Артём Александрович Смоляков Охота

ОХОТА

Пролог

Говорят, Зона не раздаёт чудес — она лишь

показывает, чего ты стоишь. И цену всегда называет

в последний момент, когда уже поздно отступать.

Тот день начинался как сотни других: серый

рассвет, тяжёлый воздух, в котором даже дышать

приходилось по-особенному — короткими вдохами, будто боялся втянуть вместе с кислородом саму

беду. На блокпосту у Периметра старый прапорщик, не глядя, махнул рукой:

— Иди, только не тяни. Тут тишина хуже крика.

Сталкер по прозвищу Ворон шёл один. Не потому, что не было напарников — были. Просто за этот

артефакт он не хотел никого подставлять. «Слеза

Монолита» — так его звали в барах и на стоянках.

Ходили слухи, что она способна исцелить любую

рану, вытянуть из самой глубокой «чёрной петли», вернуть с порога смерти. Для одних это был билет к

богатству, для других — шанс всё исправить. Для

Ворона — единственная надежда.

Он не рассказывал никому, зачем ему эта штука.

Да и не принято в Зоне выкладывать душу: тут

каждое слово весит столько же, сколько патрон в

магазине. Но в кармане у него лежала сложенная

вчетверо фотография: на ней — улыбающаяся

женщина и мальчишка лет пяти, крепко

прижимающий к груди игрушечного робота. Ворон

смотрел на неё перед каждым выходом, будто

проверяя, хватит ли у него смелости сделать шаг.

Тропа вела через заброшенную деревню, где дома

стояли, как пустые глазницы, и ветер гулял между

проломленных стен. Ворон шёл осторожно, не

торопясь, зная: в Зоне спешка — это первый шаг к

могиле. Прут в руке постукивал по камням, выстукивая ритм, который должен был уберечь от

аномалий.

На окраине деревни, у покосившегося колодца, он

нашёл следы. Свежие. Чьи-то ботинки, размер

крупный, шаг уверенный — кто-то прошёл здесь

совсем недавно. Ворон замер, прислушиваясь.

Тишина была не пустой: в ней пряталось чужое

присутствие, тяжёлое, как грозовая туча.

Из-за угла дома вышел человек в потрёпанном

плаще. Лицо скрывал капюшон, но в руке он держал

ствол, и держал уверенно.

— Ты за «Слезой»? — голос прозвучал ровно, без

угрозы, но и без тепла.

Ворон не стал врать. В Зоне ложь живёт недолго.

— Да.

Человек хмыкнул.

— Тогда ты либо самый смелый, либо самый глупый.

Тут уже трое легли за неё. Последний — вчера.

Ворон сжал прут крепче.

— Я знаю.

— Знаешь, а всё равно идёшь? — в голосе

собеседника мелькнуло что-то похожее на уважение.

Или на жалость.

— У меня нет выбора.

Человек опустил оружие.

— Выбор есть всегда. Просто иногда он такой, что

лучше бы его не было.

Он шагнул ближе, и Ворон наконец разглядел его

лицо: седые виски, шрам через бровь, глаза, в

которых читалась такая усталость, будто он видел

Зону с самого её рождения.

— Меня зовут Шрам. Я шёл за этим артефактом три

дня. Теперь скажу тебе то, что должен был сказать

себе ещё на Периметре: эта штука не лечит. Она

только даёт отсрочку. А расплачиваться приходится

тем, что дороже любой жизни.

Ворон помолчал, потом тихо спросил:

— Чем?

Шрам посмотрел ему прямо в глаза.

— Тем, что ты больше никогда не сможешь забыть.

Ни одного шага. Ни одного слова. Ни одной смерти.

Зона оставляет шрамы не на коже.

Ворон убрал прут в чехол и поправил рюкзак.

— Я готов.

Шрам покачал головой, будто хотел ещё что-то

сказать, но вместо этого лишь махнул в сторону

леса:

— Тогда иди. Но помни: если услышишь, как шепчет

земля, — не останавливайся. И не оглядывайся.

Ворон пошёл вперёд. С каждым шагом воздух

становился гуще, а тишина — тяжелее. Он знал: впереди не чудо. Впереди — цена. И он был готов

заплатить. Но не знал ещё, что расплатой станет не

только его прошлое, а всё, что он когда-либо

называл своим.

