Арина Роз Ноты сердца

Глава 29. Пауза

Гера

Надо было так забыться… Какие там богини, какие там другие девчонки, я хотел только ее — и я ее получил. С дрожью, стонами и признанием «Твоя…» — в закутке офисного коридора, прижав к подоконнику и задрав ей юбку. Герыч, прямо вот твои семнадцать лет… Меня давно так не крыло.

Служебный роман. Пошлятина какая, господи. Но почему-то это выражение не липло к Лизе. К ней даже слово «любовница» не подходило. Какая она мне любовница? Мы ни разу о чувствах не говорили, только о делах, духах и о прежней нашей жизни, но никогда о том, что чувствуем друг к другу. Меня вдруг кольнуло неприятно прямо под ложечкой. А она вообще что-то ко мне чувствует? Может, у нее просто интерес, какой бывает у молодых девчонок к мужикам постарше? Когда папочку ищут, например, замену отцовской фигуре. Меня эти отношения отталкивали. Мне не нужна была девочка в постели, рядом со мной должна быть умная и сильная девушка, а не та, которая будет за ручку хвататься и за спину прятаться. Если надо будет, сам ее за спину спрячу.

И еще этот ее Антон. Его не было в этот вечер, и Лиза позволила себе от него вильнуть? Значит, вообще считает это возможным? Это мне не нравилось. Мужик может гулять, святое дело. Природный зов, все такое. Женщина должна быть верной, иначе как я узнаю, что дети от меня? Черт, Георгий Дмитрич, какие дети, окстись! Ты с девчонкой даже не ночь провел, просто потрахался в коридоре, а уже о детях думаешь? Но все равно осадочек остался. Только я не понимал почему. Потому что Лиза позволила заход налево или потому что я не мог забрать ее себе прямо сейчас. От меня бы она не бегала, это точно.

В общем, ночь я себе устроил веселую. Когда я вернулся к празднующим, искала меня Мариночка, оказывается, хотела пригласить на танец, все уже утихало. Лиза исчезла, я так понял, поехала домой. И я задерживаться не стал. От танца отбился, именинницу еще раз поздравил и пошел на стоянку такси. Пьяным за руль я не садился никогда. А ложась в постель, снова как почувствовал вдруг — пальцы в волосах на затылке, губы и ее саму внутри, гладкую, жаркую, тугую… Не может такого быть, что подряд так попасть… Но я попал. Черт.

***

По-моему, нам обоим было неловко, когда мы столкнулись на следующий день в приемной. Только она не была похожа на себя обычную. Как правило, из-за неловкости хочется избавиться от человека, держаться подальше. Ну, на хрен! В жизни и так негативных эмоций хватает, чтобы своими руками добавлять. Но на этот раз я чувствовал желание остаться с Лизой наедине, взять за руку, усадить рядом и поговорить. Вот откуда эта неловкость: мы разбежались как-то не по-людски. Я так не хотел. Если уж так вышло, что нас притянуло друг к другу, я хотел по-человечески. Спросить ее, что это было для нее. Рассказать, что это значило для меня. А я понял: оно значило много.

Лиза выглядела немного подавленной и тихой, но при виде меня расцвела улыбкой, и в глазах вспыхнула живость и интерес. Как будто она из холодной тени вышла на теплое солнце. Какая же девчонка красивая все-таки. Сложилось ощущение, что между нами, кроме этой неприличной, по обывательскому мнению, тайны, есть еще что-то. Какое-то отчаянное притяжение. И оно было невероятно сладким.

— Добрый день, Светлана. Лиза, и тебе. Отдохнули от вчерашнего?

Светлана рассмеялась и головой покачала:

— Георгий Дмитриевич, спасибо Вам за праздник, давно так не веселилась!

Лиза накрыла нижнюю губу верхней и чуть покраснела.

— Спасибо, да…

— Да, точно? — поинтересовался я с улыбкой. — А то ты мне нужна.

