Артём Александрович Смоляков Охота

висках тяжёлым, глухим стуком. Он мчался по

пустоши, не разбирая дороги, чувствуя только, как

«Слеза» пульсирует под рёбрами, как будто смеётся

над ним, над его попытками убежать.

И вдруг земля под ногами дрогнула. Не сильно, не

как при взрыве, а тихо, почти незаметно, будто сама

Зона вздохнула. Ворон остановился, обернулся — и

увидел, как Шрам стоит лицом к приближающимся

теням, расставив ноги, подняв лом, готовый принять

удар. Фигура в маске медленно подняла нож, и в её

движении не было спешки — только уверенность

хищника, который знает, что добыча уже никуда не

денется.

А потом из темноты вырвалось то самое существо

— огромное, с горящими глазами и когтями, способными разорвать металл. Оно ударило, воздух

содрогнулся от его рёва, и в этот миг Шрам сделал

шаг вперёд, закрывая собой путь к Ворону, принимая

удар, который должен был достаться ему.

Ворон хотел крикнуть, рвануться назад, но ноги

будто приросли к земле, а холод в груди стал таким

обжигающим, что он едва мог дышать. Он видел, как

Шрам сталкивается с монстром, как металл лома в

его руке звенит от удара, как тени смыкаются вокруг, отрезая его от всего, что он знал.

И в тот момент, когда казалось, что всё кончено, когда тьма уже готова была поглотить их обоих, из

глубины Зоны донёсся новый звук — низкий, протяжный, похожий на стон земли, но теперь в нём

слышалось что‑то ещё: не угроза, а

предупреждение. Тени замерли, монстр на

мгновение застыл, будто прислушиваясь к этому

стону, а потом медленно, неохотно отступил, уводя

за собой своих слуг.

Когда тишина снова стала звенящей, Ворон смог

сделать шаг. Потом ещё один. Он подошёл к тому

месту, где стоял Шрам, но там уже никого не было —

только сломанный лом, лежащий на земле, и тёмное

пятно, похожее на кровь, которое быстро

впитывалось в сухую почву.

Ворон поднял лом, сжал его в руке, чувствуя, как

холодная сталь отзывается на дрожь в пальцах. Он

стоял посреди пустоши, окружённый туманом, который снова начинал сгущаться, пряча от него всё, что осталось позади. И где‑то внутри, под рёбрами,

«Слеза Монолита» тихо пульсировала, будто

шептала: «Ты заплатил. Но это только начало».

Глава 2

Туман не просто стелился по земле — он жил. Он

цеплялся за каждый выступ, обтекал ржавые балки, просачивался в швы куртки, будто хотел добраться

до самой кожи, до самой сути. Ворон шёл, не

разбирая дороги, и с каждым шагом ему казалось, что он не уходит от развалин, а кружит вокруг них, как загнанный зверь, которого Зона нарочно водит по

одному и тому же кругу. Лом Шрама в его руке стал

тяжелее, будто впитывал в себя всю тяжесть этого

места, всю усталость, всю чужую боль. Ворон

сжимал рукоять до побеления костяшек, и металл

отзывался на это лёгким, едва уловимым

покалыванием — будто артефакт внутри него

шептал: «Ты не сможешь нести это вечно».

Холод под рёбрами теперь пульсировал не просто

как точка, а как отдельный ритм, не совпадающий с

биением сердца. Иногда он будто отставал, иногда

— опережал, и от этого у Ворона кружилась голова, а

перед глазами на мгновение вспыхивали чужие

картины: не воспоминания, а обрывки, как кадры из

чужой плёнки. Вот чья‑то рука тянется к ржавой

ручке двери — и Ворон чувствует, как под ногтями

собирается грязь, хотя его собственные руки чистые.

Вот чей‑то голос шепчет: «Не смотри назад» — и у

Ворона перехватывает дыхание, будто это он сам

только что произнёс эти слова. Он тряс головой, стискивал веки, прогоняя видения, но они

возвращались, тихие и настойчивые, как сквозняк, который пробирается сквозь любую щель.

Он вышел к старому железнодорожному полотну.