Глава 1

Туман стелился по земле, как густая, маслянистая

жижа, цепляясь за ржавые прутья ограды, за

вывороченные корни мёртвых деревьев, за подошвы

ботинок. Он не был просто влагой — он был

плотным, почти осязаемым, и при каждом вдохе

оседал в горле мелкой колючей пылью, от которой

хотелось кашлять, но Ворон сдерживался: в Зоне

лишний звук мог стоить жизни. Воздух пах озоном, гарью и чем-то ещё, едким и металлическим, будто

где-то рядом рвали на части старую броню. Ворон

чувствовал этот запах кожей, он въедался в поры, становился частью его самого, как будто Зона уже

начинала метить его, присваивать.

Шрам шёл чуть впереди, не торопясь, но и не

замедляясь. Его плащ, тяжёлый от влаги, хлопал по

бёдрам, как крылья старой, усталой птицы. Он делал

вид, что ведёт, будто знает эту тропу, будто здесь

каждый камень ему знаком. Но Ворон замечал, как

тот иногда замирает, чуть наклонив голову, прислушиваясь к тишине, которая в этих местах

была вовсе не тишиной, а множеством мелких звуков

— скрипом перекрученного металла, шорохом сухой

листвы, чьим-то тяжёлым дыханием из темноты. И в

эти мгновения в движениях Шрама проскальзывала

неуверенность, почти незаметная, но для Ворона —

кричащая. Он понимал: Шрам притворяется другом,

потому что одному здесь не выжить, а доверять —

слишком большая роскошь.

Они миновали остатки автобусной остановки —

каркас из искорёженного железа, похожий на скелет

гигантского зверя. Асфальт под ногами потрескался, и в щелях росла странная трава, жёсткая, как

проволока, с тёмными, почти чёрными листьями.

Ворон коснулся одного стебля — тот был холодным, словно впитал в себя весь холод Зоны, и на пальцах

остался липкий налёт, похожий на сажу. Он стёр его

о рукав, но ощущение осталось: будто сама земля

пыталась оставить на нём свой след, пометить, чтобы потом найти.

Дальше тропа ныряла в низину, где воздух

становился ещё тяжелее, будто давил на плечи, заставляя идти согнувшись. Здесь пахло сыростью и

чем-то гнилым, сладковатым, от чего подкатывала

тошнота. Шрам остановился у края низины, поднял

руку, и Ворон замер, чувствуя, как по спине ползёт

ледяная струйка пота. Шрам медленно водил перед

собой прутом, и металл тихо звенел, отзываясь на

невидимые волны опасности. Потом он кивнул, будто

сам себе, и тихо сказал:

— Тут «Плавун». Не смотри на воду. Даже если

покажется, что это просто лужа — не смотри.

Ворон и не собирался. Он видел такие «лужи»

раньше: они выглядели безобидно, но стоило

задержаться взглядом, как в отражении начинали

проступать чужие лица, старые, знакомые, те, кого

ты когда-то не смог спасти. Он сжал кулаки так, что

ногти впились в ладони, и эта боль была нужна —

она напоминала, что он ещё здесь, что он не

растворился в этой гнили.

Они обошли «Плавун» по узкой, едва заметной

тропе между валунами, каждый из которых был

покрыт странным налётом, похожим на застывшую

смолу. Ворон чувствовал, как камни отдают холод

даже сквозь подошвы ботинок, будто тянут тепло из

тела, высасывают жизнь по капле. Шрам шагал

уверенно, но время от времени его рука дёргалась, будто он хотел обернуться, проверить, идёт ли

Ворон, или, может быть, убедиться, что за ними

никто не крадётся. Но он не оборачивался — в Зоне

оглядываться было опасно.

Когда низина осталась позади, тропа пошла вверх, к развалинам старого завода. Железо здесь было

чёрным, словно его опалили изнутри, и местами на

нём проступали странные узоры, похожие на вены.

Ветер гудел в пустых проёмах окон, и звук этот был

похож на чей-то протяжный стон, бесконечный и

безнадёжный. Ворон остановился, чтобы перевести

дыхание, и в этот момент Шрам обернулся. Его лицо

в полумраке казалось высеченным из камня: резкие

черты, шрам через бровь, который сейчас казался

особенно тёмным, будто наполненным тенью. Он

улыбнулся, но улыбка была натянутой, как старая

кожа на барабане.

