Аркадий Петрович Лаптев Рудник Проклятых

Рудник Проклятых

По мотивам легендарной серии игр Готика

Книга первая

Пролог

Королевство Морвейн, двенадцатый год правления Родерика II Железного.

Десять лет победоносных войн, расширивших границы до Соляных пустошей, сменились чередой унизительных поражений. Орда степняков с востока, сплочённая вождём Гурраном, сминала королевские легионы один за другим. Спасти армию могла лишь магическая руда — кровавик, — что превращала обычный доспех в непробиваемую чешую, а клинок — в разящий росчерк смерти. Богатейшие залежи кровавика залегали на полуострове Гиблая Коса, омываемом Чёрным морем. Место, которое позже окрестили Котлом.

Чтобы выжать из земли максимум драгоценного минерала, Родерик II превратил полуостров в колонию строгого режима. Преступников всех мастей — от вора до убийцы — ссылали в Котёл без права на возвращение. Для абсолютной изоляции магистры ордена Багряного Пламени под руководством архимага Ксенагора возвели над колонией Пелену — чудовищный магический купол. Живой проходил сквозь него только внутрь, но любая попытка выйти наружу превращала плоть в горячий пепел.

Заклинание вышло из-под контроля. Пелена раздулась, поглотив не только шахты, но и форты охраны, рыбацкие деревни и даже передовые лагеря степняков. Сами магистры оказались заперты в своём творении. Лишённые связи с метрополией, королевские солдаты полегли под ножами заключённых. Власть в Котле захватил бывший военный преступник, известный как Барон — жестокий прагматик, установивший собственные законы. Королю по-прежнему был нужен кровавик, а Барону — оружие, пища и предметы роскоши. Сложился циничный обмен: раз в месяц у ворот Пелены у подъёмника королевские обозы опускали припасы, а обратно уходили телеги, гружённые кровавой рудой.

В этой проклятой земле не действовали ни королевские указы, ни человеческие законы. Единственным законом была сила. Единственной валютой — выживание.

Глава 1.

Побег с острова Слёз

Замок Мертвеца не зря называли Островом Слёз. Узкая скала в двух милях от побережья, омываемая свинцовыми водами Чёрного моря. Каменный мешок для тех, кого власть желала похоронить заживо. Сырые казематы, вечная плесень на стенах и крысы размером с кошку. Впрочем, крысы были не худшими сожителями. Надзиратели, набранные из отставных солдат с садистскими наклонностями, стоили друг друга.

Фома провёл здесь четыре года.

Четыре года с того дня, как бывший компаньон, торгаш Борбо, обвинил его в убийстве собственной жены и краже партии руды. Лживый донос подкрепили два лжесвидетеля и тугая мошна, перекочевавшая в карман судьи. Фоме, незнатному ремесленнику, даже не дали слова. Приговор — вечная каторга на острове Мертвеца.

В камере три на четыре шага он выживал упрямством и злостью. Злость стала топливом. Она гнала его вперёд, когда опускались руки. Она заставляла его есть тухлую баланду и сносить удары плетей. Она толкала его рыть туннель каждую ночь, когда шаги надзирателей затихали в коридоре.

Орудием служила заточенная ложка и собственные ногти. Землю и крошево известняка он прятал в соломенный тюфяк, а позже, когда тюфяк располнел до безобразия, стал незаметно рассыпать пыль в тюремном дворе.

Подкоп занял больше года.

Фома работал наощупь, в кромешной тьме, обдирая пальцы до костей. Он научился различать слои породы по звуку и запаху. Научился терпеть, когда ноготь срывался, оставляя кровавый след на камне. Научился спать урывками, чтобы никто не заметил его бодрствования по ночам.

Сегодня он, наконец, пробил последний слой.