Рельсы давно ушли в землю, будто их втянула сама

почва, и теперь торчали из неё, как кривые зубы, покрытые наростами бурой ржавчины. Ворон

остановился у одного из рельсов, положил на него

ладонь — металл был ледяным, шершавым, с

острыми краями, которые царапали кожу. Он

почувствовал, как холод от железа смешивается с

холодом «Слезы», и на миг ему показалось, что он

слышит далёкий гудок поезда — не настоящий, не из

прошлого, а будто из какой‑то другой реальности, где

Зона ещё не родилась, где рельсы вели куда‑то, где

можно было просто жить. Звук оборвался так же

внезапно, как и появился, оставив после себя

звенящую пустоту, в которой было слышно только, как ветер воет в пустых вагонах, стоящих

неподалёку.

Вагоны были старыми, ещё довоенными, с

облупившейся краской и выбитыми окнами. Ворон

подошёл к одному из них, осторожно, как к спящему

зверю, и заглянул внутрь. Там пахло пылью, железом и чем‑то сладковатым, гнилым, от чего

сразу становилось тяжело дышать. На полу

валялись обрывки бумаги, потемневшие от времени, и куски ткани, похожие на лоскуты чьей‑то прошлой

жизни. Ворон наклонился, чтобы рассмотреть один

из листов, и в тот же миг перед глазами снова

мелькнуло чужое видение: он увидел не вагон, а

комнату с белыми стенами, где на подоконнике стоял

горшок с увядшим цветком, а на столе лежала

раскрытая тетрадь. И в этой комнате кто‑то плакал

— тихо, без всхлипов, так, что слёзы просто

катились по щекам, не находя выхода. Ворон

отшатнулся, ударившись плечом о дверной косяк, и

реальность снова встала на место: белые стены

исчезли, остался только ржавый металл, пыль и

запах гнили.

Он отошёл от вагона, чувствуя, как по спине ползёт

липкий холод, не от тумана, а от чего‑то внутри, от

того, что «Слеза» теперь тянула из него не только

тепло, но и границы между «тогда» и «сейчас», между «его» и «чужим». Он прижал ладонь к груди, туда, где пульсировал холод, и прошептал, будто

пытаясь уговорить сам себя:

— Это просто усталость. Просто Зона. Ничего

больше.

Но Зона не слушала уговоров. Она продолжала

подкидывать ему обрывки чужих жизней, словно

проверяя, сколько он сможет выдержать, прежде чем

начнёт верить, что это его собственные

воспоминания.

Вдалеке, за насыпью, мелькнул свет — не яркий, не электрический, а тусклый, мерцающий, будто

кто‑то держал в руке керосиновую лампу. Ворон

замер, прислушиваясь. В Зоне свет почти всегда

означал опасность: либо ловушку, либо тех, кто

охотится. Но сейчас он был таким одиноким, таким

тихим, что в нём виделась почти надежда. Ворон

медленно двинулся в ту сторону, стараясь ступать

бесшумно, хотя каждый его шаг всё равно отдавался

в ушах тяжёлым эхом, будто сама земля повторяла

его движение, чтобы предупредить тех, кто мог

прятаться в темноте.

Когда он поднялся на насыпь, перед ним

открылась небольшая низина, окружённая остатками

бетонного забора. В центре низины горел костёр —

не большой, не праздничный, а скромный, жавшийся

к земле, будто боялся привлечь лишнее внимание.

Вокруг костра сидели несколько фигур в тёмных

плащах, их лица были скрыты капюшонами, и только

время от времени в свете пламени мелькала чья‑то

рука, поправлявшая дрова. Ворон замер на краю

насыпи, чувствуя, как пальцы сами собой крепче

сжимают лом, а холод под рёбрами на мгновение

становится обжигающим, будто «Слеза» кричала:

«Беги!»

Одна из фигур подняла голову, будто

почувствовала его взгляд, и посмотрела прямо туда, где стоял Ворон. Он не видел лица, но ему

показалось, что этот взгляд прошёл сквозь него, как

ледяной ветер, и коснулся чего‑то глубоко внутри, там, где прятались его самые страшные

воспоминания. Фигура медленно подняла руку и

сделала короткий жест — не приглашение, не угрозу, а скорее знак: «Мы знаем, что ты здесь. Подойди

или уходи, но не стой на месте».

