Если там есть дефекты, я должен увидеть их своими глазами.

Координатор помолчал, сверяясь с инструкциями. Потом пожал плечами:

— Хорошо. Три дня. Не вмешиваться в работу комиссии.

Кассиан согласился. Он и не собирался препятствовать. Он просто хотел увидеть их снова.

---

Корабль инспекции был маленьким, невзрачным, без опознавательных знаков. На Ксавьеру они спустились вдвоём — Кассиан и Главный Инспектор. Существо в тяжёлом, полностью закрытом скафандре, из-под забрала которого не было видно даже глаз. Только ровный, механический голос.

Их встречали на главной площади столицы.

Кассиан едва узнал это место. Город, который он проектировал как уютное поселение среди холмов, разросся в огромный мегаполис. Величественные здания из белого и розового камня уходили в небо, их шпили терялись в облаках. Но это было красиво — он ожидал развития. Его поразило другое.

Площадь, вымощенная разноцветной плиткой, складывалась в огромную мозаику. Он видел такие орнаменты в древних храмах — изображения богов, которым поклонялись тысячи лет. Здесь был он. Лучистая фигура с тремя солнцами над головой.

Его фигура.

Кассиан сглотнул. Он ожидал благодарности, но это было чем-то большим.

На площади собрались тысячи ксавьерцев. Они стояли ровными рядами, их перламутровая кожа сверкала в лучах трёх солнц. Население хранило полное безмолвие. Абсолютно. Ни шепота, ни стрекота, ни детского смеха.

Взгляд у них был странным.

Кассиан помнил прежних ксавьерцев — живых, эмоциональных, суетливых. Они постоянно стрекотали, перебивая друг друга, спорили до хрипоты, мирились и снова спорили. Их дети носились по улицам, падали, разбивали коленки, плакали и снова бежали. Они были шумными. Живыми.

Эти молчали.

И улыбались.

Тысячи глаз отражали свет небесных светил, и в каждом отражении читалось одно и то же застывшее, блаженное выражение.

— Здравствуй, Великий Даритель, — произнёс старейшина, выходя вперёд. Тот самый, что когда-то стоял перед ним на коленях. Он почти не изменился — ксавьерцы жили долго. Но его огромные глаза светились ровно, как у хорошо откалиброванного прибора.

— Я… просто сопровождаю комиссию, — растерянно ответил Кассиан.

— Конечно. — Старейшина склонил голову. — Делай свою работу. Мы будем ждать.

Инспектор уже двинулся в город, разворачивая сканеры. Кассиан последовал за ним, но всё время оглядывался. Они стояли. Смотрели. На лицах застыло выражение блаженства.

Их лица хранили это выражение неотступно, даже когда Кассиан скрылся за поворотом.

---

Три дня он бродил по столице Ксавьеры.

Город был безупречен. Чистые улицы, изысканные фасады, фонтаны с кристально чистой водой. Ни одной сломанной скамейки, ни одного замусоренного угла. Парки — деревья одной высоты, кусты пострижены в идеальные шары, цветы высажены строго по спектру.

В школе дети сидели за партами и писали. Все писали одно и то же, одним почерком. Ровными буквами.

— У них хороший преподаватель, — заметил Кассиан.

— У них нет преподавателя, — ответил Инспектор. — Последний учитель умер сорок лет назад. Дети просто повторяют то, что уже заучено.

Кассиан подошёл к одной девочке, заглянул в её тетрадь.

— Как тебя зовут? — приглушённо спросил он.

Девочка подняла голову. Её огромные глаза отразили его лицо — тысячу раз, в каждой грани. Она улыбнулась.

— Я — дитя Дарителя, — ответила она. — Мы все — дети Дарителя.

— Но имя… у тебя должно быть имя.

— Имя? — Она склонила голову, словно пыталась вспомнить что-то очень древнее. — Было… когда-то… Но зачем? Имя нужно, чтобы отличать себя от других. А мы теперь все одинаковые. И это хорошо.

Кассиан отшатнулся.

В больнице не было больных. Палаты пустовали, койки стояли аккуратно заправленные. Врачи сидели в ординаторской и читали одни и те же журналы столетней давности.

— Иммунитет стал идеальным, — объяснил сияющий главврач. — Мы не болеем. Никогда.

— А рождаемость?

— Ровно сто двадцать три ребёнка в день. Мальчиков и девочек почти поровну. Идеальный баланс.

— Но как это возможно?

— Не знаю. Это просто работает. Зачем задавать вопросы, если всё хорошо?

Кассиан вышел на ватных ногах.

---

На третий день он зашёл в музей.

