Полная версия:
Аркадий Мурзаев Дверь отсюда
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Глава 2
Силин смотрел в окно электропоезда. По стеклу змейками стекали струйки дождя. Он уже давно не ездил с терпилами в одном транспортном средстве. Вся проблема была в том, что этот хренов Козлодрючинск, или как там его, куда он должен был попасть по поручению флагман-кума, находился крайне неудобно. Не слишком далеко, чтобы лететь, и не слишком близко, чтобы ехать на машине. И потом В данной ситуации его машина могла бы только привлечь к нему ненужное внимание со стороны ненужных ему людей. Из всего многообразия наземных транспортных средств он выбрал старую добрую железную дорогу. Делая свой выбор, он не подозревал, что железка такая старая, а вот добра там не осталось даже на грош Кое-как устроившись в дребезжащем вагоне у окна в кресле с протертым и местами прорванным покрытием, для чего ему пришлось растолкать пару десятков претендентов на это же место, он с тоской глядел на проплывающие довольно странные пейзажи. Очаги явного процветания и зажиточности причудливо и хаотично чередовались с зонами полного запустения и убожества. Странно, что в это время года пошел дождь. Обычно в конце лета стоит сухая и жаркая погода, но тут явно что-то пошло не так. Силин с трудом пошевелился, пытаясь расположить как можно удобней затекшие ноги. Но это было сделать крайне сложно: на противоположном кресле, стоявшим лицом к нему, развалился наглый гопник, лет двадцати. По его хамскому выражению лица, с которым он смотрел на Силина, когда тот только усаживался на свое место, стало ясно, что он только и ждет повода для конфликта. Обычное дело: начать ссору в вагоне, от слов быстро перейти к драке, а дальше возможно два варианта, оба, прямо скажем нерадостные. Либо у гопника здесь есть сообщники, и они быстро включаются в свару с целью прошерстить карманы жертвы. Либо этот урод работает на местных топтунов, и тут можно ждать еще больших проблем вплоть до подброса тройной дозы, и тогда все прелести долгого и нудного разбирательства в Тыкве с перспективой «комфортной» ночевки там же. Ни первого, ни второго варианта Силин не боялся, но в обоих случаях линейная логика развития событий вела к тому, что ему придется представляться, доказывать свой статус, посылать малявы в столицу за подтверждением, что означало бы полное саморазоблачение и провал миссии, порученной ему флагман-кумом. Поэтому Силину абсолютно не тарахтело раскрывать себя в первый же день задания из-за какого-то полудурка. Приходилось терпеть.Шел уже пятый час пути, вагон скрипел, тарахтел и дрожал в такт стуку колес. Гопник приснул, став в этом состоянии каким-то по-детски беззащитным. Из полуоткрытого рта показалась тонкая струйка слюны. «А ты, дружок, оказывается, на психотропах сидишь!» — подумал Силин. Ему сразу стало ясно, что его попутчик мелкая шестерка из разветвленной дилерской сети, распространяющей дурь среди низов городского населения. Сдать бы его топтунам между делом, за одно и ответочка бы вышла гопнику за хамство. Но Силин решил не размениваться по мелочам, и опять в который раз попытался по удобней расположить затекшие ноги.— Всем приготовить ксивы к осмотру! — раздался зычный голос в конце вагона. Пассажиры, было угомонившиеся и замолчавшие, закопошились, послышался легкий говорок. Силин глянул на гопника и увидел, что тот явно не собирается выходить из своего эйфорического состояния. Тем не менее, патруль дорожных топтунов подходил все ближе. Силин достал свою карту, вернее одну из тех, которую он брал с собой на задания под прикрытием.Его ксива не заинтересовала начальника патруля в звании младшего бродяги. Он без особого энтузиазма прислонил ее к определителю, машинально сверил фото Силина, появившееся на экране, с оригиналом, и так же машинально отдал карту обратно владельцу. Только когда его взгляд перешел на гопника, что-то хищное, до боли знакомое Силину, мелькнуло в глазах патрульного.— Эй! Давай просыпайся, чучело тупорылое, а то станцию проспишь! — один из рядовых топтунов проявил инициативу и довольно сильно пнул гопника по ноге.— Опаньки! Мусора! — Возникло впечатление, что пришедший в себя молодой человек даже как-то рад этой встрече.— Ксиву давай! — второй рядовой топтун слегка пихнул в бок вставшего гопника.— Секундочку! — детина полез рукой с неожиданно белой кожей в карман, вытаскивая оттуда стопку различных пластиковых карт. Внезапно одна из них ярко красного цвета отделилась и выскользнула из общей стопки, вниз, на пол. Силин был настолько уверен, что все участники этой мизансцены заметили падение красной карты, что не стал даже смотреть, куда она приземлилась, а только переставил свои ноги поудобней и уставился в окно, по стеклу которого причудливыми змейками стекали струйки дождя. Он настолько ушел в себя, наблюдая за водными струйками, что только через некоторое время ощутил некоторый дискомфорт, вызванный разгорающимся поблизости скандалом. Пропустив завязку действа, он только понял, что по каким-то причинам патруль стал винтить гопника. «Ну, так тебе и надо, урод!» — подумал Силин. Помимо своего желания он стал все глубже проникать в детали происходящего. Оказывается, свинчиваемый детина, по его словам, был инвалидом детства и имел право на психотропные лекарства, но вот именно этот документ с подтверждением такого права он показать-то и не мог, а у патруля не было доступа к соответствующей базе Банальная в целом история, — подумал Силин. Документы терять не надо! Отвезут в околоток, пробьют по базе и отпустят с миром, ну может не совсем с миром, а