Полная версия:
Арина Велер Верить Вере
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Высокие полки с папками и книгами. Широкий стол из тёмного дерева. Два кресла напротив, поставленные на таком расстоянии, чтобы человек не чувствовал ни давления, ни лёгкой возможности уйти. Настольная лампа с латунной ножкой. У окна узкий диван, серый плед, сложенный небрежно. В углу глухо работал очиститель воздуха.
Пахло бумагой, кофе и чем-то горьким.
Вера поднялась ему навстречу.
На вид ей было около тридцати пяти, может быть больше. Тёмные волосы собраны низко, без старательности. Лицо спокойное, с усталостью у глаз; она её не прятала и не превращала в украшение. Тёмно-синяя блузка, широкие серые брюки, тонкое кольцо на среднем пальце левой руки.
Она не улыбнулась. Только кивнула, как будто они продолжали разговор, начатый по телефону.
— Максим?
— Да.
— Вера Ланская.
Рукопожатие было коротким. Ладонь сухая, тёплая.
Он отметил это и тут же разозлился на себя.
— Садитесь. Кофе, вода?
— Воду.
Она поставила перед ним стакан, села напротив и не взяла блокнот. Смотрела не следовательски, без нажима, но очень внимательно. Заранее приготовленные фразы начали рассыпаться ещё до того, как он открыл рот.
— Павел сказал, вы занимаетесь странными личными делами.
— Павел любит считать, что всё нормальное идёт через суд, а всё странное приходит ко мне. Иногда он прав.
В её голосе не было шутки, но сам ответ чуть сбивал строгость. Максим впервые за день вдохнул глубже.
— Что вы называете личными расследованиями?
— Людей, оказавшихся не теми, кем были в чужой жизни. Поддельные биографии. Исчезновения после близости. Двойные семьи. Романтические аферы. Ложные документы. Иногда наследственные истории, иногда шантаж, иногда прошлое, прибранное подозрительно чисто.
Последние слова она сказала ровно.
Максим всё равно услышал их отдельно.
— Дела об изменах вы берёте?
— Редко.
— Почему?
— Они чаще всего простые. Переписка, гостиница, чек, такси, чужой волос в ванной. Боль большая, а устройство дела маленькое. Мне интереснее там, где фактов много, но они не складываются.
Она не старалась звучать эффектно.
Максим поставил стакан на стол.
— У меня нет доказательств.
— Это не всегда мешает начать.
— Есть только ощущение.
— Ощущение тоже может быть следом. Ненадёжным, кривым, испорченным вашим страхом, но следом. Вопрос в том, ведёт оно к фактам или к вашей боли.
Максим усмехнулся.
— Вы всё-таки психолог?
— Нет. Люди редко лгут только документами. Они лгут голосом, телом, выбором подробностей, тем, как ставят паузу. Поэтому приходится слушать всё.
Он не ответил.
Вера не стала помогать.
Она умела ждать. После такого молчания человек сам решал, что принёс сюда.
Максим достал из внутреннего кармана пиджака конверт.
Он приготовил его утром между совещаниями. Сказал себе, что собирает материалы на случай звонка. В конверте были четыре фотографии, распечатанные на плотной бумаге: экран телефона казался лёгким для этих женщин. Из-за них он перестал доверять собственным глазам.
Он положил снимки на стол.
Анна.
Лера.
Марта.
Инга.
Вера не коснулась их сразу. Сначала посмотрела на лица, потом на Максима. Только после этого взяла первую фотографию двумя пальцами, аккуратно, за самый край.
— Кто они?
В горле стало сухо.
— Женщины, с которыми я встречался.
— Когда?
— Последние три года. Не одновременно, если это важно.
— Важно всё. Но не обязательно всё сразу.
Она разложила снимки в ряд.
Женщины его прошлого лежали между ним и другой женщиной. Максим посмотрел на ряд фотографий и захотел сдвинуть их обратно в конверт, хотя ничего пошлого в комнате не было.
— Они причинили вам вред? — спросила Вера.
— Нет.
— Украли деньги?
— Нет.
— Угрожали?
— Нет.
— Исчезли?
Максим посмотрел на Ингу.
— Не совсем.
— Что значит «не совсем»?
— Я ушёл первым.
Вера кивнула. Блокнот всё ещё лежал закрытым.
— Тогда что вы хотите выяснить?