Камень поддался с влажным хрустом, и Фома сполз в затхлую пустоту. Под камерой обнаружился старый фундамент — кладка из циклопических камней, явно старше самого замка. Такие не клали ни при Родерике, ни при его отце. Фома никогда о таком не слышал. Факел он раздобыть не мог, поэтому двигался, касаясь стен кончиками пальцев, считая шаги.

Подземелье уводило вниз, в сырой холод. Пахло не гнилью, а чем-то древним, как от раскопанной могилы. Воздух стал плотным, спёртым, с металлическим привкусом на языке.

Пальцы наткнулись на металл.

Массивное кольцо, вбитое в деревянную дверь, рассохшуюся от времени. Дверь вела не наружу — это точно. Но и возвращаться было некуда. Если его хватятся утром, вздёрнут на дыбе во дворе замка. Надзиратели любили дыбу. Она развязывала языки и дарила им развлечение.

Фома рванул кольцо. Петли заскрежетали, и дверь подалась.

За ней не было ни коридора, ни сокровищницы. Только слепящий, неестественно-зелёный свет, мгновенно поглотивший его целиком. Тело пронзил ледяной огонь — не жар, а именно холод, пробирающий до костей, до зубов, до самой сердцевины. В ушах зазвенел стеклянный перезвон, высокий и чистый, а потом — низкий, давящий гул. Фома заорал, но звук утонул в водовороте не-цвета и не-плоти.

Он падал. Сквозь холод, сквозь гул, сквозь собственную память. Перед глазами проносились обрывки прошлого: лицо жены, ещё живой; ухмылка Борбо в зале суда; серые стены камеры; морда первой крысы, которую он приручил.

А потом — резкий, болезненный укол где-то в глубине сознания. Словно раскалённая игла коснулась самого мозга и оставила там тлеющий уголёк.

Фома рухнул в темноту.

Очнулся он от того, что кто-то деловито обшаривал его штаны.

Инстинкт сработал быстрее разума. Он рванулся, откатился, вскинул руки для блока. Но тело не слушалось — мышцы были словно чужие, налитые свинцом. Перед глазами всё плыло, а в висках пульсировала острая, звенящая боль.

И странное ощущение. Будто в голове поселилось что-то инородное. Не мысль, не голос — скорее, новое чувство. Как если бы он вдруг обрёл способность ощущать магнитное поле или движение тектонических плит. Оно зудело на грани восприятия, не давая сосредоточиться.

Над ним стояли трое. Грязные, бородатые, с ржавыми ножами на поясах. Тот, что шарил, — щуплый, с бельмом на глазу — ощерился:

— Гляди, Стервятник, ожил голубчик.

Второй, коренастый, с выбитыми передними зубами, поигрывал дубиной с торчащими гвоздями. От него исходила тупая, животная угроза. Фома чувствовал её почти физически — как жар от костра.

— Где вы его взяли?

— У воды валялся, — пояснил третий, с косым шрамом через всё лицо. — Без рубахи, без сапог. Прям у ручья. Видать, из новеньких. Может, Пелена выплюнула?

— Пелена не выплёвывает, придурок. Она жрёт, — оборвал его Стервятник, видимо, старший. — Встать можешь?

Фома сел, оглядываясь. Вокруг был не замок Мертвеца и не морское побережье. Мрачный лес подёрнут зеленоватой дымкой. Деревья — искривлённые, больные, с чёрной корой, сочащейся смолой. Над головой, сколько хватал глаз, небо переливалось мертвенным сиянием — словно гигантский мыльный пузырь накрыл землю. Стоило посмотреть на него слишком долго, как боль в висках усилилась, а во рту появился металлический привкус.

Где-то далеко высились руины замка, вгрызшегося в холм. Ещё дальше — башня, объятая бледным, неестественным пламенем. Пламя не гасло, и что-то внутри Фомы болезненно дёрнулось в его сторону. Как мотылёк к свече.

В воздухе пахло гарью и сырой рудой.

— Где я? — прохрипел Фома. Голос звучал чужеродно, горло саднило от жажды.