так для профилактики помнут бокаПатрулю наконец удалось заломать гопника и надеть на его пухлые руки с неестественно белой кожей наручники. При этом бойцы чего-то перестарались, и стало видно, как из-под браслетов просочились рубиново-темные капли Рядовые подхватили повизгивающие тело, а начальник собрал и поволок за собой его вещи. Силин радостно потянулся, пока место напротив было еще никем не занято, и, вдруг, заметил у себя под левой ногой кусочек красного пластика. Он сразу понял, что это такое, и ему стало как-то гаденько и приятно одновременно. И вроде не его вина, и ничего подлого он не сделал, а все равно приятно, что так сложилось. Схватить карту и побежать за патрулем было бы по-честному, но наглый гопник так его выбесил, что не было никакого желания совершать гражданские подвиги. Да и место могли занять, а ехать еще хрен знает сколько. Силин, стараясь не привлекать к себе внимание, тщательно огляделся по сторонам. Первым делом он постарался определить возможных сообщников. Нельзя было исключить, что они попытаются каким-нибудь образом притянуть его к этой ситуации. Поэтому, чтобы избежать возможных наездов, он наступил на красную карту, и, хотя она лежала так, что вряд ли кто-то кроме него мог ее заметить, он затолкал карту еще глубже под сиденье. Все ехавшие с ним в одном отсеке пассажиры тщательно делали вид, что ничего необычного не произошло, при этом упорно избегая встречаться взглядами. А может по их меркам действительно ничего особого и не произошло? И только какой-то весьма странный мальчик лет одиннадцати немигающими глазами пристально смотрел на Силина. Эти большие немигающие глаза на худом, почти изможденном лице, казалось, проникали глубоко Силину в душу и видели все, что там творилось. У него возникло ощущение, что он физически ощущает этот странный хрустальный взгляд на себе, как будто чьи-то невидимые острые щупы пытаются проткнуть сквозь одежду его кожу. Ему настолько стало некомфортно, что он отвернулся от этого непонятного ребенка и усилием воли заставил себя уснуть.IIДождь кончился, на железнодорожной платформе еще поблескивали лужи, и хоть уже заметно вечерело, солнце грело вполне по-летнему. Силин, несмотря на это, все равно как-то поеживался, вероятно, его слегка знобило после недолго сна в вагоне. Он огляделся, пытаясь понять, куда ему надо идти, чтобы выйти с платформы на привокзальную площадь. Сейчас бы скорее добраться до места его ночевки, чтобы уже завтра с утра можно было бы сделать и первую прикидку по происшествию. Вдруг он почувствовал, как его кто-то крепко берет за локоть.— Ну, что, фраерок, разговор к тебе есть, — просипело над ухом у Силина. Он попытался резко повернуться к говорящему, но внезапно ощутил, что его так же крепко схватили за другой локоть и потащили куда-то спиной вперед. В самом начале Силин просто удивился: только что, оглядываясь на платформе, он никого не видел, вообще он был уверен, что вышел один из вагона. Внезапность происшедшего говорила о том, что его здесь уже ждали. Поэтому, не имея возможности оценить ситуацию в полном объеме, а также, не понимая ее дальнейшего развития, Силин решил ничего пока не предпринимать, потому что помнил о самом главном принципе выживания в критических ситуациях: никогда не делай того, что может потенциально ухудшить уже сложившее положение.— Ну, рассказывай, как ты нашего Толюню мусорам слил? — Все так же противно продолжало сипеть у Силина над ухом. Он максимально сконцентрировался на ощущении захватов, пытаясь уловить, когда они начнут потихоньку слабеть. Тогда при удобном случае у него мог появиться какой-то шанс вырваться.— А кто такой Толюня? — Силин знал, что начинать разговор с самой, казалось бы, подходящей фразы, что он никого не сливал — это большая ошибка. Начать оправдываться, значит частично признать свою вину. — Как это кто такой? Ты что Толюню не знаешь? — Откуда мне его знать? Мне надо со всем поездом знакомиться?— Ты смотри, какой дерзкий! А ну приведите малого, сейчас мы все выясним, но если ты горбатого лепишь, то не взыщи!Силин вдруг ощутил какое-то движение вокруг себя. Его неожиданно развернули, и он увидел перед собой трех человек. Один из них был сутулый старик, с растрепанной седой бородой, бельмом на правом глазу. Левый же глаз отличался какой-то бездонной черной глубиной. Двое мужичков, стоявших рядом со стариком, были профессионально неприметны. Именно так выглядят люди, которым по разным причинам надо, чтобы на них не обращали внимания, либо чтобы не могли описать их внешность, если уж доведется кому-то попасться на глаза. Очевидно, Силин имел дело с хорошо подготовленной и слаженной группировкой минимум из пяти человек. Вряд ли они были вооружены, но геройствовать в ситуации с неопределенным распределением сил не входило в ближайшие планы Силина.— Ну, давай, Микитка, рассказывай, что видел — внезапно заговорил старик вполне молодым и глубоким баритоном.Из-за спины Силина вышел тот мальчик, который утомил его в поезде своим пристальным взглядом. Внезапно он совершенно беззвучно начал мелко перебирать пальцами обеих рук, расположенными на уровне груди, как будто плел мелкие кружева. При этом его губы беззвучно двигались в попытке донести до слушателей весь объем информации. Трое стоявших перед Силиным мужиков настолько были поглощены пантомимой мальчика, что практически не обращали на своего пленника внимания. Время от времени старик так же жестами что-то уточнял у ребенка, хотя его движения были не такие отточенные и быстрые как у собеседника. Через несколько минут беззвучного обмена информацией старик обратился к Силину:— Короче, когда Толюню винтили, ты сидел рядом. То, что не вписался, не твоя вина, за чужих обязона по вписке нет. Но вот чего я понять не могу, куда делась пилюлькина ксива? Она у Толяна была, и он ее получил вполне по делу, кукуха у него была слабовата, протекала время от времени — Старик все время, что говорил, буквально ощупывал лицо Силина единственным здоровым глазом, пытаясь что-то разглядеть в нем.