Вот теперь надо было говорить.
До этой минуты ещё можно было прятаться за адресами, биографиями, совпадениями, цифровыми следами. Теперь оставалось сказать то, с чем он сам не хотел оставаться в одной комнате.
Анна улыбалась на солнце. Лера смотрела прямо, с уверенностью, странной для случайного снимка. Марта была снята в профиль на фоне книжных полок. Инга сидела у окна в свитере с длинными рукавами и держала чашку обеими руками.
Все разные.
Все живые.
— Я хочу понять, кем они были, — сказал Максим.
— Это очень общий вопрос.
— Я знаю.
— Они лгали вам о прошлом?
— Я не знаю.
— О семейном положении?
— Не думаю.
— О работе, возрасте, имени?
— Всё совпадало.
— Тогда в чём подозрение?
Максим поднял глаза.
— В том, что всё совпадало слишком хорошо.
Вера не поморщилась. Не улыбнулась. Не посмотрела на него осторожно, как смотрят люди перед тем, как отодвинуть кресло подальше.
Она только придвинула фотографию Инги ближе к себе.
— Продолжайте.
Он выдохнул.
— У каждой была жизнь. Документы, работа, друзья, фотографии, привычки. У каждой были свои странности. Недостатки. Мелкие нестыковки. Всё как надо. Не идеальные женщины. Очень правдоподобные.
— Само по себе это ещё не ложь.
— Нет. Но иногда ложь как раз так и выживает.
Вера посмотрела на него чуть дольше.
— Вы работаете с имитациями?
Вопрос задел его врасплох.
— Почему вы спрашиваете?
— Вы не говорите «они меня обманывали». Вы говорите «правдоподобные», «совпадало», «слишком хорошо». Это язык проверки сборки. Так ищут подделку, когда грубой ошибки нет.
Максим дёрнул уголком рта, но улыбки не вышло.
— Я операционный директор представительства автомобильного концерна.
— Технологии, контроль качества, пользовательский опыт?
— В том числе.
— Тогда понятно.
— Что вам понятно?
— Почему вас пугает сама настройка.
У него напряглась грудь. Не больно, но резко. Как будто кто-то поставил палец на забытый синяк.
Настройка.
Да.
Нежность с чужим расчётом внутри.
— Вы хорошо говорите, — сказал он.
— Это редко помогает делу.
— Иногда помогает клиенту.
— Утешать вас мне нечем.
— Нет.
— Тогда расскажите не вывод. Момент.
— Какой?
— Первый. Когда вы впервые почувствовали, что одна из этих женщин на секунду перестаёт быть собой.
Максим посмотрел на фотографию Анны.
Он знал, что начнёт с неё. Не потому, что решил заранее. Всё плохое потом всегда возвращалось к самому первому месту, где оно ещё казалось глупостью.
— Это была Анна, — сказал он.
Вера открыла блокнот.
— Расскажите.
Максим закрыл глаза.
Сразу появилась кухня.
Июльский вечер. Открытое окно. Белая рубашка на её голом плече. Стеклянная миска черешни на столе. Анна сидит на полу у холодильника, потому что там, как она сказала, «прохладнее и честнее». Её босая ступня лежит у него на колене. Пальцы испачканы соком, на губе красное пятно.
Тогда черешня, открытое окно и её босая ступня у него на колене были просто летом.
— Она смеялась, — сказал он. — Громко. Над какой-то ерундой, я уже не помню. Потом начала говорить и не договорила.
— Почему?
Он открыл глаза.
Вера смотрела на него, не на блокнот.
— Не знаю. Она не задумалась, не забыла слово, не услышала что-то за окном. Просто остановилась. На секунду. Может, меньше. Потом продолжила с того же места. С той же улыбкой. Как будто ничего не было.
Вера записала несколько слов.
— Что вы почувствовали?
Максим хотел сказать: ничего.
Так было бы лучше.
— Холод, — сказал он. — В кухне было жарко. На ней была только моя рубашка, она ела черешню, смеялась. А мне стало холодно.
— Вы сказали ей?
— Нет.
— Почему?
Он усмехнулся.
— Потому что нормальные мужчины не говорят женщинам: «Ты странно продолжила фразу после паузы».
— Нормальные мужчины многое оставляют при себе. Потом приходят ко мне с фотографиями.
Это было похоже на шутку, но не до конца.