Ворон не знал, что делать. Вступить в разговор с

незнакомцами в Зоне — почти всегда ошибка. Но

оставаться одному, когда артефакт тянет из тебя

прошлое, было ещё страшнее. Он сделал шаг

вперёд, потом ещё один, чувствуя, как земля под

ногами становится мягче, будто насыпь сама хотела

его удержать, не пустить вниз. В тот момент, когда он

уже почти решился развернуться и уйти, из темноты, со стороны заброшенного депо, донёсся знакомый

звук — тихий, сухой треск, похожий на то, как

ломается старая ветка. Только здесь не было веток.

Ворон резко обернулся, вглядываясь в темноту. И

вдруг увидел то, от чего у него похолодело всё

внутри: среди теней мелькнула фигура в изодранном

плаще, с седыми висками и шрамом через бровь. На

мгновение ему показалось, что это Шрам. Он даже

сделал шаг в ту сторону, собираясь окликнуть его, но

тут же остановился. Фигура двигалась не так, как

двигался Шрам, — её движения были слишком

плавными, слишком неестественными, будто она

скользила над землёй, не касаясь её. И когда она

повернулась, Ворон увидел, что у неё нет лица —

только гладкая, тёмная поверхность, похожая на

застывшую смолу.

Он отступил назад, споткнулся о камень и едва не

упал. Холод под рёбрами вспыхнул острой болью, и

перед глазами снова пронеслись чужие видения: чьи‑то пальцы сжимают край стола, чьи‑то глаза

смотрят в темноту, полные ужаса, и чей‑то шёпот

повторяет одно и то же слово: «Прости». Ворон

зажмурился, пытаясь прогнать эти картины, но они

не уходили — они становились ярче, плотнее, будто

пытались вытеснить из него его собственную память.

Тем временем фигуры у костра снова

зашевелились. Одна из них встала и медленно

пошла к Ворону, держа в руке что‑то длинное и

тёмное — то ли палку, то ли оружие. Ворон

попятился, чувствуя, как лом в его руке становится

единственным якорем, единственной вещью, которая ещё принадлежала ему, а не Зоне. Он уже

почти решился броситься прочь, когда из темноты

снова донёсся тот самый сухой треск — и на этот раз

он был ближе, гораздо ближе.

Ворон обернулся, и в этот миг туман перед ним

дрогнул, будто его кто‑то раздвинул рукой. Из серой

пелены выступила фигура — настоящая, живая, с

усталым лицом, с седыми висками, со шрамом через

бровь. Это был Шрам. Он стоял, тяжело дыша, будто

только что пробежал несколько километров, и в его

глазах читалась не просто усталость, а что‑то

большее — будто он только что вырвался из места, откуда не возвращаются.

— Уходи отсюда, — выдохнул он, не тратя время

на приветствия. — Это не люди. Это… эхо. Они

питаются чужими воспоминаниями. А у тебя сейчас

их слишком много на виду.

Ворон хотел спросить, что значит «на виду», хотел

спросить, как Шрам выжил, хотел спросить хоть

что‑нибудь, но не успел. Фигура у подножия насыпи

остановилась и медленно подняла своё оружие. В

свете костра металл тускло блеснул, и Ворон вдруг

понял, что видит не просто клинок, а отражение

своих собственных страхов, выточенных в металле.

Шрам шагнул вперёд, закрывая Ворона собой, и в

этом движении не было ни притворства, ни расчёта

— только старая, выжженная привычка защищать

того, кто не может защитить себя сам.

— Я сказал, уходи! — крикнул он, и голос его

прозвучал так, будто он кричал уже сотни раз, и

каждый раз его не слушали.

Ворон попятился, не отрывая взгляда от Шрама, от

фигур у костра, от той безликой тени, которая всё

ещё пряталась в темноте. Он чувствовал, как

«Слеза» пульсирует под рёбрами, как будто смеётся

над ними обоими, над их попытками убежать, над их

желанием остаться людьми в месте, которое стирало

человечность слой за слоем.

Из темноты снова донёсся сухой треск, и на этот

раз к нему присоединился низкий, утробный рык —

тот самый, который Ворон уже слышал в развалинах.

Тени вокруг начали сгущаться, отрезая пути к

отступлению, и даже костёр у низины вдруг стал

казаться не спасением, а ловушкой, горящей

приманкой для тех, кто охотился не за плотью, а за

памятью.

Шрам резко махнул Ворону рукой:

— Вдоль насыпи! К депо! Там есть проход, который

знают только свои.