— В Котле, дружок, — хохотнул Стервятник. — Лучшем курорте королевства. Плата за вход — всё, что при тебе. А раз ничего нет, заплатишь шкурой. Диего! — крикнул он куда-то влево. — Мы тут голыша нашли. Может, на рудник его толкнём? Барон любит свежее мясо.

Из-за деревьев вышел ещё один. В отличие от оборванной троицы, он выглядел почти прилично: кожаный дублет, крепкие сапоги, короткий меч на поясе. Седые виски и глубокие морщины выдавали человека за пятьдесят, повидавшего много дерьма. Звали его не Диего, но кличка приклеилась давно. Здесь его знали как Креста.

Фома ощутил его приближение раньше, чем увидел. Не слухом, не зрением — тем самым новым, инородным чувством. От Креста исходила аура тяжести. Опасной, но спокойной. Не враждебной.

«Контузия, — приказал себе Фома. — Ты прорыл год в темноте и провалился в старый фундамент. У тебя сотрясение мозга. Никакой магии. Просто опыт. Ты научился читать людей за четыре года в камере. Это выживание, а не колдовство».

Но объяснить самому себе, почему он вдруг понял, что у Стервятника сломано ребро, а у щуплого гниёт коренной зуб, он не мог. Запах? Микродвижения? Нет. Это шло изнутри, из того самого тлеющего уголька, что оставила в его сознании зелёная вспышка.

— Отставить, — спокойно произнёс Крест, приближаясь. — Стервятник, ты знаешь правило: новенький — собственность лагеря, пока не разберёмся. Не тронь. Хотя бы до темноты.

Стервятник сплюнул, но спорить не стал. Видно, авторитет у Креста был весомый.

— Смотри, Крест, он какой-то полоумный. Без вещей, без имени, небось. Может, его вообще Пелена родила.

Крест наклонился, разглядывая Фому. Взгляд умный, цепкий, без лишней жестокости.

— Ты кто, парень? Откуда взялся? Пелену-то как пересёк?

Фома потрогал затылок. На пальцах осталась кровь. Он помнил подземелье, дверь, зелёный свет. Но объяснить это словами не смог бы даже при всём желании.

— Меня зовут Фома. Я… из замка Мертвеца. Сбежал. Сделал подкоп. Провалился в подвал, нашёл дверь, открыл — и вот я здесь. Где «здесь»?

Крест помрачнел.

— Замок Мертвеца? Это в двухстах милях отсюда, на острове. Ты хочешь сказать, что пересёк полкоролевства и Пелену за одну ночь через старую дверь? — он хмыкнул. — Я много историй слышал, но такую… Впрочем, в Котле бывает и не такое. Магистры творили здесь такое, что порталы и пространственные дыры — лишь цветочки. Может, ты и прав.

Стервятник занервничал.

— Крест, хорош базарить. Либо мы его берём на рудник, либо пусть платит. Ты знаешь порядок.

Крест тяжело вздохнул и повернулся к бандитам.

— Валите на хрен. Я забираю его в Древний Лагерь. Будет работать у меня. Скажешь Барону — я за него поручуюсь.

Троица загомонила, но один за другим растворилась в кустарнике. Крест проводил их взглядом и протянул Фоме флягу.

— Пей. И слушай внимательно.

Фома взял флягу, и на краткий миг в голове мелькнула чужая, непрошеная мысль: «Вода. Затхлая, но безопасная. Утолит жажду, не отравит». Он отогнал её, списав на отчаяние, и начал пить. Тёплая, с привкусом тины. Но никогда ещё вода не казалась такой вкусной.

— Ты в Котле, — заговорил Крест, пока он пил. — Это тюрьма, много хуже твоего Мертвеца. Отсюда не бегут, потому что Пелена убьёт любого, кто попробует пересечь купол. Власть здесь держит Барон. Раньше он был полевым командиром, а теперь царёк в дерьмовом королевстве. У него есть рудники, а у рудников — жажда крови. Ты здоровый мужик, руки-ноги целы. Проживёшь, если примкнёшь к сильному. Я предлагаю тебе место в охране Древнего Лагеря, пока не освоишься. Дальше сам.