— Почти пришли, — сказал он. — Там, в подвале, по

слухам, и лежит «Слеза». Но будь готов: там не

только артефакт. Там ещё и те, кто его охраняет.

Ворон кивнул, хотя внутри всё сжалось в тугой, ледяной комок. Он не спросил, кто эти «те», потому

что знал: в Зоне ответы бывают хуже вопросов.

Они спустились по ржавой лестнице, ступени

которой прогибались под весом, словно были

живыми и сопротивлялись каждому шагу. Внизу

пахло пылью и чем-то кислым, будто здесь годами

копилась чужая боль. В центре подвала, на обломке

бетонной плиты, лежал артефакт — не сияющий, не

волшебный, а похожий на застывшую каплю тёмного

стекла, внутри которой медленно пульсировал

тусклый свет, похожий на биение чужого сердца.

Ворон сделал шаг вперёд, чувствуя, как воздух

становится густым, словно сироп, и каждый вдох

даётся с трудом.

Шрам вдруг схватил его за руку, и хватка была

железной, почти болезненной.

— Стой, — прошептал он, и в его голосе впервые

прозвучало что-то настоящее, не притворное. — Ты

уверен?

Ворон посмотрел ему в глаза и увидел там не друга

и не врага, а человека, который слишком много знает

и слишком мало может изменить. Он медленно

высвободил руку, не отрывая взгляда.

— Я должен.

Шрам отпустил его, но не отступил. Он стоял рядом, и его тень падала на артефакт, словно пыталась

заслонить его, спрятать от чужих глаз.

— Тогда бери, — тихо сказал он. — Но помни: Зона

не дарит. Она только одалживает. И проценты… они

всегда выше, чем кажется.

Ворон протянул руку. Пальцы дрогнули, когда

коснулись гладкой, ледяной поверхности артефакта.

В тот же миг подвал наполнился шёпотом — не

словами, а звуками, похожими на чьи-то далёкие

голоса, на плач, на стоны, на смех, который не мог

принадлежать никому живому. Свет внутри «Слезы»

вспыхнул ярче, и на мгновение Ворон увидел не

подвал, а другое место — знакомое до боли, то, которое он столько лет пытался забыть. Он отдёрнул

руку, но было поздно: артефакт уже отозвался на его

прикосновение, уже начал тянуть из него что-то

важное, что-то, без чего он перестанет быть собой.

Шрам резко шагнул вперёд и накрыл артефакт

ладонью, гася свет. Шёпот стих, оставив после себя

звенящую тишину, в которой было слышно только их

тяжёлое дыхание.

— Ты не готов, — выдохнул он, и теперь в его голосе

не было притворства, только усталость и что-то

похожее на горечь. — Или, может быть, слишком

готов. Это ещё хуже.

Ворон смотрел на него, пытаясь понять, друг он

всё-таки или враг, спаситель или тот, кто приведёт

его к гибели. Но в глазах Шрама не было ответа —

только отражение той самой тьмы, которая жила в

каждом, кто слишком долго оставался в Зоне.

Из темноты коридора донёсся тихий скрежет, будто

кто-то провёл когтями по металлу. Шрам вскинул

голову, и его лицо снова стало маской — жёсткой, непроницаемой.

— Уходим, — коротко бросил он. — Сейчас.

Он потянул Ворона за рукав, но тот не двигался, чувствуя, как холод артефакта всё ещё живёт на

кончиках пальцев, как будто «Слеза» оставила на

нём невидимую метку, знак, который рано или поздно

притянет к себе всё самое страшное.

Скрежет повторился, ближе, отчётливее. Из

темноты показались первые тени — не

человеческие, угловатые, с неестественно длинными

конечностями, которые царапали стены, оставляя

глубокие борозды. Шрам выругался сквозь зубы и

толкнул Ворона к выходу.

— Беги! — крикнул он, и в этом крике не было ни

притворства, ни расчёта — только голая, отчаянная

необходимость спасти хоть кого-то.