— Если ксива непаленая, так и чего страшного? Через два часа из любого околотка его отпустят без проблем, когда по базе пробьют. Меня чего здесь хватать? — Было бы так все просто, мы бы тебя не трогали. Груз у него был особый, очень нужный. Если его найдут, то присядет на шконку Талюня не по-детски, и потому интерес к тебе непраздный, а очень даже конкретный. Если ты из оборотней и отследил его, то прежде, чем прописать тебе отходной билет, ты нам все расскажешь, что знаешь, как на Толяна вышел, о ком еще разнюхал, где нам теперь шмона и щемилова опасаться. — Опять противно заскрипело над ухом у Силина.— Небось, дурь вез, малолеток травить? — как можно больше попытался иронии вложить в эту фразу Силин.— Жора, фонтан заткни! — старик осадил скрипуна. — Мы по дури не работаем. А что вез Толюня, не твое это дело. Ты уж извини, мы сейчас тебя по кармашкам прошерстим. Малой не видел, куда пилюлька делась, может ее Толюня прощелкал, а может она у тебя лежит?Старик кивнул, и Силин сразу ощутил, как чьи-то проворные пальцы побежали по его ногам, спине, животу, рукам, через несколько секунд не было такого места на его теле или одежде, которое бы не прощупали. Из обычного нагрудного кармана ловкие пальцы извлекли бумажник Силина, где лежали все нужные для него ксивы, включая расчетные карты.— Старый, больше ничего, ты знаешь, от меня не спрячешь.— Ладно, знаю. Посмотрим, что у него в лопатнике лежит. По большому счету, ничего особого в бумажнике у Силина не лежало. Памятуя о конфиденциальности своей миссии, он предусмотрительно выложил все, что хоть как-то могло выдать его реальный статус. Но посреди различного рода пластиковых ксив и электронных карт, выданных на имя Тимофея Стаднюка, была одна особая, относящаяся к спецсредствам, карта — хлопушка. Ее брали опытные нюхачи, действовавшие под прикрытием, для того чтобы в случае чего подать сигнал бедствия с точными координатами своего нахождения. Достаточно было ее активировать, а для этого требовалось всего-то взять голой рукой за особую метку на поверхности, как примерно через 30 секунд микрозаряды, расположенные в карте, взрывались с ослепительной вспышкой и громким хлопком, тут же осыпая маркерными частицами все, что находится от карты в радиусе трех-четырех метров. Одновременно происходящий со взрывом электромагнитный импульс моментально сообщал на все ближайшие станции сетевого слежения о подрыве хлопушки. В считанные секунды в ближайших околотках срабатывал сигнал тревоги, который обязывал дежурных топтунов и дуболомов мчаться к месту происшествия.Честно говоря, Силин не смог бы вспомнить хоть одного случая боевого применения хлопушки за последние лет десять. Но привычка носить ее с собой, въелась очень глубоко. И теперь он с замиранием дыхания смотрел, как узловатые пальцы кривого старика медленно вытаскивали карту за картой из бумажника, затем он ее долго осматривал, внимательно читая все надписи, и передавал одному из неприметных мужичков, стоящему справа от него, для дальнейшего изучения.— Выходит ты у нас Тимоха, морда как у скомороха — продолжая изучать внутренности бумажника, в полголоса пробубнил старик.— А вас как я могу называть? — обратился к старику Силин.— А мы с тобой знакомиться не будем. Или ты своими ногами пойдешь туда, куда шел, или окончишь здеся путь свой жалкий. По любому имена наши тебе без нужды — вновь включился скрипучий Жора, молчать которому, судя по всему, было просто невтерпеж. Но Силин ничего не успел ответить, с какой-то внутренней тоской и обреченностью он увидел, как старик достает из бумажника хлопушку. Выругавшись про себя, он заметил, что тот все-таки ее активировал. Дальше Силин уже знал, что будет происходить. План действий сложился молниеносно: стараясь сохранять спокойствие, он начал считать в обратном порядке от тридцати к нулю. Дойдя до десяти, он резко прыгнул назад, одновременно поворачиваясь через левое плечо. Оба конвоира, которые, судя по всему, так же были увлечены изучением документов Тимофея Стаднюка, не ожидали резких движений от подопечного и выпустили его без особого сопротивления. Последнее, что успел увидеть Силин — удивленный взгляд старика, который начал что-то говорить. Но ему уже было наплевать на всю эту скульптурную группу, изображавшую разные степени удивления и негодования. Силин кинулся вниз с платформы, прямо на пути и в бок — под бетонный настил платформы, которая козырьком чуть больше метра высотой нависала над землей. Юркнув под настил, он практически на четвереньках продолжил с максимальной скоростью двигаться прочь от того места, где должна была рвануть хлопушка. Как известно, в некоторых ситуациях время может уплотняться или наоборот растягиваться, точнее не само время, а наше ощущение его. Силину показалось, что пока он вырывался, прыгал с платформы и карабкался под ней, прошло уже чуть ли не полторы минуты, и он начал испытывать легкое удивление, что хлопушка все еще не взорвалась. Поэтому, когда у него за спиной вспыхнула яркая зарница, и спустя мгновение донесся резкий оглушающий звук, он испытал даже некоторое облегчение. По тому, как зазвенело в ушах, он понял, что не так уж далеко он успел отбежать от места взрыва. Блин, вернуться бы за бумажником, была первая мысль, которая мелькнула у него сразу после вспышки. Но здравый смысл, оставшийся неповрежденным от светошумового воздействия на организм, продолжил его гнать под платформой как можно дальше от эпицентра. Он знал, что неизвестные гопники, которые его досматривали, стоят, а может и лежат, в таком ошеломленном состоянии, что их можно долго еще не опасаться. А вот маркерные частицы не оседают после взрыва еще минуты три, поэтому все, кто оказываются в зоне их распыления, потом крайне легко и просто опознаются за счет особого сияния частиц в свете обыкновенных диодных лампочек. Именно поэтому Силин прыгнул под платформу, чтобы избежать этих меток, которые могли привести к провалу его миссии в первые же минуты по прибытию к месту преступления.