Ворон рванулся вперёд, чувствуя, как ноги

наливаются тяжестью, а каждый вдох обжигает

лёгкие. Он мчался, не разбирая дороги, ощущая

только, как лом бьёт по бедру, как куртка цепляется

за ржавые прутья, как туман липнет к лицу, будто

пытается его задержать. Шрам бежал рядом, прикрывая его, и время от времени бросал короткие, отрывистые команды: «Левее!», «Не

останавливайся!», «Не смотри на тени!»

Они влетели в пролом стены депо, едва не сбив

друг друга с ног, и оказались в длинном, тёмном

коридоре, где пахло старой смазкой и чем‑то

кислым, от чего сразу першило в горле. Ворон

прижался к стене, пытаясь отдышаться, и в этот

момент перед глазами снова вспыхнуло чужое

воспоминание: он увидел не коридор, а лестницу, ведущую наверх, и чьи‑то руки, крепко сжимающие

перила, будто от этого зависела жизнь. Он схватился

за голову, пытаясь прогнать видение, но оно не

уходило — оно становилось плотнее, реальнее, чем

сама Зона.

Шрам схватил его за плечо, встряхнул, возвращая

в реальность.

— Слушай меня, — выдохнул он. — То, что с тобой

происходит, — это не просто видения. «Слеза»

открывает тебя. И пока ты не научишься закрывать

эти двери, Зона будет кормить тобой всё, что здесь

живёт.

Ворон посмотрел на него, и в этот миг ему

показалось, что он видит не усталого сталкера, а

кого‑то гораздо старше, кого‑то, кто прожил в Зоне не

годы, а целые эпохи.

— Как? — прохрипел он. — Как закрыть?

Шрам открыл было рот, чтобы ответить, но в этот

момент из коридора донёсся тяжёлый, размеренный

шаг — не бег, не крадущееся движение, а уверенное, неторопливое приближение того, кто знает, что

добыча уже никуда не денется. Шрам резко вскинул

голову, и маска жёсткости снова легла на его лицо.

— Позже, — коротко бросил он. — Сейчас нам нужно

уйти.

Он потянул Ворона за рукав, увлекая его в боковой

проход, где темнота была такой плотной, что

казалось, будто она имеет вес, будто её можно

трогать руками. Ворон шагнул туда, чувствуя, как

тьма смыкается вокруг него, как будто сама Зона

шептала ему на ухо: «Ты думал, что охотишься за

чудом. А чудо охотится за тобой».

Они бежали по узкому проходу, спотыкаясь о

обломки, царапая плечи о стены, чувствуя, как

каждый шаг отдаётся в висках тяжёлым стуком.

Впереди мелькнул слабый свет — не костёр, не

лампа, а узкая полоса серого дня, пробивающаяся

сквозь пролом в стене. Ворон рванулся к нему, чувствуя, как надежда обжигает грудь почти так же

сильно, как холод «Слезы».

Когда они выскочили наружу, перед ними

расстилалась широкая пустошь, серая, безжизненная, уходящая в туман, который теперь

казался не врагом, а единственным шансом на

спасение. Шрам остановился, тяжело опираясь на

колено, и посмотрел на Ворона так, будто пытался

запомнить его лицо, будто знал, что скоро им

придётся разойтись.

— Дальше ты пойдёшь один, — тихо сказал он. — Я

задержу их.

Ворон хотел возразить, хотел сказать, что не уйдёт, но Шрам поднял руку, останавливая его слова.

— Не спорь. Ты знаешь, зачем пришёл. И ты знаешь, что будет, если они до тебя доберутся.

Из пролома, откуда они только что выбежали, донёсся низкий рык, и земля под ногами дрогнула, будто сама Зона кивала в такт этим звукам. Шрам

выпрямился, расправил плечи и шагнул обратно к

пролому, туда, где тьма была самой густой, самой

опасной.

— Иди, — бросил он, не оборачиваясь. — И помни: не открывай двери.

Ворон сделал шаг вперёд, потом ещё один, чувствуя, как холод под рёбрами пульсирует в такт

удаляющимся шагам Шрама. Он шёл, не зная, куда, не зная, есть ли там спасение, но зная одно: если он

остановится, то потеряет не только себя, но и того, кто снова и снова вставал между ним и самой Зоной.