Фома слушал, глотая тёплую воду. В голове стучала одна мысль: он выбрался из одного ада лишь затем, чтобы упасть в другой. Но теперь у него не было кандалов и решёток. А злость, копившаяся четыре года, никуда не делась. Она стала только крепче, сплавившись с новым, странным чувством внутри.

— Что нужно делать? — спросил он хрипло. Его взгляд невольно метнулся к башне, объятой бледным пламенем. Уголёк в сознании пульсировал в такт этому пламени, и Фома понял — рано или поздно ему придётся туда пойти.

— Для начала — выжить, — ответил Крест. — Пойдём, покажу тебе Лагерь. Заодно расскажу местные легенды. Про магистров, про Пелену и про тех, кто до сих пор ищет способ убраться отсюда.

Фома поднялся. Мешковина натёрла плечи, самодельные сандалии из крысиной кожи чавкали по грязи. Он не знал, что ждёт впереди, и не верил в дружелюбие Креста. Но выбора не было. Стиснув зубы, он двинулся за седым проводником вглубь проклятого леса, туда, где над верхушками деревьев возвышалась башня, объятая бледным пламенем.

Он сбежал из каменного мешка, чтобы оказаться под колпаком. Четыре года ада обменял на вечность в Котле. Но Фома твёрдо решил: если магистры смогли возвести Пелену, значит, найдётся способ её разрушить.

А странный уголёк в сознании, оставленный зелёной вспышкой, будет тлеть до тех пор, пока не встретит того, кто сможет раздуть его в пламя.

Глава 2. Древний Лагерь

Лес кончился внезапно.

Деревья расступились, словно боялись подходить ближе, и взгляду открылась громада Древнего Лагеря. Фома ожидал увидеть что-то вроде острога или временного форта — частокол, землянки, палатки. Но перед ним возвышалась настоящая крепость, вгрызшаяся в скалистый холм.

Три кольца каменных стен, опоясанных рвами с мутной, зеленоватой водой. Над стенами — дозорные вышки с жаровнями, источающими жирный чёрный дым. В центре, на самой вершине холма, мрачной громадой нависал замок Барона — приземистый, тяжёлый, с единственной башней, увенчанной шпилем. На шпиле развевался выцветший стяг с гербом, который Фома не смог разобрать.

Но не замок приковал его взгляд. За ним, дальше, на отдельном скальном выступе, возвышалась та самая башня, которую он видел из леса. Она горела. Бледное, призрачное пламя лизало каменную кладку, не разрушая её, не оставляя копоти. Оно просто существовало — вечное, холодное, неестественное. И чем дольше Фома смотрел на него, тем сильнее пульсировал уголёк в его сознании.

— Глаза сломаешь, — бросил Крест, заметив его взгляд. — Это Башня Магов. Точнее, то, что от неё осталось после того, как архимаг Ксенагор попытался развеять Пелену изнутри. Пламя горит уже шесть лет. Не греет, не гаснет. Говорят, Ксенагор всё ещё там, внутри. Или то, во что он превратился.

— Магистры ещё живы? — спросил Фома.

— Некоторые. Те, кто не пытался снять Пелену в одиночку. Милон, например. Он теперь главный. Живёт в башне, изучает старые манускрипты, варит зелья. Барон его терпит — Милон единственный, кто умеет обрабатывать кровавик так, чтобы тот усиливал оружие и броню. Без него весь этот ад потеряет смысл.

Крест сплюнул под ноги и двинулся к воротам. Фома пошёл следом, ступая босыми ногами по утрамбованной земле. Мешковина тёрла плечи, сандалии норовили соскользнуть, а странное чувство в голове не утихало.