Еще как нужна! Только вслух я такого сказать не могу, увы, если не хочу тебя подставить под железные клювы наших сплетниц. Но не только поэтому. Честно говоря, у меня возникли некоторые затруднения по работе, и я хотел посоветоваться с девушкой.

— Правда? — Выражение лица у нее было странное, выжидающее, неверящее, какое-то… смутное.

— Конечно, правда! Забыла, что ты мой личный помощник? Ну вот, у меня есть дела и вопросы, рабочие и личные, идем, будешь помогать!

Я махнул рукой в сторону кабинета и первый пошел туда. Лиза оглянулась на Светлану, примолкшую в своем кресле, и поднялась тоже. Взяла со стола блокнот для записей, папку со списком звонков и вошла следом.

— Прикрой дверь, пожалуйста. И садись.

Она послушно прикрыла створку и присела на стул за краем стола, как будто подальше от моего начальственного кресла. Я усмехнулся и сел напротив, так между нами оказалась только неширокая столешница.

— Лиза… — я начал негромко и осторожно. — Мне хотелось бы поговорить о том, что вчера… было.

Лиза опустила глаза и покраснела, сейчас отчетливо и ярко. Я смотрел на нее, на ее губы, ждал, что она ответит, но мысли соскакивали на воспоминания о вкусе этих губ, о дыхании, о… черт! Стоп!

Если откровенно, я был более или менее готов к двум вариантам развития событий. Лиза могла меня послать. Просто сказать, что все это ерунда, она совсем не хотела, это все алкоголь танцы, мой напор и ее слабость. Она с женихом, скоро свадьба, все, финита, парень. Это была случайность. Или же она могла сказать, что влюблена в меня и согласиться на мое — не прозвучавшее пока — предложение продолжить встречи, а я собирался озвучить его сразу после того, как пойму, что отказа не последует. Отказ бы меня задел, не скрою. Согласие польстило бы. Но Лиза и тут оказалась не как все. Она не стала вилять и крутить хвостом, а спросила прямо:

— Георгий, для Вас это что-то значит?

— Для тебя. Давай на «ты».

Она протестующе открыла рот, но я не дал возразить:

— Хотя бы когда мы вдвоем. Идет?

Лиза кивнула.

— Хорошо. Для тебя это что-то значит? Или это так… выпил, заигрался…

Вопрос был какой-то очень взрослый. Сколько ей лет? Двадцать один? Двадцать два? А мыслит девочка уже совсем как по-настоящему взрослая, зрит в корень. Я знал, что от моего ответа зависит очень много. И если я хотел эту девчонку, то придется отвечать откровенно. Мне казалось, что ложь Лиза просечет на раз.

— Скажу честно, да. Я сам не ожидал, что меня так потянет к тебе. Но я не знаю, насколько ты вообще готова продолжить…

— Георгий… — она перебила меня очень мягко, почти бережно, протянула руку через стол и дотронулась до пальцев. — Давай сейчас пока не будем про это, ладно? У меня… сложное сейчас положение, мне надо как следует подумать.

Я наклонился вперед. Хотелось взять ее пальцы, заставить посмотреть мне в глаза, дождаться каких-то еще слов. Признания в том, что для нее вчерашнее тоже что-то значило и значило много. У меня даже дернулось что-то внутри, эта мышка не отказывает мне, но и не дает согласия. Обида точила изнутри, поэтому я только кивнул.

— Хорошо, давай мы оба как следует подумаем. У меня тоже ситуация, так сказать… непростая.

Внезапно мелькнула почти подлая мыслишка — сказать ей: «Девочка, у меня жена, любовница и еще одна супер-красотка, о которой я все еще вспоминаю иногда ночами, думаешь, тебе одной тяжело?» Но это было как-то мерзко, и я снова только кивнул.

— Я знаю, — Лиза отозвалась совсем тихо и прикусила губу, опуская голову.