Максим впервые посмотрел на Веру не как на специалиста. Как на женщину напротив. У неё была усталая тень у правого глаза, небольшая неровность в линии брови, тонкий шрам у основания большого пальца. Он заметил всё это и почувствовал облегчение. Потом сразу стыд.
Несовершенства успокаивали его. Значит, он опять проверял.
— Вы изучаете меня? — спросила Вера.
Максим замер.
— Что?
— Вы ищете во мне ошибки. Я не возражаю. Отмечаю.
Он отвёл взгляд.
— Профессиональная привычка.
— Нет. Защитная.
На столе тихо щёлкнула лампа. Или ему показалось. Максим взял стакан воды и сделал глоток, хотя пить не хотел.
— Вы возьмётесь?
Вера не ответила сразу.
Она снова посмотрела на фотографии. Анна, Лера, Марта, Инга. Потом передвинула снимки так, чтобы между ними осталось одинаковое расстояние. Максим отметил это автоматически, и внутри снова дёрнулось.
Фотография Инги всё равно легла чуть криво.
Вера увидела его взгляд.
И не стала её поправлять.
Странно, но именно после этого он на секунду поверил, что сможет говорить дальше.
— Я возьмусь, — сказала она.
Максим выдохнул.
— Что вам нужно?
— Всё, что у вас есть. Переписки, фотографии, голосовые, даты встреч, места, где вы бывали, фамилии, номера, адреса, работа, круг общения. И отдельно — воспоминания о странных для вас моментах.
— Воспоминания ненадёжны.
— Да. Особенно когда человек боится оказаться правым.
Он поднял глаза.
— Вы думаете, я боюсь быть правым?
— Нет, Максим. Вы принесли мне материалы так, будто ждёте, что я их опровергну.
Он ничего не сказал.
Она назвала то, что он прятал даже от себя. Максим вдруг представил чужую папку: документы, старые фотографии, свидетели, чеки, адреса, случайные сообщения. Всё разложено по датам. Всё обычное. Все живые. А он испугался.
Вера закрыла блокнот.
— Начнём с Анны. Потом Лера, Марта и Инга. Но договоримся сразу: я не буду подтверждать вашу версию только потому, что вы за неё платите.
— Мне не нужно подтверждение.
— Что вам нужно?
Он посмотрел на её лицо, на руку с кольцом, на лампу, на четыре фотографии между ними.
— Мне нужно перестать проверять, — сказал он.
Вера чуть изменилась в лице. Не улыбнулась. Взгляд стал менее жёстким.
— Тогда будем искать то, чему вы сможете поверить.
Он хотел спросить, верит ли она сама хоть во что-нибудь. Не спросил.
За окном темнело. В кабинете глухо работал очиститель воздуха. На столе лежали четыре фотографии, стакан воды и закрытый блокнот Веры. Она не назвала его безумным.
Когда Максим вышел из её кабинета, дождь заканчивался.
Он сел в машину и несколько минут не заводил двигатель. Капли с крыши стекали по лобовому стеклу неровными дорожками. У подъезда кто-то хлопнул дверью, потом в окне второго этажа погас свет.
Телефон тяжело упирался в ладонь.
Последним в переписке было сообщение Инги:
«Я не понимаю, что случилось. Но ты можешь вернуться. Я не буду спрашивать сейчас».
Максим набрал ответ.
Стер.
Набрал снова.
Снова стер.
Потом открыл новый контакт.
Вера.
Имя оказалось слишком удобным для его случая. Почти грубым. Он смотрел на него и не знал, спокойнее ему стало или хуже.
Двигатель не схватил с первого раза. Максим повернул ключ ещё раз, медленнее, и услышал под капотом ровный низкий звук.
Глава 2. Анна
Вера написала ему в девять сорок две утра.
Максим запомнил время. Телефон лежал справа от ноутбука, экраном вверх, между остывшим кофе и квартальным отчётом. Отчёт он за утро открывал трижды. Дальше первой страницы так и не ушёл.
После ночного дождя солнце било от соседней башни прямо в кабинет. На столе лежали белые полосы света. В них было видно всё: кофейный след на чашке, сухую кожу у костяшек, смятую манжету рубашки.
Он не любил такое утро.
Сообщение пришло без звука. Экран коротко вспыхнул.