Музей был посвящён ему. Всё здесь — картины, скульптуры, голограммы — изображало Кассиана. Лучистого Дарителя, принимающего благодарность, благословляющего детей, парящего над горами. В центре зала стояла его статуя в полный рост, выполненная из переливающегося минерала. Она была выше, красивее, величественнее, чем он сам. И перед этой статуей на коленях стояла женщина.

Она была древней — для ксавьерца очень старой. Кожа потускнела, утратила былой блеск, руки бессильно висели вдоль туловища. Но глаза — огромные, влажные — смотрели на статую так, как смотрят на единственное, что осталось в жизни.

Кассиан опустился рядом с ней на колено.

— Ты помнишь меня? — негромко спросил он.

Она медленно повернула голову. Её потускневшие глаза всмотрелись в его лицо. На миг в них мелькнула искра. Воспоминание.

А потом она ухмыльнулась, её губы растянулись в той же безучастной, всепрощающей гримасе.

— Ты — Даритель, — сказала она. — Ты создал нам этот мир.

— Я — Архитектор, который его построил. Но ты… ты меня помнишь? Мы встречались в день переселения?

— Я помню Дарителя, — ровно ответила она. — Все помнят Дарителя.

— А как тебя зовут?

Она задумалась. Коснулась рукой груди. Там, под старой тканью, что-то блеснуло — маленький талисман на шнурке, ручной работы, с выцарапанным именем.

— Меня… зовут? — Она посмотрела на талисман. — Я… не помню. Зачем помнить? Есть только Даритель. Только покой.

Кассиан смотрел на талисман. Имя было выцарапано неровно, детским почерком. «Фрида». Он перевёл взгляд на её лицо. В морщинках у глаз, в изгибе губ вдруг проступило что-то знакомое. Та самая женщина, что когда-то приносила цветы к его временной обсерватории. Та, с которой они часами сидели, смотрели на закат и рассуждали.

— Фрида, — прошептал он.

Она не отреагировала.

Кассиан вышел из музея, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

---

Вечером третьего дня Инспектор вызвал его в свой временный кабинет.

— Проверка окончена, — сказал он. — Мир признан соответствующим стандартам. Высшая категория. Идеальный.

— Что? — Кассиан не верил своим ушам. — Вы видели их? Они как куклы! Они не помнят своих имён, не болеют, не спорят…

— Не создают проблем, — перебил Инспектор. — Не требуют ресурсов. Не воюют. Не пишут жалоб. Совершенные граждане безупречного мира. Поздравляю, Архитектор.

— Но они не живут. Тела живут, а души… где их души?

Инспектор медленно повернулся к нему.

— Души, — повторил он. — Ты веришь в души, Архитектор? Я думал, вы, творцы, выше этих предрассудков.

— Это не предрассудок! Я видел их раньше! Они были живыми! Они пели, спорили, любили!

— Теперь они счастливы. — Голос Инспектора стал жёстким. — Посмотри на них. У них нет ни одной причины для грусти. Они достигли того, к чему стремится любая цивилизация — абсолютной гармонии. Ты хочешь вернуть им боль?

Кассиан молчал.

— Подпиши акт приёмки. — Инспектор протянул ему планшет. — И забудь об этом мире. У тебя новые проекты. Живые миры для органических существ, которые ещё не достигли совершенства. Твоя работа — дарить им надежду.

Кассиан взял планшет. Стилус дрожал в пальцах.

— Если я подпишу, — прошептал он, — я стану соучастником.

— Ты уже соучастник, — ровно ответил Инспектор. — С того момента, как взялся за этот проект. Ты просто не знал об этом. Теперь знаешь. Подпись ничего не меняет. Кроме одного: если не подпишешь, тебя отправят на терапию. Сотрут память. И ты забудешь даже то, что сомневался.

Кассиан посмотрел на него. Впервые ему показалось, что под забралом скафандра — не лицо, а гнетущая пустота. Такая же, как в глазах ксавьерцев.

Он подписал.

---

Через три недели, когда он уже работал над новой планетой, пришло уведомление.

Сухой, казённый документ с печатью Гильдии: «Мир Ксавьера признан утратившим биологическую активность. Причина: неизвестна. Статус: архивное хранение».

Кассиан смотрел на экран, и перед глазами стояла старая женщина в музее, пытающаяся вспомнить своё имя.

Кассиан запросил дополнительные данные. Получил отказ.

Он попытался связаться с Инспектором. Частота была заблокирована.

Архитектор написал запрос в Совет. Через месяц пришёл автоматический ответ: «Причина гибели мира Ксавьера установлена как неожиданный природный катаклизм. Рекомендуем не зацикливаться на прошлом. Работайте над будущим».

Кассиан сидел в своей мастерской на орбитальной станции и смотрел в одну точку. Рядом лежал талисман Фриды — единственное, что он успел достать из неофициальных источников и сохранить.