Туман сомкнулся вокруг него, поглощая звуки, запахи, саму реальность. И когда он обернулся, чтобы в последний раз взглянуть назад, там уже не

было ни Шрама, ни пролома, ни стен депо — только

серая пелена, в которой растворялось всё, что он

знал.

А где‑то глубоко внутри, под рёбрами, «Слеза

Монолита» тихо пульсировала, будто отсчитывала

время до того момента, когда Ворон больше не

сможет отличить свои воспоминания от чужих. И

когда это случится, Зона наконец получит то, за чем

охотилась всё это время.

Ворон шёл по пустоши, и каждый шаг отдавался в

висках тяжёлым, глухим стуком, будто сама земля

запоминала его следы, чтобы потом по ним прийти

за ним. Туман стелился низко, цеплялся за ботинки, тянулся к коленям, словно хотел утянуть его вниз, в

сырую, холодную тьму, где не бывает ни света, ни

надежды. Он не оглядывался: знал, что если увидит

снова эту серую пелену, в которой растворился

Шрам, то ноги откажутся идти дальше. Вместо этого

он смотрел только вперёд, туда, где туман чуть

светлел, будто там, за этой завесой, пряталось

что‑то настоящее — не чужое, не навязанное Зоной, а своё, выстраданное.

Лом в руке теперь казался не оружием, а якорем.

Ворон сжимал его так крепко, что металл врезался в

ладонь, и эта боль была нужна — она возвращала

его в собственное тело, напоминала, что он ещё

здесь, что он не растворился в чужих

воспоминаниях, которые всё настойчивее стучались

изнутри, как кто‑то, запертый в соседней комнате, скребётся в дверь. Перед глазами то и дело

вспыхивали обрывки: не сцены, а ощущения —

холод кафельного пола под босыми ступнями, запах

горячего чая с мятой, скрип старой деревянной

кровати, который въелся в память, как царапина. И

каждый раз, когда эти ощущения накатывали, холод

«Слезы» под рёбрами становился острее, будто

артефакт радовался, что смог пробиться сквозь его

защиту.

Он вышел к остаткам старой дороги — не трассы, а

узкой просеки, где асфальт давно раскрошился, и

сквозь трещины пробивались жёсткие, колючие

стебли, похожие на ржавую проволоку. Ворон провёл

по ним пальцами, и стебли царапнули кожу, оставив

на подушечках мелкие, едва заметные порезы. Кровь

выступила крошечными бусинами, но он не стал

вытирать её — пусть будет хоть одна настоящая, его

собственная боль, не украденная Зоной. Он

наклонился, коснулся асфальта, и тот отозвался под

пальцами не теплом, а липким, неприятным

холодом, будто впитал в себя все те дни, когда по

этой дороге уходили и не возвращались.

Впереди показалась вышка — ржавая, перекошенная, с обвисшими проводами, которые

свисали, как мёртвые змеи. Ворон остановился у её

основания, чувствуя, как воздух здесь становится

плотнее, будто перед невидимой стеной. Он

приложил ладонь к металлу, и тот тихо загудел, едва

уловимо, как будто внутри ещё жила старая энергия, упрятанная глубоко в железо. В этот момент перед

глазами снова мелькнуло чужое воспоминание — на

этот раз не картина, а звук: чей‑то голос, тихий, но

настойчивый, шептал: «Держи крепче. Не отпускай».

Ворон стиснул зубы, вдавил пальцы в металл, и звук

оборвался, оставив после себя звенящую пустоту, в

которой было слышно только, как ветер гудит в

проёмах вышки.

Он обошёл вышку по кругу и увидел у её подножия

люк — не новый, не блестящий, а старый, с

проржавевшими петлями и тяжёлой крышкой, на

которой кто‑то когда‑то выцарапал короткую

надпись: «Не верь тишине». Ворон замер, глядя на

эти буквы, и ему показалось, что они написаны не

ножом, а чьей‑то кровью, въевшейся в металл. Он

протянул руку, провёл пальцем по буквам, и ржавая

крошка прилипла к коже, сухая и шершавая, как

пепел.