Я погладил ее руку и отпустил. Хорошо, подумаем вместе, мне тоже есть над чем.

— Ладно, договорились. А теперь, к делам рабочим.

Глава 30. Еще ближе

Лиза

У меня было ощущение, что земля уходит из-под ног. В тот вечер у Антона я очень долго лежала, глядя в потолок, потом, отвернувшись от него, — в окно. Мой жених после разговора с отцом, вполне мирного, как я поняла, долгосмотрел на меня. Я куталась в большой махровый халат, хотя было не холодно, а Антон меня рассматривал, как будто видел вот такой в первый раз. Или вообще в первый раз видел.

— Ты раньше вроде не любила такие вечеринки. Сколько раз нас с тобой звали мои знакомые, ты всегда отказывалась.

Конечно, отказывалась. Приятели Антона были чванливыми снобами, которые вообще ни о чем не говорили, кроме себя любимых. Очень мне надо было торчать там с их девицами, которые своим парням во всем подражали, кажется. Я ни одной из них не знала и знакомиться не хотела. Они были ужасно скучные и ужасно одинаковые, как будто их на одной фабрике клепали.

— Я и сейчас их не люблю.

— И все же осталась, хотя могла бы и уйти. Вернулась черт знает когда и просишь меня позвонить родителям. Что-то случилось, Лиза?

Да как тебе сказать, Антон? Я трахнулась с нашим общим начальником, а так ну совсем ничего. И мне вдруг снова стало стыдно. Почему я так бравирую этим, пусть не вслух, пусть не перед Антоном, а сама перед собой? Разве мой парень такое заслужил? Нет, никогда ему не скажу. И попрошу Георгия ничего не говорить. Мне казалось, что это будет просто. Вряд ли для него это много значило… Стало неприятно, но я только вздохнула. Сама виновата, Лизка.

— Нет, что ты, все хорошо, Тоша…

— Почему домой не захотела идти?

Я пожала плечом.

— Я не домой не захотела идти, я к тебе захотела.

Дура ты, Лизка, и врать никогда не умела. Но Антон только пожал плечом в ответ.

— Ну, мы не договаривались. Я устал и спать хочу.

— Хорошо… Давай спать.

Наверное, я это заслужила. Вот такое, прохладное, совсем спокойное «я спать хочу». Он работает и устает, он имеет право отдыхать. А я не имею права мешать. Вот и все. А мои переживания — они только мои, и хорошо, что Антон ничего не знает.

***

Но мои предположения, что сказать Георгию это будет просто, оказались очень большим просчетом. Это просто было представить, пока я сидела дома, пока на работу собиралась и даже пока ехала туда. Но стоило мне столкнуться с ним взглядами, и все снова стало сложно. Почему «просто» — это когда вы невыносимо близко или очень-очень далеко? А когда между вами руку можно протянуть, все становится кошмарно запутано.

От нашего короткого разговора мне стало немного не по себе, но решимости попросить некоторой отсрочки я все-таки набралась. И выдохнула с облегчением, но и с тревогой, когда шеф перешел к вопросам рабочим, как он сказал.

— Помнишь, я рассказывал тебе о своей идее, чего я вообще хотел от своего бренда?

Я оживилась, придвигая к себе блокнот, и вот теперь и правда вздохнула с облегчением. Работа увлекала нас обоих и делала куда ближе, чем любые разговоры.

***

Георгий и правда рассказал мне о своей давней задумке, которую воплощал теперь, в самолете по пути из Парижа.

— Древность и история, корни и признание королевских домов — это прекрасно, но на этом стоит очень большое количество брендов. Я рассказывал тебе, помнишь? Есть эпатажники, их немного, но ребята настолько яркие, что поле захвачено полностью. И у нас на такое смотрят с интересом, но все-таки хотят чего-то более массового, понятного, пусть с изюминкой, но не такого, чтобы надо было задумываться о вопросах бытия, выбирая утром флакон. И тогда я решил, что модные течения — это хорошее подспорье, если одно из них переработать под нашего потребителя.