Ворон рванулся вперёд, чувствуя, как сердце

колотится где-то в горле, а каждый шаг отдаётся в

висках тяжёлым, глухим стуком. Он мчался по

лестнице, не разбирая ступеней, чувствуя, как

железо под ногами вибрирует от чьих-то тяжёлых

шагов позади. Шрам держался рядом, прикрывая

его, и в какой-то момент Ворон поймал себя на

мысли, что не знает, почему этот человек, который

столько времени притворялся другом, сейчас

рискует ради него жизнью.

Они выскочили наружу, и холодный воздух ударил

в лицо, как пощёчина, возвращая к реальности. Но

реальность была не лучше: перед ними, перекрывая

путь, стояла фигура в изодранном комбинезоне, с

лицом, скрытым под маской из проволоки и кожи. В

руке у фигуры был нож, тускло блестевший в свете

умирающего дня. За ней из темноты появлялись

другие силуэты, медленные, тяжёлые, с глазами, в

которых не было ничего человеческого.

Шрам встал между Вороном и этой фигурой, расставив ноги, готовый к удару.

— Не подходи, — тихо, но твёрдо сказал он, и голос

его звучал так, будто он произносил эти слова уже

сотни раз.

Фигура в маске лишь усмехнулась, и этот звук был

страшнее любого крика.

Ворон стоял, чувствуя, как ледяные пальцы страха

сжимают его грудь, и понимал: они не успеют уйти.

Что-то внутри него подсказывало, что этот момент —

переломный, что здесь решится не только судьба

артефакта, но и его собственная судьба, и, возможно, судьба Шрама. Но что делать дальше, он

не знал. Тени медленно смыкались вокруг, отрезая

пути к отступлению.

Туман обволакивал Ворона, как мокрая тряпка, липкая и тяжёлая, не давая ни вздохнуть свободно, ни разглядеть хоть что‑то дальше вытянутой руки.

Он шёл вперёд, сам не зная куда, только чувствуя

под подошвами то твёрдые плиты, то рыхлую землю, которая проваливалась под ногой с тихим, жадным

чавканьем. Каждый шаг давался тяжело, будто Зона

нарочно делала путь длиннее, растягивала

пространство, чтобы он не мог уйти. Холод, оставшийся от прикосновения к «Слезе», теперь

расползался по груди, тонкой, острой иглой впиваясь

в рёбра, и с каждым ударом сердца эта игла будто

входила глубже, напоминая: ты взял то, что не

должен был брать.

Ворон остановился, прижался спиной к чему‑то

твёрдому — оказалось, обломок бетонной стены, шершавый, с острыми краями, которые царапали

куртку. Он провёл ладонью по поверхности, нащупывая трещины, пытаясь понять, что это за

место, но бетон был одинаково мёртвым везде, одинаково холодным, одинаково чужим. В ушах

звенело от тишины, но это была не настоящая

тишина — в ней прятались звуки, приглушённые

туманом: далёкий скрежет, будто кто‑то волок по

металлу тяжёлую цепь, и низкий, утробный гул, похожий на дыхание огромного зверя, который лежит

где‑то рядом и только ждёт, когда ты снова

двинешься с места.

Он достал из кармана фонарь, щёлкнул кнопкой, и

слабый луч света выхватил из темноты лишь клочья

тумана, которые тут же поглотили свет, не дав ему

уйти дальше пары метров. Ворон стиснул фонарь

так, что пальцы побелели, а пластик тихо хрустнул.

Ему хотелось закричать, просто чтобы услышать

собственный голос, убедиться, что он ещё здесь, что

он не растворился в этой серой мгле. Но он

сдержался: крик в Зоне — это маяк, а маяк

притягивает тех, кто охотится.

Внезапно туман впереди дрогнул, словно его кто‑то

раздвинул рукой, и на мгновение Ворон увидел

очертания старого здания — не развалины, а почти

целый корпус, с выбитыми окнами и покосившейся

вывеской, буквы на которой давно стёрлись, оставив

только тёмные пятна на облупившейся краске. Он

шагнул туда, к этому призраку строения, потому что

даже руины сейчас казались лучше, чем

бесконечный туман. Под ногами захрустели осколки

стекла, острые, как зубы, и он почувствовал, как

один из них впился в подошву, но даже эта боль

была сейчас почти приятной — она означала, что он

жив, что тело ещё отзывается на мир.