Уже выбираясь из-под платформы через узкую тропку в зарослях кустов выше человеческого роста, Силин услышал топот и крики примерно в том месте, где сработала хлопушка. А быстро ребята примчались! Хорошо, что он не стал возвращаться за бумажником. Расстояние не позволяло ему услышать подробности, но, судя по всему, в тот момент, когда первые топтуны добежали, вся шайка-лейка еще находилась в состоянии ступора. Ну и славно, подумал Силин. Сейчас их скрутят, и минимум суток двадцать продержат в Тыкве, выясняя, почему сработала хлопушка. За двадцать суток он вполне сможет разобраться со своим заданием и благополучно свалить из этой дыры. Пользуясь наступившей вечерней темнотой, а также особенностями рельефа и зеленных насаждений, он как можно быстрей двинулся от полустанка к жилой застройке уездного центра.
Глава 3
На следующее утро после памятной рыбалки, Савва поднялся ни свет, ни заря, ибо план его действий на этот день как-то сам собой сложился в голове, и он был полон решимости претворить его в жизнь. Позавтракав остатками вчерашнего натюрморта и наскоро изобразив стакан горячего чая с лимоном, он начал собирать свои художественные принадлежности, ибо собрался ехать в уездный центр, хотя по графику дежурств на променаде его очередь наступала только через несколько дней. Успев к первому электробусу, идущему до уездного центра, он порадовался данному обстоятельству, потому как людей было меньше, чем посадочных мест, и поездку можно будет совершить в относительном комфорте. По крайней мере, никакая поселковая бабка, тянущая на уездный рынок огромные корзины всякой растительной хрени, не будет орать на него, что мольберт и ящик с красками занимает слишком много места в автобусе и ей негде разместить свои лукошки.Не прошло и часа, как электробус лихо затормозил на центральной площади уездного центра. Пассажиры с гомоном выкатились на пыльную поверхность пластоасфальта и рассредоточились по своим делам. Савва первым делом пошел домой. Это был его самый настоящий дом, именно дом, а не место жительства. Здесь он провел все свое детство, отрочество и раннюю юность. Отсюда он хотел как можно быстрей выскочить во взрослую жизнь и сюда же он потом возвращался при первой же возможности, ведомый щемящим чувством тоски по тем годам Все остальное, где потом приходилось ему по мере необходимости обитать, он уже своим домом не считал. Потому что, как он понимал, его жизнь могла вполне сложиться примерно так же и без этих квартир, комнат, углов, времянок и т.д. А вот без этого самого первого и самого ему дорого, где до сих пор жили его самые близкие и родные люди — его родители Петр Дмитриевич и Александра Михайловна... Уже в электробусе, как это обычно бывало, его накрыла волна светлых и слегка грустных воспоминаний из детства. Нежный голос матери, которая будила его по утрам: «Саввушка, пора вставать!». Ее необыкновенно мягкие и теплые руки гладили его по бокам — они вместе так делали потягуши, когда мама его нежно гладила, а он потягивался и ощущал бездну счастливого удовольствия. Потом он вскакивал и бежал на балкон, чтобы успеть с отцом сделать утреннюю зарядку, которая неизменно заканчивалась в ванной холодным обливанием. В это время на кухне уже шипел чайник, поблескивала на столе огромными желтыми глазищами яичница, и стоял невероятный аромат от свежепожаренных сырников. Это были вкусы, ароматы, ощущения его счастливого детства. Нигде он потом не смог найти таких же вкусных сырников, никогда больше ни один женский голос не смог так ему сказать: «Саввушка, пора вставать!». Это были уже совсем другие отношенияПосле того как он окончательно ушел в самостоятельную жизнь, чувство близости с этой трехкомнатной квартирой в старом пятиэтажном, когда-то элитном доме стало несколько тускнеть. Скажем прямо, родителей он видел нечасто, предпочитая личным встречам, короткие разговоры по видеосвязи, поэтому домой он заходил крайне редко, хотя в уезде бывал раз в две недели, а то и чаще. Не то чтобы между ними были плохие отношения из-за каких-то обид детства, или более позднего времени. Просто ему было тяжело смотреть, как все меньше с каждым днем родители схожи с теми светлыми образами, что сохранялись в его памяти, как все дальше они отдаляются от настоящего жизнелюбия и активности, присущих людям, полным сил, как все больше их обиход соответствовал этому гнусному слову «дожитие». Старость буквально обгладывала их, и он при каждой встрече видел новые приметы этого. Не в силах как-то противостоять таким процессам, он старался хотя бы реже с ними сталкиваться, ибо в глубине души чрезвычайно страшился того, что принято называть неизбежным.Мать, открывшая дверь, была искренне рада, хотя на лице читалось явное удивление от столь раннего визита почти что заблудшего сына.