— И какое же ты выбрал?

Мне правда было ужасно интересно. Не сказать, что я прямо ой как шарю в моде и тенденциях, но что-то всегда попадается на глаза, о чем-то подружки рассказывают, что-то в лентах соцсетей прилетает.

— Хюгге.

Я удивленно подняла брови, но тут же улыбнулась.

— Ой, это то самое, что в Скандинавии?

Он рассмеялся.

— И не только в Скандинавии. Слышала, что датчане каждый, епта, год становятся самой счастливой нацией в мире?

— Это из вот такого… такой хюгге?

Георгий закивал, все еще улыбаясь.

— Из-за такого, это стиль, значит, он. Простота, экологичность, душевность, уютный минимализм, многослойность в одежде, уют в посиделках, общение с друзьями — это все хюгге.

— Я видела в журналах, это свободные такие кофты вязаные, коврики, лампы, свечки…

— Рождественские пироги, камин, кресло с пледом, какао с зефирками, да.

Мы рассмеялись уже вместе.

— И что вы хотите, духи с запахом какао?

— Почему именно какао? Хотя и какао тоже. Ты знаешь, что запах теплого хлеба расслабляет и настраивает на благодушный и веселый лад? Это запах семьи, детства, уюта — всего правильного и хорошего. Понимаешь?

— Ой, булочки с корицей… и чай с ягодами.

— Именно! Ты меня понимаешь, Лиза, с тобой очень легко, ты знаешь? Как будто ты… очень близкий мне человек.

Мне показалось, что он шутит.

***

Тогда я еще не знала, насколько вдруг… близкими мы станем. Но сейчас постаралась загнать мысли как можно глубже и дальше и включиться в работу.

— Конечно, помню. Идея уюта и спокойной жизни.

— Счастливой жизни. — Он демонстративно поднял палец, совершенно серьезно глядя мне в глаза. — Помнишь, мы говорили о новой коллекции?

— Да, Вы…

— Ты.

— Ты… хотел к Новому году линейку из четырех ароматов. И все связанные с основным направлением бренда.

— Да.

Георгий откинулся в кресле и взялся за карандаш. Писать он не собирался, но крутить что-то в пальцах, как и беззвучно барабанить ими, было у него в привычке. Я привыкла, хотя поначалу она меня немного раздражала. Впрочем, у него это выходило ненавязчиво и даже мило.

Шеф крутанул карандаш, провернув на 360 градусов. Никогда не понимала, как это выходит и в детстве очень хотела научиться.

— Новогодние профили предсказуемы. Конечно, надо делать рождественский аромат — сладости, глинтвейн, елка, праздник. На эту тему уже сделано очень-очень много духов. Ясно, что основные запахи — апельсин, корица, вино, сладкий пирог, это обязательно. Но надо привнести и что-то свое. Я вот и подумал…

Я слушала шефа и смотрела на него. Когда Георгий седлал любимого конька, он становился вдохновенным оратором. Глаза у него горели, как яркие голубые камни на солнце, движения становились то резкими и быстрыми, то по-львиному плавные и неспешные. Он был хищником и в полной мере обладал их признаками — силой и природной грацией. Ему верилось, он увлекал за собой не меня одну, судя по тому, как успешна была его брокерская контора.

Мне вряд ли было что добавить к его рассуждениям, и хотя я думала примерно то же, что и он, слушать было страшно увлекательно.

— И запах молока…

— Запах молока многие не любят, — решилась его перебить я, вспомнив вдруг, как пахло в кружке кипяченое молоко с пенкой, которым меня поили, когда я болела. С медом и содой. Фу!

Шеф пригляделся к моему лицу и, кажется, все на нем прочитал. И расхохотался.