Внутри здания пахло пылью и чем‑то кислым, похожим на прокисший уксус, от чего сразу першило

в горле. Ворон шёл вдоль стены, ведя по ней

ладонью, чтобы не потерять направление. Пальцы

скользили по слоям старой краски, по трещинам, по

ржавым пятнам, которые оставляли на коже тёмный

налёт. В какой‑то момент он нащупал дверной проём

— проём был низким, будто сделан для кого‑то ниже

ростом, или же потолок просто осел со временем. Он

наклонился, шагнул внутрь и оказался в небольшом

помещении, похожем на бывшую диспетчерскую: на

стене висели остатки пульта, с выломанными

кнопками, а на полу валялись скрученные провода, похожие на мёртвых змей.

В центре комнаты стоял стол, а на нём — коробка, старая, жестяная, с облупившейся зелёной краской.

Ворон замер, чувствуя, как сердце стучит где‑то в

горле. Коробка выглядела слишком аккуратной для

этого места, слишком целой, будто её положили

сюда недавно. Он протянул руку, пальцы дрогнули, но не от холода — от предчувствия. И тут он

услышал за спиной тихий, осторожный звук: не

скрежет когтей, не рёв монстра, а мягкий, едва

уловимый шорох, будто кто‑то переступил с ноги на

ногу, стараясь не шуметь.

Ворон резко обернулся, выставив фонарь вперёд.

Луч света выхватил из темноты фигуру — не

монстра, не мутанта, а человека. Тот стоял в

дверном проёме, ссутулившись, в потрёпанном

плаще, капюшон был откинут, и в свете фонаря

Ворон узнал эти черты: седые виски, шрам через

бровь, глаза, в которых сейчас читалась не

усталость, а острая, почти звериная

настороженность. Это был Шрам.

— Ты что тут делаешь? — голос Ворона прозвучал

хрипло, будто он долго молчал и теперь заново

учился говорить.

Шрам не ответил сразу. Он медленно опустил руку, в

которой держал короткий лом, будто только сейчас

понял, что выглядит угрожающе.

— Искал тебя, — наконец сказал он, и голос его

звучал непривычно тихо, без привычной жёсткости.

— Думал, ты уже не выберешься.

— А ты? — Ворон кивнул в сторону прохода. — Ты

же остался… чтобы задержать…

Шрам криво усмехнулся, и эта усмешка вышла

горькой, почти безнадёжной.

— Монстр не любит, когда ему мешают. Но он ещё

больше не любит, когда добыча уходит. Пришлось…

договориться.

Ворон хотел спросить, что значит «договориться», но

в этот момент жестяная коробка на столе тихо

звякнула, будто внутри что‑то шевельнулось. Оба

мужчины посмотрели на неё почти одновременно, и

в этом синхронном движении было что‑то пугающее

— будто Зона сама управляла их взглядами, сводила

их к одной точке.

Шрам шагнул вперёд, осторожно, как по тонкому

льду, и протянул руку к коробке.

— Не трогай, — выдохнул Ворон, сам не понимая, почему он это говорит. Но холод в груди вдруг стал

обжигающим, будто «Слеза» внутри него

почувствовала опасность и пыталась предупредить.

Шрам замер, его пальцы зависли в сантиметре от

крышки. Он посмотрел на Ворона, и в его взгляде

мелькнуло что‑то, похожее на понимание.

— Ты чувствуешь её, — не спросил, а констатировал

он. — Артефакт. Он теперь часть тебя.

— Я её не брал, — прошептал Ворон. — Я только

коснулся.

— Этого достаточно, — тихо сказал Шрам. — В Зоне

достаточно одного касания, чтобы она начала тянуть

из тебя жилы.

Он медленно убрал руку от коробки и вместо этого

подошёл к стене, где висел старый календарь с

выцветшей фотографией летнего леса. Шрам провёл

пальцами по бумаге, и уголок фотографии тихо

хрустнул.

— Знаешь, что самое страшное в Зоне? — спросил

он, не оборачиваясь. — Не монстры. Не аномалии. А

то, что она показывает тебе правду. Ту, которую ты

столько лет прятал даже от себя.

Ворон сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в

ладони, и эта боль снова была нужна — чтобы не

провалиться в то, что сейчас поднималось из

глубины, царапая изнутри, как когти.

— О чём ты?