— Саввушка, ты чего так рано? Случилось чего? — Нет, ма, все в порядке, просто вот решил к вам заехать, а то давно не виделись.— Это там опять этот придурошный робот? Гони его в шею, мать! — раздался резкий голос отца из зала, где он по своему обыкновению скорей всего просматривал новости из электронных газет.— Да что ты, Петя, какой робот! Савва приехал!— Вот елки! Чуть самого Савелия Петровича взашей не выгнал! Мать, давай, приглашай дорого гостя.Зная, что отец уже почти не ходит, Савва постарался быстрей пройти прихожую и короткий коридорчик, который вел в зал и на кухню. Одновременно он услышал, как отец с трудом встает с дивана, и тяжелыми шаркающими шагами идет ему на встречу.— Ну, здравствуй, сынок. — Отец, опираясь на трость, доковылял до входа в зал, протянул Савве морщинистую руку.— И тебе не болеть — Савва ответил на рукопожатие. — А какого ты робота гнать собирался?— Представляешь, повадился к нам рекламный бот мозги полоскать, типа купите криптовалюты, чтобы старость обеспечить!— Ну а вы чего? Надеюсь, не купили?— Савва, на нашу пенсию только криптовалюту покупать! Да и на кой хрен она нам сдалась? Ну, что позавтракаешь с нами?— Спасибо, есть особо не хочу, а вот чайку бы попил.— Мать, ну чего застыла, давай, иди, ставь чайник, дорого гостя сейчас угощать будем, ну, пошли на кухню, там и поговорим.Едва преступив порог родной квартиры, Савва ощутил прилив не только воспоминаний, но и былых звуков, запахов, ощущений. Например, он тут же ощутил под ногой неровную половицу, которая была пятой от входной двери. Ему в детстве постоянно казалось, что прежние хозяева спрятали под ней огромный клад, потому и половица стала так выделяться. Но родители только смеялись над ним и категорически запрещали приносить вполне сносный пол в жертву его фантазии. Он просто погрузился в то время, в то светлое время, когда каждый день был в радость, а счастье было неотъемлемым атрибутом жизни. Уже много лет спустя он как-то вдруг осознал, что если, когда и жил полной грудью, то это происходило именно в то время. Потому что все пути, все возможности этого огромного мира были перед ним открыты. И одним из самых его любимых занятий тогда было улетать в пространства своих мечтаний, где он предавался безграничным фантазиям, навеянными прочитанными книгами: то он становился покорителем космических далей, которому выпала редкая удача найти разумные формы жизни, то он воплощался в неуязвимого борца с преступностью, наделенного сверхспособностями, или в образе гениального ученого открывал формулу всеобщего счастья И ведь по большому счету, любая из этих фантазий в принципе могла быть реализована, по крайней мере, он мог бы посвятить свою жизнь одному из этих путей. Но проблема была в том, что путей этих заманчивых и притягательных было слишком много, и выбрать что-то одно было свыше его сил. Это уже потом, погружаясь в суровую реальность бытия, он стал вдруг замечать, что количество вариаций его будущей жизни странным образом становится все меньше, что-то из былых мечтаний стало уходить в прошлое с пометкой «неисполнимо» Однажды он осознал: выбирая что-то конкретное, он в тоже время лишался других возможных вариантов. Что-то обретая, приходилось безвозвратно терять многое другое. Отсечение возможностей — такова суть жизни. И тогда он понял, что такое старость, и в чем ее настоящая жуть: из всех возможных путей, по сути, остается только один, ведущий к финалу Глубоко внутри он был убежден, что пока его родители здесь, с ним, он еще до конца не ушел из того светлого и счастливого времени, когда он чувствовал свою абсолютную защиту, когда с ним были те, кто всегда мог его понять, поддержать и в любой ситуации помочь всем чем можно. А самое главное, что он всегда может вернуться в то время, хоть как-то, хоть на пару секунд, просто переступив порог своего дома.На кухне почти все было по-старому, все на своих местах, так же ослепительно чисто, как и всегда. Родители, бывшие врачами в 5 поколении, обладали крайней нетерпимостью к любым проявлениям грязи и неряшливости, что было камнем преткновения в их взаимоотношениях с сыном, который этого качества, прямо скажем, не унаследовал. — Сынок, а, может, я тебе сырников сейчас быстро пожарю? — спросила мать, наливая чай в его кружку (кружка стала его в какие-то незапамятные времена и до сих пор блюла верность).— Не надо, я действительно не хочу есть. — Как у тебя дела? — Отец уселся за кухонным столом напротив Саввы: — Что делаешь?— Да в целом, нормально, заказы бывают, картины расходятся, на жизнь хватает.— Как здоровье? Ты диспансеризацию когда проходил?— Мам, ну какая у нас в поселке диспансеризация? У нас один фельдшер, он же акушер и ветеринар! — Ваш поселок — это да! Центр современной медицины! Мог к нам на периферию в уездную поликлинику заглянуть, все бы польза была. — Со свойственной ему иронией в разговор включился отец.— Да все нормально! Нет у меня времени по три часа в поликлинике сидеть, старых бабок в очередях слушать!— А чем это вы так серьезно заняты, позвольте поинтересоваться, что времени на собственное здоровье не хватает? — Отец при первой же возможности становился крайне язвительным, что раньше просто бесило Савву, и он быстро терял спокойствие и начинал психовать, переходя на повышенные тона в разговоре. Но это было раньше.— Батя, есть дела, заказы, подряды, личная жизнь опять же— Ну, если личная жизнь, то это все оправдывает! Тогда времени действительно ни на что не хватает.— Ладно, че ты со своей диспансеризацией пристал! Вы-то сами как?