Ворота Древнего Лагеря называли Вратами Скверны. Их не охраняли — в Котёл и так никто не рвался. Две массивные створки из почерневшего дерева были распахнуты настежь, и оттуда, из-за первой стены, доносился гул сотен голосов. Вонь ударила в нос раньше, чем Фома переступил порог.

Запах немытых тел. Гниющих отбросов. Дыма. Мочи. И ещё чего-то сладковатого, что он сначала не распознал.

— Это гниющая плоть, — пояснил Крест, заметив его гримасу. — Принюхаешься.

Первое кольцо было адом.

Огромный двор, зажатый между внешней и средней стеной, напоминал растревоженный муравейник. Сотни людей — грязных, оборванных, истощённых — копошились в самодельных лачугах, сбитых из досок, веток и рваных тряпок. Здесь жили те, кого называли Отбросами. Нищие, должники, слабаки, не способные ни работать в шахтах, ни воровать. Те, кто проиграл в жестокой лотерее Котла.

Фома увидел женщину с младенцем на руках. Младенец не плакал — у него не было сил даже на крик. Женщина сидела у грязной лужи, протягивая руку к проходящим, но никто не смотрел в её сторону. Рядом с ней, в грязи, лежал мужчина с распухшей ногой. Из раны на голени сочился гной, и Фома заметил белые, копошащиеся точки. Черви. Мужчина был ещё жив, но глаза его уже остекленели, глядя в пустоту.

Чуть дальше, у стены, в железных кандалах висели должники. Их приковывали к каменной кладке и оставляли гнить заживо. Один из них — старик с длинной седой бородой — тихо стонал, пока мухи облепляли его лицо. Глаза старика были открыты, но в них не осталось ничего человеческого. Только боль.

Стража прохаживалась между лачугами с плетьми в руках. Кожаные бичи с вплетёнными кусками металла. Время от времени кто-то из Отбросов замешкался, слишком громко застонал или просто попался под руку — и тогда плеть со свистом опускалась на спину, раздирая грязную мешковину и оставляя кровавые полосы. Стражники смеялись. Для них это было развлечением.

Один из стражников — рыжий, с бычьей шеей и маленькими свинячьими глазками — как раз охаживал плетью молодого парня, скорчившегося в грязи. Парень кричал, пытался прикрыть голову руками, но удары сыпались один за другим.

— Не прячь деньги, мразь! — рычал рыжий. — Я знаю, что ты вчера получил с подаяния! Отдавай, или сгниёшь на стене, как те доходяги!

Парень всхлипывал, пытаясь что-то объяснить, но плеть снова взвилась в воздух. Свист. Хруст. Крик.

Фома сжал кулаки. Злость внутри вспыхнула с новой силой. Он рванулся было вперёд, но Крест схватил его за плечо мёртвой хваткой.

— Даже не думай, — тихо произнёс ветеран. — Ты ещё не в Лагере, парень. Ты — никто. Пустое место. Если сунешься к страже в Первом Кольце, тебя положат лицом в грязь и выпорют до костей. Или просто убьют. Здесь это не запрещено.

— Но он же…

— Он проиграл. Здесь выживают те, кто умеет прятать свои жалкие гроши и не попадаться под руку. Этот парень — идиот. Идиоты в Котле долго не живут. Запомни это.

Фома заставил себя отвернуться. Уголёк в сознании пульсировал, и ему казалось, что он слышит гул — низкий, угрожающий. Но он ничего не мог сделать.

Пока ничего.

Второе кольцо встретило их иначе.

Здесь уже стояли не лачуги, а крепкие, хоть и грубо сколоченные бараки. Стены были выше, стража — многочисленнее. Ворота между первым и вторым кольцом охранялись отрядом из шести человек, вооружённых короткими мечами и дубинами. Креста они знали и пропустили без слов, лишь скользнув равнодушными взглядами по Фоме.

За воротами кипела жизнь — иная, но не менее жестокая.