Шрам наконец повернулся к нему, и в его глазах

было что‑то новое, чего Ворон раньше не видел —

не усталость, не расчёт, а почти человеческая боль.

— О том, что «Слеза» не исцеляет. Она заставляет

помнить. Всё. Даже то, что ты похоронил так глубоко, что думал — никогда не всплывёт. И каждый раз, когда ты будешь хотеть забыть, она будет

напоминать.

Из коридора снова донёсся скрежет, ближе, отчётливее, будто тот, кто шёл за ними, теперь знал, где они находятся. Шрам резко вскинул голову, и

маска жёсткости снова легла на его лицо, скрывая

всё, что он только что сказал.

— У нас мало времени, — бросил он. — Эта

коробка… она не просто так здесь. В ней то, что

может либо помочь тебе, либо добить.

— Что там? — голос Ворона снова сорвался на хрип.

— То, что осталось от тех, кто пытался уйти, —

коротко ответил Шрам. — Документы, карты, записи… и ещё одна штука, о которой никто не

говорит вслух.

Он подошёл к столу, быстро, но осторожно поднял

коробку и поставил её на пол. Крышка поддалась с

тихим скрипом, и внутри, среди пожелтевших бумаг и

металлических деталей, Ворон увидел ещё один

артефакт — маленький, похожий на тёмный

кристалл, с прожилками, которые слабо мерцали, будто в них текла не кровь, а свет. Шрам наклонился, взял его двумя пальцами и поднёс к свету фонаря.

Кристалл отозвался, вспыхнув на мгновение

тусклым, болезненным светом, и в этот миг Ворон

снова услышал тот самый шёпот — не слова, а

обрывки воспоминаний, чужие голоса, чужие слёзы, чужие смерти.

— Это «Эхо», — тихо сказал Шрам, не глядя на

Ворона. — Он собирает чужие воспоминания. Если

соединить его с «Слезой»… ты увидишь не только

своё прошлое. Ты увидишь прошлое всех, кто

когда‑либо искал этот артефакт. И Зона будет

использовать эти воспоминания против тебя.

Скрежет в коридоре стал громче, и теперь к нему

добавился ещё один звук — тяжёлое, хриплое

дыхание, от которого воздух будто становился

тяжелее. Шрам быстро сунул кристалл обратно в

коробку и захлопнул крышку.

— Нам нужно уходить, — сказал он, и в его голосе не

было ни притворства, ни игры, только голая

необходимость. — Сейчас. Пока оно не вошло сюда.

Они выскользнули из диспетчерской и оказались в

длинном коридоре, где потолок местами провис, а с

балок свисали длинные нити какой‑то серой

плесени, похожей на застывшие слёзы. Шрам шёл

первым, держа лом наготове, и каждый его шаг был

точным, выверенным, будто он знал, где здесь

можно ступить, а где нельзя. Ворон следовал за ним, чувствуя, как холод от «Слезы» теперь пульсирует в

такт шагам, как будто артефакт пытался вести его в

другую сторону, туда, где было страшнее, где было

опаснее, где можно было потерять себя

окончательно.

Коридор вывел их к аварийному выходу —

металлической двери, покрытой толстым слоем

ржавчины. Шрам навалился на неё плечом, и дверь

со скрипом поддалась, открывая путь наружу, в

серую мглу, которая теперь казалась почти родной.

Они выскочили на небольшую площадку, окружённую остатками забора, и тут же ветер ударил

им в лицо, срывая остатки тумана и открывая на

мгновение вид на далёкие огни — не человеческие, не тёплые, а холодные, мерцающие, будто глаза

Зоны, которые следили за каждым их движением.

Шрам остановился, тяжело дыша, и прислонился к

столбу, будто ноги больше не держали его.

— Дальше… — начал он, но не закончил, потому что

из темноты, из‑за угла здания, показалась фигура —

та самая, в маске из проволоки и кожи, с ножом, который теперь блестел в свете далёких огней. За

ней тянулись другие тени, медленные, тяжёлые, с

неестественно вывернутыми суставами.

— Беги, — выдохнул Шрам, и в этот раз в его

голосе не было приказа, не расчёта, а только одно: отчаянное желание спасти хоть кого‑то.

Ворон рванулся вперёд, чувствуя, как холодный

воздух обжигает лёгкие, а каждый шаг отдаётся в