Вера:
Нужны материалы по Анне. Не всё сразу, только то, что вы готовы отдать сегодня. Фотографии, переписки за первый месяц, даты встреч, места, где вы бывали. И отдельно — ваш рассказ о кухне. Не выводы. Сцена. Как можно точнее.
Максим прочитал один раз. Потом перечитал.
На третий раз понял, что задержал дыхание.
«Ваш рассказ о кухне».
Она не написала «инцидент». Не дала воспоминанию служебное имя. Кухня. Просто кухня. Так было хуже и легче одновременно: там сразу появлялись жара, открытое окно, миска с черешней, Анна в его рубашке.
Он нажал на поле ответа.
Не написал.
Слева на экране висела таблица дилерской сети. Красные ячейки требовали решений. Секретарь дважды переносила звонок финансового директора. В почте мигал запрос из европейского офиса. Миллионы, поставки, сроки, региональные провалы, люди с оправданиями. Это было неприятно, но привычно. Смотришь достаточно долго — и проблема становится схемой.
С Анной схема не собиралась.
Он открыл папку в личном облаке. Не трогал её около года.
Имя было нейтральным: A.
Когда-то ему казалось взрослым не стирать фотографии женщин, с которыми всё закончилось без грязи. Не прятать, не вычищать прошлое. Теперь каждая такая папка выглядела как архив подозрений, начатый раньше, чем он сам понял, чем занимается.
Анна появилась на экране сразу.
На первом снимке она стояла на мосту и держалась обеими руками за металлические перила. Ветер бросал ей волосы на лицо, она смеялась и щурилась. За спиной дробилась река. Снимок был смазан: Максим фотографировал на ходу, а она смеялась над ним и говорила, что у него руки руководителя, не человека с камерой.
Он услышал её голос.
Самый первый: летний, звонкий, с московским «а», появлявшимся у неё после вина или усталости. Поздний голос, с трещиной внутри, пришёл уже потом.
Анна была иллюстратором.
Не детских книг, как он сначала почему-то решил. Она рисовала упаковки, открытки, небольшие журнальные развороты, вещи, мимо которых люди проходят взглядом. Травы. Руки. Птиц. Женские лица. Иногда зверей с такими грустными глазами, что ему становилось неловко. Её квартира была полна баночек, бумаги, старых кистей и засохшей гуаши; карандаши стояли в тонких стаканах.
Они познакомились на открытии маленькой выставки в галерее у Патриарших.
Максим приехал не ради искусства. Один из партнёров представлял благотворительную инициативу, связанную с городскими пространствами. Нужно было появиться, пожать руки, сказать несколько ровных слов и уехать на другой ужин, дороже и громче.
Анна стояла у стены с бокалом минеральной воды. Смотрела не на картины. На людей перед картинами.
Это ему понравилось.
— Вы тоже здесь не из-за искусства? — спросил он.
Она повернулась. Не окинула его привычным быстрым взглядом: костюм, часы, возраст, уверенность, кольца нет. Сначала будто услышала интонацию. Потом уже посмотрела в лицо.
— Я здесь как раз из-за искусства, — сказала она. — Просто искусство сегодня пришло посмотреть на себя.
Он засмеялся.
Не для вежливости.
Анна не была эффектной в привычном смысле. Светлые волосы до плеч, тонкая шея, серо-зелёные глаза, детский рот с тенью улыбки. Она не заставляла комнату оборачиваться. Рядом с ней через десять минут обнаруживаешь, что смотришь только на неё.
В ней было мало нажима.
Она светила сбоку.
Максим отправил Вере несколько фотографий, потом переписку за первый месяц. Перед этим десять минут выбирал, что можно отдавать. Это оказалось унизительно: передавать другой женщине сообщения от Анны, где они ещё флиртовали, осторожничали, выбирали слова и не знали, какие из них потом станут больными.
Он выделил файл с голосовыми.
Задержался.
Палец висел над кнопкой отправки.
Голосовые были хуже фотографий. Фотография уже остановила тело. Голос продолжает жить: в дороге, ночью, после смеха, после поцелуя, после молчания. Женщина думала, что говорит только тебе. Не будущему расследованию.
Он всё-таки отправил.
Через минуту Вера ответила:
Получила. Сегодня вечером сможете приехать? Лучше говорить об Анне не по телефону.
Максим посмотрел на календарь.
Вечер был занят.