Здесь обитали шахтёры. Угрюмые, измождённые люди с чёрными от рудной пыли лицами. Они возвращались со смены, волоча за собой кайла, и их глаза смотрели в никуда. Руки дрожали от напряжения, спины были сгорблены, а на телах виднелись всё те же следы плетей. Шахтёры были ценнее Отбросов — их не калечили просто так, но нормы добычи были безжалостны. Не выполнил норму — получил плетей. Выполнил — живи до завтра.

Между бараками шныряли воры. Грязные, вертлявые, с быстрыми глазами и тонкими пальцами. Они не работали в шахтах — они обчищали карманы шахтёров, перепродавали краденое, играли в кости на грязных циновках. За ворами следила стража — не чтобы пресекать, а чтобы брать свою долю. В Котле воровство не было преступлением. Преступлением была глупость.

Одного такого глупца Фома увидел сразу. Молодой парень — почти мальчишка — стоял на коленях перед стражником, а тот держал его за волосы. Рядом валялся украденный кошель.

— Руку или язык? — лениво спросил стражник, не обращаясь ни к кому конкретно.

Из толпы выкрикнули: «Руку!» Кто-то заржал. Стражник пожал плечами, вытащил нож и одним движением отсёк парню мизинец. Тот взвыл, рухнул лицом в грязь, а стражник подобрал отрубленный палец и швырнул его в толпу. Воры бросились ловить — видимо, на амулеты.

Фома прошёл мимо, стиснув зубы.

Третье кольцо было крепостью внутри крепости.

Стены здесь были выше, толще, а на дозорных вышках вместо простых стражников стояли воины в кожаных дублетах, усиленных пластинами из кровавика. Их оружие не было ржавым хламом — мечи блестели, наконечники копий хищно поблёскивали в свете жаровен.

За третьей стеной жили те, кто правил Котлом. Старшие стражники, надзиратели рудников, бывшие офицеры королевской армии, примкнувшие к Барону. Здесь же находилась тюрьма — каменный мешок, куда бросали неугодных. Говорили, что оттуда не возвращаются.

Крест уверенно прошёл через ворота третьего кольца. Его знали и здесь — он носил на поясе знак старшего стражника, медную бляху с изображением скрещённых молотов. Фому пропустили, но взгляды охраны были уже не равнодушными, а оценивающими. Здесь чужаков не любили.

Замок Барона возвышался над третьим кольцом, как хищный зверь над добычей. Тяжёлые каменные стены, узкие бойницы, массивные дубовые двери с железными накладками. Над дверями висел тот самый выцветший стяг — теперь Фома разглядел герб. Серебряный дракон, пронзённый собственным хвостом. Символ вечной боли.

Крест остановился.

— Барон Разес, — произнёс он негромко. — Бывший генерал, осуждённый за военные преступления. Он устроил резню в захваченном городе, вырезал всех — от стариков до младенцев. Его приговорили к смерти, но он предложил королю сделку: будет управлять Котлом и поставлять кровавик в обмен на жизнь. Король согласился. Теперь Разес — царёк в собственной помойке. Говорят, он до сих пор коллекционирует пальцы своих врагов. У него их уже больше сотни.

Фома посмотрел на замок и почувствовал, как холодок пробежал по спине. В этом месте не было места милосердию.

— Зачем мы здесь? — спросил он.

— Ты — нет, — ответил Крест. — Ты идёшь вон туда.

Он указал на башню, объятую бледным пламенем. Она стояла на скальном выступе, отделённая от третьего кольца узким мостом. Пламя лизало камень, и в его свете башня казалась живой — дышащей, пульсирующей.

— Что там? — спросил Фома.

— Там Милон. Он решит что с тобой делать. Я вижу, как ты смотришь на башню. Как щуришься от боли. Ты чувствуешь её, верно? С тех пор, как очнулся у ручья?

Фома не ответил, но Крест всё понял.

