Арина Велер Верить Вере

— Не делай меня нежной.

— Почему?

— Я потом не знаю, куда это деть.

В нём что-то сдалось. Не желание. Оно было давно. Не осторожность. Её с Лерой почти не оставалось.

Плечи расслабились, он выдохнул.

В тот вечер он поверил ей второй раз. Глубже первого. Перед ним была женщина, умеющая лишать его контроля, но сейчас она сама не справлялась с тем, что поднималось внутри.

Они были близки долго.

Не спеша и всё равно жадно. То в тишине, то с короткими словами, нужными только рядом с дыханием. Лера оставалась смелой; усталость делала эту смелость тише, доверие — заметнее. Иногда она направляла его руку. Иногда отстранялась, чтобы посмотреть ему в лицо. Иногда прижимала крепче, как человек, боящийся, что он снова станет наблюдателем вместо мужчины.

— Не уходи в свои мысли, — прошептала она.

Он замер.

— Я здесь.

— Не совсем.

— Лера.

— Я чувствую.

Тогда эти слова показались ему чудом.

Она чувствует. Не угадывает. Не считает. Чувствует, когда он отдаляется внутри, ещё до того, как тело успевает выдать уход. С Анной его спасало право быть несобранным. С Лерой — возможность быть пойманным на бегстве.

Он не понимал, что именно это потом станет невыносимым.

После они лежали на полу, укрывшись его халатом и пледом. Лера положила голову ему на живот. Волосы рассыпались по коже. Пальцы лениво двигались по его запястью, вокруг часов, которые он так и не снял. В квартире было тихо. На кухне остывал чайник. За стеной шумела вода.

— Ты умеешь быть тёплым, когда не стараешься быть правильным, — сказала Лера.

— Это комплимент?

— Медицинское заключение.

— Тогда поставь печать.

Она приподнялась, поцеловала его в грудь и снова легла.

Потом спросила:

— Почему ты иногда смотришь так, как будто ждёшь подвоха?

Вопрос не был новым. Анна спрашивала иначе, но о том же. Инга потом спросит иначе. Вера теперь спрашивала почти без вопроса. Женщины, подходившие близко, рано или поздно замечали этот взгляд.

Значит, дело могло быть в нём.

— Профессиональное, — сказал он.

Лера фыркнула.

— Ненавижу это слово. Им люди прикрывают все свои уродства, если получают за них деньги.

— Спасибо.

— Пожалуйста. Я тоже так делаю.

Он провёл пальцами по её волосам.

— Ты чем прикрываешься?

— Телом.

Она сказала и замолчала. Впервые за вечер — по-настоящему.

Максим почувствовал за этой фразой место, куда она не хотела пускать. Он не спросил. Редкое милосердие с его стороны: не трогать шов только потому, что заметил.

Лера тоже это почувствовала.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— За что?

— Что не полез.

— Я могу быть воспитанным.

— Нет. Ты можешь быть бережным. Это хуже.

— Почему?

Она повернула голову, посмотрела снизу вверх.

— К бережности привыкают.

Фраза вошла глубоко.

Тогда он не испугался. Только накрыл её руку своей и подумал, что Лера умеет быть честной, когда устаёт от собственной яркости.

Он не знал, что однажды будет проверять даже эту честность.

Не знал, что мокрые волосы, хлебные крошки, злость на чужую бездарность, красная нитка и просьба «не делай меня нежной» станут материалами дела.

Позже он будет раскладывать этот вечер по деталям: мокрые волосы, хлебные крошки, халат на полу, нитка у неё на запястье.

Максим оторвался от воспоминания под утро.

Документ перед ним занимал десять страниц. Он не помнил, как написал столько. Некоторые фразы вышли слишком подробными. Некоторые — осторожными, как будто он всё ещё защищал Леру от Веры, хотя сам принёс её в расследование.

Он перечитал последние строки и понял: о страхе мало. Только о том, почему верил.

Может, так и нужно было.