Он отменил всё за сорок секунд.
До встречи оставалось девять часов.
Эти девять часов оказались хуже ожидания перед переговорами. На переговорах тело хотя бы занято делом: держи спину, не трогай лицо, говори медленнее, не перебивай в момент чужой лжи. Здесь тело было бесполезным. Оно помнило то, что разум пытался оформить как показания.
К пяти вечера он устал так, как устают от хрупкой тяжёлой вещи в руках.
Перед уходом секретарь заглянула в кабинет.
— Максим, вам распечатать материалы к завтрашнему совету?
— Отправьте на почту.
Она кивнула, но не ушла сразу.
— Вы сегодня без водителя?
— Да.
— Хорошо.
Она сказала это осторожно. Значит, он выглядел хуже, чем думал.
В машине включился сохранённый профиль. Сиденье отъехало назад, руль вышел ближе, в салоне зажёгся тусклый свет. На экране появилась рекомендация маршрута. Женский голос предложил объехать пробку через бульвары.
Максим отключил звук.
В машине стало тихо.
На Чистые пруды он приехал раньше назначенного времени. Десять минут сидел во дворе и смотрел на старый дом. На втором этаже горел тёплый прямоугольник окна. Он не знал, кабинет ли это Веры. Решил, что её. И тут же почувствовал раздражение к себе: он уже угадывал, где она находится. Уже ждал не только разговора.
Павел был прав.
Можно влюбиться не в женщину. В возможность быть выслушанным.
Вера открыла дверь сама.
Сегодня на ней был серый свитер с высоким воротом и чёрные брюки. Волосы распущены, заправлены за уши. Лицо без заметной косметики. Она выглядела менее официальной, чем вчера, и кабинет вокруг неё тоже казался другим: рабочей комнатой, где чужие истории задерживаются дольше положенного.
— Вы немного раньше, — сказала она.
— Могу подождать.
— Уже не нужно.
Она пропустила его внутрь.
На столе лежала папка с его материалами. Рядом распечатанные фотографии Анны, несколько листов с пометками, два стакана воды и маленький диктофон.
Максим задержал взгляд на диктофоне.
Вера проследила за его взглядом.
— Только с вашего согласия.
— Не надо.
— Хорошо.
Она убрала диктофон в ящик. Без возражений. Это движение сняло часть напряжения. Максим сел в знакомое кресло и поймал себя на том, что проверяет расстояние между ними. Такое же, как вчера? Или ближе? Смешно. Он всё равно заметил.
Вера села напротив.
— Я посмотрела материалы по Анне. Пока поверхностно. На первый взгляд биография подтверждается: образование, работа, старые проекты, налоговые следы, клиенты, аккаунты с многолетней историей. Обычная цифровая жизнь человека её профессии. Умеренно активная. Умеренно небрежная.
— То есть всё нормально.
— Я сказала: на первый взгляд.
Внутри дрогнула надежда. Он сразу возненавидел себя за это. Он пришёл не за невозможным. Или именно за ним. С каждым днём становилось труднее понять.
— Есть странности?
— Есть вещи, объяснимые по-разному. Несколько фотографий в старом аккаунте загружены пакетами, даты не совпадают с подписями. У двух заказчиков из её портфолио сайты обновлялись задним числом. Архивы неполные. У бывшей мастерской странная история аренды: помещение числилось за одной студией, люди помнят Анну неуверенно. Всё это может быть обычным хаосом фриланса. Потеряли архив, перенесли аккаунт, восстановили портфолио, забыли даты.
— Но вы бы не сказали, если бы не заметили.
Вера посмотрела спокойно.
— Я говорю, потому что вы платите за точность.
— Я плачу за правду.
— Правда редко приходит первой. Сначала приходят версии, мусор и желание клиента увидеть в них свою боль.
Он усмехнулся.
— Вы всегда так ласковы?
— Только когда человек устал и мягкость ему уже вредна.
Максим замолчал.
Вера не сгладила сказанное. Просто взяла фотографию Анны на мосту и положила между ними.
— Расскажите о ней до кухни.
— Зачем?
— Мне нужно понять, какой она была в вашей памяти до подозрения.
Анна смеялась на ветру, и у Максима заболела грудь. Не от любви. От неё осталась папка, несколько голосовых и странная неловкость в пальцах. Болело другое: он когда-то мог смотреть на женщину и не искать место сборки.