Ворон взялся за скобу и потянул. Крышка

поддалась не сразу, сначала застонала, будто не

хотела открываться, а потом со скрежетом

сдвинулась в сторону, обнажив чёрную, бездонную

пасть шахты. Из неё пахнуло сыростью, старым

железом и чем‑то ещё, кислым и тяжёлым, от чего

сразу становилось трудно дышать. Ворон

наклонился, вглядываясь в темноту, и вдруг

почувствовал, как «Слеза» под рёбрами дёрнулась, будто встрепенулась, как хищник, учуявший добычу.

Холод на мгновение стал обжигающим, и перед

глазами вспыхнула новая картина: не комната, не

вагон, а узкий проход, такой тесный, что стены

давили на плечи, а впереди, в темноте, мерцал

тусклый огонёк, манящий и одновременно пугающий.

Ворон отшатнулся, ударившись плечом о металл

вышки, и реальность снова встала на место. Но

огонёк не исчез — он остался где‑то на краю зрения, как заноза, которую не вытащить. Он посмотрел

вниз, в шахту, и понял: туда ведёт путь, который он

не выбирал, но который теперь казался

единственным. Он достал фонарь, щёлкнул кнопкой, и слабый луч света выхватил из темноты ржавые

скобы, вбитые в стену, и обрывки кабеля, свисающие, как паутина.

Он начал спускаться, осторожно ставя ноги на

скобы, чувствуя, как металл под подошвами

прогибается, будто вот‑вот сорвётся. Каждая скоба

отзывалась на его вес тихим, усталым скрипом, и

этот звук был единственным, что связывало его с

миром наверху. Ворон держался за перекладины,

чувствуя, как ржавчина царапает пальцы, как холод

ползёт по рукам, поднимаясь всё выше, к плечам, к

шее, к самому горлу. Он не смотрел вниз — знал, что

там только темнота, густая, как смола, и если он

заглянет туда слишком пристально, она начнёт

шептать ему чужие имена, чужие просьбы, чужие

мольбы.

Когда он наконец добрался до дна, то оказался в

небольшом помещении, похожем на старый

технический отсек. Стены были покрыты толстым

слоем конденсата, и капли воды стекали по ним, собираясь в лужи на полу. Вода была тёмной, почти

чёрной, и в ней отражался свет фонаря, но

отражение было кривым, искажённым, будто стекло, по которому провели грязной тряпкой. Ворон сделал

шаг вперёд, и подошва тихо чавкнула, провалившись

в мягкую, вязкую жижу. Он замер, прислушиваясь, и

тут услышал то, чего боялся больше всего: тихий, ровный звук, похожий на дыхание, только слишком

глубокое, слишком тяжёлое, чтобы принадлежать

человеку.

Он направил фонарь в угол, и луч выхватил из

темноты металлический ящик — не большой, но

тяжёлый, с массивным замком, покрытым зелёной

патиной. На крышке ящика кто‑то выцарапал те же

буквы, что и на люке: «Не верь тишине». Ворон

подошёл ближе, чувствуя, как ноги становятся

ватными, а пальцы сами собой крепче сжимают лом.

Он протянул руку к замку, и в этот момент дыхание в

углу стало громче, будто кто‑то или что‑то ждало, когда он коснётся металла.

Холод «Слезы» вдруг резко усилился, и перед

глазами промелькнуло ещё одно видение — на этот

раз длинное, цельное, как киноплёнка, которую

кто‑то крутил слишком быстро: он увидел себя, стоящего у этого самого ящика, только не сейчас, а

раньше, в другой одежде, с другим лицом, с другим

взглядом, в котором не было страха, а была только

решимость. И в этом видении он знал, что внутри

ящика лежит не просто вещь, а ключ к чему‑то

большему, к тому, что может изменить всю Зону.

Видение оборвалось так же внезапно, как и

началось, оставив после себя горький привкус во рту

и ощущение, будто он только что заглянул в

собственную могилу.

Ворон отступил на шаг, и в этот миг из темноты

донёсся тихий, сухой треск — такой, какой бывает, когда кто‑то медленно, осторожно переступает с ноги

на ногу, стараясь не выдать себя. Он резко

обернулся, водя фонарём по стенам, но луч света не

успевал за тем, что пряталось в углах: тени

двигались быстрее, чем он успевал их замечать, и

казалось, что сама темнота здесь живая, дышит, следит, ждёт.

И тут фонарь моргнул. Сначала один раз, потом

ещё, и свет стал тусклее, будто батарейки сдавались