— Мы вроде ничего, все как обычно. Я еще ничего, в поликлинику иногда зовут по старой памяти проконсультировать какой-нибудь особый случай, а вот отец уже почти из дома не выходит, ноги...— Так, Зая, хватит жаловаться. Нормальные у меня ноги. Сейчас пройду курс терминального восстановления и мы еще вальс станцуем!— Чего о Люське слышно? — достаточно холодно поинтересовался Савва о старшей сестре. Она пошла по родительским стопам, стала врачом, и потому родители так часто ставили ее в пример, что, честно говоря, серьезно ослабили родственные чувства.— Да ничего, вот ждем, через неделю приедет к нам в гости, внуков привезет хотя бы на конец лета. — Ответила мать, разливая чай. — Там у нее сейчас ремонт в медицинском центре заканчивается, говорят, что ее рассматривают на главврача после ремонта, вот приходится крутиться, даже от отпуска отказалась в этом году.— Это хорошо, что ты к нам заехал сейчас, — прокашлявшись, сказал отец.— А в чем дело? — По многозначительному кашлю отца Савва понял, что его ждет какой-то серьезный, а потому не вполне приятный разговор.— Ты уже взрослый мальчик и должен понимать, что нам недолго остается, поэтому надо решить некоторые вопросы.— Батя, да прекрати ты себя раньше времени хоронить! Вы еще на свадьбе своих внуков погуляете!— Ну, твоих-то мы точно уже не дождемся. Как бы то ни было, к неизбежному надо готовиться, ибо оно неизбежно. Мы уже в том возрасте, когда время приходится ценить.— Да, сынок, ты не спорь с отцом, мы с ним долго говорили на эту тему.— На какую именно?— Понимаешь, вот так сложилась жизнь, что ничего мы не нажили кроме этой квартиры и утвари, что тут накопилась. Не в традициях рода Игнатьевых копить злато-серебро, не для того мы людей лечили. И мы очень гордимся, что вы с Людмилой в нашу породу пошли. Хоть ты и вовсе балбесом уродился и вместо настоящего дела непонятно чем промышляешь, а уже то, что не воруешь и живешь честно, нас это с матерью очень радует.— Ну, наконец-то и во мне вас что-то радует!— Так вот, — отец предпочел не реагировать на явную колкость. — По нашим временам это жилье тоже кое-чего стоит и нам с матерью не хотелось, чтобы потом вы из-за него стали бы с Людмилой судиться. Мы и так виноваты, что не смогли у вас сформировать родственные отношения, живете как чужие. Так еще не хватало, чтобы вы потом вообще разругались.— Чего нам с ней делить? Отношения у нас нормальные, просто мы с ней разные люди, в разных мирах живем. Она карьеру делает, я картины рисую.— Вот именно, она карьеру делает, и не зачем ее осуждать за это! — когда разговор касался больной темы, отец всегда начинал нервничать и повышать голос. — Она карьеру не для себя делает, а для других, чтобы людей лечить! Она талант, она таких больных на ноги ставила, что я просто не поверил, если бы сам не видел! И нечего её попрекать должностями. Я почти тридцать лет отслужил главврачом уездной больницы и мне не стыдно смотреть людям в глаза! А вот твои картины они хоть кому-то жизнь облегчили?— Причем тут мои картины? Холст — это не пластырь, его на мозоль не приклеишь. — Петр, ты чего разошелся? — Мать, когда ей надо было урезонить отца, всегда называла его полным именем, и, как правило, это вполне помогало. — Живопись, как и любое другое искусство, просто необходима для полноценной человеческой жизни! — Ладно, извини, Савелий, что-то я действительно погорячился. Но меня огорчает, что по большому счету ты все-таки живешь только для себя, ты даже семью не создал! Занимайся ты своей живописью, кто против? Но разве то, чего ты сегодня добился, — это предел твоих возможностей? У тебя никогда не возникало вопроса, а что я оставляю в этом мире после себя?— Отец, я не хочу об этом говорить. Я живу, как могу. Создавать семью только потому, что так положено, я не буду. А на счет квартиры, мне ничего не надо. Живите долго, так долго как сможете, вот и все. У Люськи трое детей, пусть себе берет, можете на нее все полностью оформить. У меня уже есть домик в поселке, мне хватает.Родители переглянулись. Как люди, суммарно прожившее вместе гораздо больше, чем врозь, они давно научились понимать друг друга без слов. В этих взглядах читалось и явное облегчение, и некоторое удивление. Все-таки они полагали, что оставляемая детям в качестве наследства недвижимость, вполне ценная вещь, чтобы чувствовать, что их родительский долг выполнен до конца, в полном объеме. Поэтому быстрый ответ Савелия даже вызвал легкую, чуть кольнувшую обиду. — Сынок, ты бы не торопился, подумай. А то сегодня такое настроение, завтра другое, не горячись. Мало ли что завтра может произойти. Пойми, нам будет гораздо легче, если мы все заранее уладим.— Хорошо, мы все уладим, только чуть позже. Я вас сейчас усажу как надо, чтобы вы мне попозировали для семейного портрета, и пока я буду делать наброски, мы все и уладим.Они перешли в зал. Где Савелий долго их усаживал на диване.— Так ты уже рисовал семейный портрет, года три назад, помнишь?— Такого я еще не рисовал.— Мать, мы же не так сильно постарели вроде?— Дорогие мои, ну вам же это будет не трудно посидеть на диванчике вместе часа полтора? — почти взмолился Савва.— Ну, если тебе это так надо— Я думаю, вам это тоже пригодится, — вполголоса пробурчал Савва, выстраивая экспозицию фона, на котором он собрался запечатлеть семейную пару.— Я только, если наш уважаемый портретист не против, возьму книжку в руки, чтобы уж совсем время зря не терять. Вздумалось мне классику перечитать, а то полное собрание сочинений стоит, а раньше все времени не было.— И что ты читаешь? — спросил Савва, устанавливая мольберт.