— Она была лёгкой, — сказал он.
— Лёгкой — это оценка.
— Вы просили память.
— Память точнее без красивых слов.
Он поднял глаза.
— Вы всегда поправляете людей?
— Когда они начинают писать роман вместо показаний.
Он улыбнулся коротко, против воли.
Вера увидела, но не сделала из этого события.
— Хорошо, — сказал он. — Она много говорила, но не шумела. У неё руки всё время что-то трогали: край чашки, рукав, лист бумаги, собственные волосы. Если думала, могла нарисовать на салфетке половину птицы и забыть. Ела медленно. Ненавидела холодные помидоры. В кино плакала на сценах прощения. Однажды купила на блошином рынке старую ложку. Сказала, у неё усталый изгиб.
Вера записывала выборочно. Иногда одно слово. Иногда ничего. Максим чувствовал, что она слушает не содержание. Ритм. Где он ускоряется, где останавливается, где выбирает нежную подробность вместо точной.
— Вы были влюблены?
Он ответил не сразу.
— Тогда мне казалось, что да.
— А сейчас?
— Сейчас мне кажется, я был влюблён в состояние рядом с ней. Там не нужно было защищаться.
— Это похоже на любовь.
— Вы так думаете?
— Люди часто называют любовью место, где им наконец не больно.
Максим посмотрел внимательнее.
Ему не нравилось, когда Вера говорила такие вещи. Она произносила их спокойно, без желания понравиться. В эти секунды он забывал, что сидит напротив женщины, которой платит. Это было опаснее расследования.
— Мы встречались три месяца, — сказал он, отводя взгляд. — Может быть, чуть меньше. Сначала всё было обычно.
— Обычно для вас?
— Для людей.
— Люди редко знают своё обычное, пока оно не заканчивается.
Он выдохнул, но продолжил.
Анна сначала действительно была обычной, если этим словом можно назвать короткое время, когда двое взрослых делают вид, что ничего важного не происходит, хотя уже меняют маршруты, расписание сна и лицо при виде имени на экране.
Она присылала ему утром фотографии света на стене.
Он отправлял ей снимки машин из закрытого шоурума, обрезая кадр без логотипов. Она отвечала не восторгом. У этой фары лицо человека, слишком долго терпевшего. Салон красивый, только запаха дерева нет. Почему дорогие вещи боятся быть смешными?
Ему нравилось, что она не пытается говорить его языком.
Нравилось, что не расспрашивает о должности дольше необходимого. Нравилось, что не просит дорогих ресторанов. Однажды он сам отвёз её в такой. Анна весь вечер смущённо разглядывала тяжёлые приборы, а потом призналась, что ей стыдно за рыбу: подали её с видом жертвы ради архитектурной премии.
Он тогда смеялся.
Рядом с ней он вообще чаще смеялся.
— Когда у вас впервые была близость? — спросила Вера.
Вопрос прозвучал ровно.
Комната всё равно изменилась.
Максим взял стакан воды и не выпил.
— Это обязательно?
— Нет. Но вы сами сказали: ваши подозрения связаны не только с фактами. Ещё с тем, как они касались вас. Можно оставить тело за дверью, но тогда часть следов останется там же.
Он посмотрел на её руки.
Они лежали на блокноте спокойно. Не обещали, не отвлекали. От этого вопрос о теле стал ещё телеснее.
— После третьей встречи, — сказал он. — У неё дома.
— Как это было?
Он усмехнулся.
— Вы правда хотите, чтобы я описывал секс с другой женщиной?
Вера поставила стакан чуть дальше от края стола.
— Я хочу понять, что тогда показалось вам живым. Или пугающе точным.
Он замолчал.
За окном прошла машина, свет фар скользнул по потолку и исчез. В кабинете было тепло. Максим почувствовал ту же неловкость, что утром, когда отправлял Вере голосовые. Чужая близость, вынутая из своего времени, делалась непристойной не от откровенности. Она больше не могла себя защитить.
— Тогда ничего не показалось странным, — сказал он. — Наоборот.
— Что?
— Она была неловкой. Не неопытной. Просто в начале немного боялась, хотя хотела. У неё дрожали пальцы, когда она расстёгивала мои часы. Я помню часы. Не платье, не бельё. Она не могла справиться с застёжкой, раздражалась и смеялась мне в шею. Это было…