— Ли-и-иза! Пенка с молока, да? Я же вовсе не про нее! Лактонные ноты всегда очень мягкие, нежные и успокаивающие. Если бы у духов был цвет, они были бы сливочного цвета, к ним очень подошел бы серо-бежевый, такой, цвет натуральной шерсти, знаешь? Я про то молоко, которое в кофе, про то, каким пахнет зефир и молочная ириска. Поняла? Даже перец в молоке звучит очень нежно, снимается вся острота, становится мягкой, хоть собственного запаха и не теряет, только не обжигает.

Шеф поднялся и прошелся по кабинету, остановился у окна, глядя на улицу и продолжая вертеть карандаш в руке.

— Но я никак не могу придумать, под каким слоганом ее выпускать, линейку эту… Все, что связано с Новым годом и Рождеством исключаем сразу.

Я задумалась вместе с ним. Что-то вертелось прямо на кончике языка, а я пыталась поймать эту идею. Все упиралось даже не в уют и спокойствие, даже не в счастье — лозунгов со счастьем тоже, будь здоров, хватало. Что-то крутилось про новое… цвет сезона… новый черный… Оранжевый — новый черный! Точно! Сериал же был такой, классный, кстати. Это надо было крутануть дальше, до конца, это важно. Начало придумать многие могут, довести идею до конца — вот это задачка.

— Слушайте… ой, прости… Какие цвета в этом хюгге?

— Натуральные, неяркие, неброские, природные. — Георгий посмотрел на меня с интересом. — А что?

— Ну, я подумала про цвет — это хорошо, синергия… нет, синестезия, вот! Это модно.

— Да, пожалуй…

Шеф вернулся от окна и снова сел напротив, глядя мне в лицо.

— И?

— Одно время было очень-очень модно делать на ногтях френч…

— Что?

— Ну, это вид маникюра, сам ноготь бесцветным лаком покрывают, а кончик прокрашивают белым, — он слушал, и я продолжила. — А потом в моду вошел нюд, естественный бежевый цвет, как цвет голой кожи, понимаешь?

— Да. И?

— А название сериала знаешь, не так давно его выпустили, «Оранжевый — новый черный»?

— Я его смотрел, так ты к чему клонишь?

Я пожала плечами и чуть смутилась:

— Ну… может глупо, но белый ведь естественный цвет? И уж точно нюд, беж — естественнее и уютнее некуда. Нюд — новый белый?

Шеф замер и вдруг с размаху хлопнул по столу ладонью.

— Лизка! Гений!

Глава 31. Дьявол в деталях

Антон

Чем больше злила меня Тамара, тем больше я отыгрывался на Лизке. Удобная штука. Одна взбесила — вторая получила, и мне хорошо. Тем более, что это стало так просто и легко, что я диву давался. Может, это тот самый синдром утенка? Кого первого увидел — тот и правильный. Лизка росла и из нормальных парней, взрослых рядом с собой, но не таких, как родители и тетушки ее ненормальные, видела только меня. Привыкла, стала считать, что я правильный, а все остальные — чмо. И отлично, меня все устраивало.

Из нее только надо было вытряхнуть все эти ее идеи о равноправии и прочем. Да, есть отдельные бабы, которые как мужики пашут и получают. Ну, и где их мужья? Или вообще хрен да ни хрена, никого рядом, одни племяннички, как акулы рядом кружат, или сопли детям вытирают и у плиты стоят с утра до ночи и полы намывают. Кухонные мужики. Чтоб я таким стал? Да, блядь, ни за что!

Я воспитывал ее исподволь. Поначалу, когда меня на нее батя натравил, я пытался поладить миром. Ну, объединение капиталов, обычное, в общем, дело. Зачем нам обоим жизнь портить, когда можно поладить? Только с ней ладить не получалось. Если уж жениться, я хотел такую же, как моя мать. Всегда внимательная, чуткая, старательно и тщательно ведущая дом. Готовка, стирка, уборка, всегда все так, как удобно отцу. Ее расписание было подстроено под него. Никакой поход в магазин был невозможен, пока он был дома и ему могло понадобиться что-то. Мать убегала туда в перерывах на обед, прибегала раньше бати с работы и тут же бросалась к плите. Вчерашним блюдом у нас могли быть только щи, потому что так полагалось по рецепту — настаивать, чтобы капуста стала мягче. Все остальное делалось, как модно говорить теперь, из-под ножа. Свежайшее, только что испеченное, только что пожаренное, сваренное и почищенное. Мне совершенно не нужна была никакая, на хер, творческая личность. Я сам себе творец.