— Моего любимого Тимофея Рогожина. Столько лет назад было написано, а как современно звучит! Настоящее произведение искусства всегда находится вне времени.— Может быть, мне он показался крайне многословным и нудным, особенно когда в школе проходили. Просто тоска какая-то. Пока от начала предложения доберешься до его конца, уже забываешь, что было в начале.— Ну, положим, я вообще не помню, чтобы ты что-то читал, хоть в школе, хоть после. А поскольку ты у нас все-таки не дурак, я уверен, что у тебя просто другой принцип восприятия. — Да, сынок, ты визуал, тебе свойственно воспринимать информацию цветными образами, красками, светом и тенью, чем больше слов, тем тяжелей тебе понимать смысл. Во времена твоего деда был даже специальный термин — клиповое мышление, это пока не ограничили интернет и всю остальную мультимедию. — Добавила мать, усаживаясь на диван рядом с супругом. — Ладно, мы это еще успеем обсудить. Теперь постарайтесь особо не менять позы— А говорить-то можно?— Это сколько угодно!Савва взял грифель и стал легким движением руки набрасывать контуры будущего портрета. — Кстати, а если бы сейчас снова стали молодыми, вы бы чем занялись?— Это типа как бы я прожил жизнь, если бы мог прожить ее во второй раз? — переспросил отец.— Нет, не так. Вот представь, ты сейчас вдруг становишься молодым, ты что делал бы?— Ну не знаю даже Я ничем кроме медицины не занимался.— То есть ты бы пошел опять работать в больницу?— Вряд ли, все-таки наука уже вперед ушла, да и место чужое не хочется занимать — Петя, ну что ты говоришь! Наш опыт, наши навыки всегда будут нужны!— Аля, да хватит, отработал я уже свое. Что мы с тобой видели в этой жизни кроме больницы? Вон дети выросли, а как, даже не заметили. И вообще, что мы сейчас вспомнить можем кроме ночных дежурств и каких-нибудь экстренных случаев?— Петя, ты хочешь сказать, что мы зря прожили жизнь?— Ну, нет, конечно, же, не зря. Я о другом: мы с тобой заслужили, понимаешь, заслужили как-то по-особенному прожить то, что осталось нам, но только что нам остается, кроме этого дивана и льготного интернета?— Папа, так вот я об этом и спрашиваю, если бы сейчас была возможность, ты бы чем занялся?— Сын, даже не знаю Я, наверно, путешествовать бы принялся! За все время кроме губернского центра нигде не был. А сейчас смотрю интернет: сколько красивейших мест есть на белом свете, а вот своими глазами уже увидеть не доведется!— Петя и все равно, мы с тобой прожили достойную жизнь!— Аля, ну кто же с этим спорит! Но скажи, разве ты бы не хотела постоять на берегу океана и полной грудью вдохнуть соленый воздух?Мать с отцом продолжили обсуждать эту тему, он особо не вслушивался, хотя старался не пропускать те моменты, когда ему полагалось что-то вставить от себя, показывая, что он участвует в общей беседе. Впрочем, попадать удавалось не особо четко, но мать с отцом в глубине души счастливые, что сын вдруг решил им уделить столько времени, старались не обращать внимания на то, что некоторые фразы он иногда вставлял невпопад. Савва уже давно перешел к пастели, и теперь вдохновенно клал разноцветные сочные штрихи на картон, собирая единство целого изображения из разнообразия мелких деталей.Первым странные метаморфозы заметил отец, когда все-таки решил заняться чтением книги, после того как неспешный семейный разговор все-таки исчерпал себя:— Мать, ты мои очки случайно не трогала? — с легким подозрением обратился он к супруге.— Петя, ты знаешь, что я всегда пользуюсь исключительно своими. А в чем дело?— Ничего в них не вижу, хоть убей, буквы расплываются! А еще вчера все блоги в них перечитал— Надо же так сильно зрение упало, тебе опять бы к окулисту сходить...— Аля, и что он мне скажет? Годы, возраст, нормальная картина для Ваших лет, капельки, поменьше читайте Я сам могу вместо этого окулиста рецепты выписывать!— Петя, да, уже годы, а что ты хотел? Возьми мои попробуй, может подойдут хотя бы на время?— Нет, в твоих еще хуже! Ну, на тебе, одна радость была — почитать что-нибудь и та накрылась!— Я тебе почитаю вслух, пока новые очки не справим.— Аля, ну вот как ты себе это представляешь? Я лучше тогда сетевое радио буду слушать!— Батя, а ты попробуй без очков почитать. — Подал свой голос из-за мольберта Савва.— Ага, вот и любимый сынок голос подал, а я-то думаю, чего я еще не услышал по случаю ухудшения зрения! Ладно, начитался на сегодня.Он взял книгу, загнул вместо закладки уголок листа, захлопнул ее и погладил рукой по корешку. Внезапно что-то напечатанное на этом корешке привлекло его внимание. Удивленно уставившись в эту точку, он буквально подзавис на какое-то время, пытаясь что-то осмыслить. Затем он распахнул книгу и начал листать ее вперед, назад, делая это все быстрее, он вдруг что-то принялся бормотать себе поднос, чем привел в немалое изумление свою супругу. Затем он бросил книгу и потянулся за планшетом со вчерашними газетами. Загрузил одну из них, нашел объявления, которые помещались внизу страницы самым мелким шрифтом, стал водить пальцем по строчкам, при этом беззвучно шевеля губами. Так прошло несколько минут, при этом удивление Александры Михайловны увеличилось на столько, что она буквально не знала, что ей делать.— Дорогая, а тебе попадались в медицинской литературе случаи самопроизвольного восстановления зрения? — Спросил отец, не отрываясь от планшета с газетой.— Наверно такие случаи есть, надо поискать, если хочешь, я запрошу по интернету подборку из областной научной библиотеки.— Ага, запроси, запроси, конечно. Интересно, а вследствие чего такое может произойти? — Ответил он несколько рассеяно, потому что по-прежнему не отрывался от планшета. Он, то подносил его почти к самым глазам, то отодвигал на максимально возможное расстояние, тестируя свое зрение.