— Это не контузия, парень. То, что ты прошёл через портал в старом фундаменте, оставило в тебе метку. Искру магии, вплетённую в Пелену. Я не маг, но я видел таких, как ты, раньше. Они либо сходили с ума, либо шли к Милону. Он знает, что с этим делать. Иди. Я пока доложу о тебе начальнику стражи. Если Милон скажет, что ты чист, получишь работу.

— А если нет?

Крест пожал плечами.

— Тогда я совру начальнику стражи. Не задерживайся. Милон не любит ждать.

Мост был узким, без перил. Под ним зияла расщелина глубиной в сотню футов. Ветер выл в скалах, норовя столкнуть в пропасть. Фома шёл, глядя только вперёд, на бледное пламя, и уголёк в его сознании разгорался всё ярче.

Дверь в башню была открыта. Тяжёлая, окованная железом, она приглашала внутрь.

Фома переступил порог.

Внутри башня была пустой. Голые каменные стены, винтовая лестница, уходящая вверх. Никакой мебели, никаких факелов. Но тьмы не было — бледное пламя, лизавшее стены снаружи, каким-то образом проникало внутрь, наполняя помещение холодным, призрачным светом.

На верхнем этаже, куда вела лестница, Фома увидел его.

Милон.

Старый маг не был похож на колдунов из сказок. Никаких мантий со звёздами, никаких посохов с навершиями. Сухой, жилистый старик с длинной седой бородой, одетый в простую тунику и кожаный фартук, испачканный химикатами. Глаза — острые, пронзительные, цвета ртути. Они смотрели на Фому с таким выражением, будто маг знал о нём всё с момента рождения.

Комната была заставлена стеллажами с манускриптами, ретортами, колбами и алхимическими приборами. В центре, на массивном каменном столе, лежали куски необработанного кровавика, источающие тусклое багровое свечение. Рядом с ними — стопка свитков и маленький, тщательно запечатанный флакон.

— Ты долго шёл, — произнёс Милон. Голос его был сухим, как шелест пергамента. — Я почувствовал тебя, как только ты пересёк Пелену. Порталы Ксенагора — редкая штука. Они не открываются случайно. Ты нашёл один и прошёл сквозь него. И выжил. Это уже интересно.

Он обошёл стол, приблизился к Фоме и впился в него взглядом. Уголёк в сознании вспыхнул болью.

— Сядь, — приказал Милон, указывая на деревянный табурет. — И рассказывай. Всё. С самого начала.

Фома сел. И рассказал. Про жену, про Борбо, про суд, про четыре года в Мертвеце, про подкоп, про старый фундамент и зелёную вспышку. Милон слушал молча, не перебивая. Когда рассказ закончился, он долго смотрел на кровавик, словно искал в нём ответы.

— Метка Руны, — произнёс он наконец. — Так мы это называем. Древний протокол, вшитый в структуру Пелены. Магистры создали её, чтобы контролировать потоки магии внутри купола, но она оказалась... своенравной. Иногда она цепляется за людей, прошедших через магические аномалии. Как ты. Она даёт возможности, но и требует плату. Без активации она сжигает разум изнутри. Ты уже чувствуешь это — головные боли, странное восприятие, вспышки интуиции. Чем дольше ты будешь откладывать, тем хуже станет. В конце концов ты сойдёшь с ума. Или умрёшь.

Он взял со стола маленький флакон.

— Это Зелье Разума. Я сварил его шесть лет назад, сразу после катастрофы. Оно активирует Метку, превращает её из проклятия в инструмент. Ты начнёшь видеть мир иначе. Цифры, характеристики, навыки. Искусственный язык, который поможет тебе взаимодействовать с магией Пелены так, как это делали магистры до катастрофы. Но предупреждаю: активация — это точка невозврата. Ты станешь частью системы. Ты сможешь расти, становиться сильнее, быстрее, умнее. Но и система будет видеть тебя. Всегда.