Но попалась именно такая. Лизка была в детстве непоседливой и шустрой, злила меня этим ужасно, особенно когда меня усаживали за общим столом рядом, велев приглядывать. Я что, сторожем нанимался? Но спорить с родителями мы не умели, ни она, ни я. Будь я поумнее, стал бы поправлять эту девчонку под себя. Но кто ж знал…

Да, в общем, все шло неплохо, даже университет не особенно ее испортил. Да, видеться мы стали реже. Завелись какие-то ухажеры из однокурсников, но на них мне было плевать. Щенки. Лизка не любила ровесников, они ей казались глупыми, она сама говорила. Я приезжал ее встречать к концу занятий, вечерами мы ходили гулять, выбирались в кафешки и рестораны. Она сама искала билеты в театры и на выставки, я этого всего не любил. Искусство, классика, вся эта хрень. Вдохновение — господи, смех один!

Да, Лизавета стала активнее возражать, точку зрения свою отстаивать бралась, но быстро затыкалась, когда я допрашивал ее с пристрастием. Особенно тушевалась, когда я начинал ее высмеивать и отчитывать. Мне нравилось, какой тихой она становилась в такие моменты. На время. Только вот черт дернул ее папашу пристроить Лизку туда же, где я работал!

— Семен Петрович, Вам не кажется, что нам с Лизой работать вместе — не самая удачная идея?

Я попытался подкатить к Остролистову, но тот только уставился с удивлением.

— Это еще почему?

— Ну, я вообще-то думал, что смогу обеспечивать семью.

Звучало солидно и правильно. Петрович всегда рассуждал на тему правильных мужиков, которые свою половинку работой не гробят, а сами умеют деньги добывать. Но сейчас усмехнулся.

— Это само собой, Антон, само собой. Но пока у тебя бабла с гулькин нос. Вот развернешься, на ноги встанешь, и посадишь дома Елизавету. А сейчас на какого хрена тебе проблемы? Ей вредно ничем не заниматься, девки от этого дуреют. И никаких заходов налево, пока тебя нет дома, а ей нечем заняться. Будет у тебя на глазах. Приструнишь, если что.

Возразить было нечего. Прямо сейчас моей зарплаты не хватило бы на нас двоих, а если залетит? Вообще кошмар. И я только покивал с послушным видом. И разозлился на Лизку снова.

Но, правда, все оказалось не так уж плохо. Она плохо въезжала в работу, все время психовала, лажала и психовала еще больше. На работе бабы ее покусывали, новенькая же, и она домой ко мне прибегала уставшая, расстроенная, забивалась под руку и пищала, как щенок. Жаловалась, иногда даже плакала. Рассказывала, какая она несчастная, что не может уйти оттуда, папаша заругается. Я жалел, конечно, на словах. Но исподволь ей вбивал в голову, что работа женщины совсем другая. Что она должна бросить свою девчоночью дурь, стать серьезнее, вести себя прилично. И вроде получалось понемногу. Пока она не полетела с шефом в Париж.

Встречать я ее, конечно, приехал. Приличия блюсти надо было перед обеими нашими семьями. Блядь, как я потом завелся. Тварь неблагодарная!

— Что ты кричишь на меня?

— А то, что ты напросилась с ним, я знаю!

— Откуда? Тебя там не было!

— Ты думаешь, что это так трудно — все узнать?

Лизка остановилась прямо в проходе, напротив меня, голову задрала и чуть ногой не топнула.