— Ну, не знаю, вероятно все зависит от первоначального диагноза, как проходило лечение, может, были ошибки на одной из стадий, иногда бывает побочное воздействие от системных препаратов, да мало ли что может быть, пойди разберись.— Алечка, какие диагнозы, какие препараты! Возрастное изменение зрения — это возрастное изменение зрения! Ты знаешь не хуже меня. А я сейчас вижу так, как будто мне лет тридцать пять не больше!— Петя, этого не может быть!— А я тебе про что! Но ведь вижу!Они удивленно замолчали, уставившись друг на друга.Вдруг заиграла тихая и нежная мелодия, мать встала и легко закружилась по комнате. Внезапно отец легко поднялся с дивана и с изящным полупоклоном обратился к ней:— Мадам, позвольте Вас ангажировать на танец!— Ах, конечно же, с превеликим удовольствием!И они медленно кружили по комнате, тщательно обходя мебель, пока мелодия не кончилась и не началась другая. Тогда они осторожно помогли друг другу усесться на диван и в немом удивлении стали внимательно осматривать окружающую обстановку и друг друга. Они чувствовали, что что-то меняется, но не могли никак понять, что именно, и как это выразить словами. Первым в себя пришел отец:— Надо же шкатулка заигралаЛет восемьдесят назад, а то и более, как только проецируемые голографические картинки стали входить в жизнь, появился очень модный сувенир: музыкальные шкатулки, над крышками которых возникали или объемные языки почти настоящего огня, или забавные фигурки, или еще что-нибудь, на что хватало фантазии у производителей. Эту шкатулку подарил еще Саввин дед по отцовской линии, когда сватался к его бабке. Потом она много лет забавляла их детей, а спустя несколько десятков лет ею заглядывался Савва, получая необъяснимое удовольствие от сочетания картинок с музыкой. Потом, когда бабушки не стало, как-то очень быстро перестала играть ее любимая шкатулка. Починить не удалось: не было нужных деталей и мастеров, которые могли бы в ней разобраться, но ни у кого не поднялась рука выбросить ее на свалку.— Петя! О чем ты? Какая шкатулка! Ты же сколько лет не то, что танцевать, ходить нормально не мог из-за артроза!— Судя по всему, артроз так же рассосался, как и близорукость. Просто невероятно. Невероятно и удивительно!— Петя! Я тебе поражаюсь! Происходит черте что, а ты спокоен?!— А что такого особенного случилось? Ты почти 10 лет отработала заведующей реанимацией, ты там ничего странного не видела? Такого, что наука объяснить не может?— Не 10 лет, а 12, пока тебя не назначили главврачом больницы Я там много чего видела, но такого — Она беспомощно посмотрела на сына и на мужа. — Надо срочно сообщить куда-нибудь может в областную больницу?— В Академию медицинских наук! Сразу! Чего мелочиться?— Петя, я же вполне серьезно говорю. В этом необходимо разобраться! Надо хотя бы начать дневник наблюдения за состоянием пациентов— И что ты будешь там фиксировать, в этом дневнике? Кто сколько раз на горшок сходили и характер стула?? У нас кроме градусника и тонометра нет ни одного прибора!— Мы же с тобой врачи, как можно оставить без исследования такое необъяснимое явление? — Вот именно, Алечка, мы с тобой врачи, а потому знаем, что к врачам ходят больные, а мы теперь чудесным образом стали практически здоровы. И как это будет выглядеть? Доктор, вы знаете, мы ничем не болеем, вылечите нас от этого?!— Но разве тебе даже не любопытно, что с нами случилось? Как это могло произойти?— Дорогая, теперь, когда случилось такое чудо, и я могу читать без очков и танцевать без костылей, что-то мне подсказывает, что разобраться в этом феномене, далеко не самое важное! Вопрос в другом, как мы сможем использовать этот невероятный и чудесный шанс.— Мамуля, и в самом деле, чудо — это то, что невозможно объяснить с точки зрения известных законов природы, а раз невозможно, так и чего время тратить? Живите полной грудью и наслаждайтесь жизнью! — До этого момента Савва не решался вклиниться в горячий спор родителей.— Вот, Аля, послушай внимательно своего сына, он хоть и не врач, а дело говорит: жизнью надо наслаждаться! Давай сегодня сгоняем на озеро, на наше место, искупнемся? Мы ведь там уже лет сто не были!— Я все равно полностью с вами согласиться не могу, просто надоело спорить. Хорошо, Петя, давай действительно поедем на озеро. Саввушка, ну ты хоть покажи, что у тебя получилось.— Я вам его дарю, если захотите, потом повесите где-нибудь.— Петруша, ты только взгляни, как здорово, он нарисовал нас помолодевшими, как будто знал, что произойдет сегодня. Отец как-то шумно выдохнул пару раз, Савва понял, что у него перехватило дыхание, и чтобы голос предательски не дрогнул, выдав его истинные чувства, он попытался с помощью дыхательной гимнастики отогнать комок от горла. Было видно, что портрет ему явно понравился.Он не стал объяснять родителям природу всех чудесных превращений и изменений, опасаясь, что на это ушло бы просто огромное количество времени, а у него на сегодня еще были дела. Но когда наступило время прощаться с родителями, отец в который раз удивил Савву своей проницательностью:— Сдается, Савва, что в сегодняшних чудесах ты как-то замешан. Нет, объяснять мне ничего сейчас не надо. Если вдруг это так, то на всякий случай, будь осторожен. Не рисуй, что попалоОтказавшись от обеда, Савва наскоро собрал принадлежности и выскочил в маленький колодцеобразный дворик, который он пересек несколькими широкими шагами, и оказался на улице. Он огляделся, и пошел в сторону парка, который начинался через метров двести.