Ариана Бёрнелл DJAGER

***

Я стоял у панели управления, скрестив руки на груди, и смотрел, как она входит в воду.

Она была голой. Всего пару секунд — от края ширмы до резервуара, — но я успел рассмотреть всё. Бледная кожа, тонкая талия, округлые бедра и грудь, отяжелевшая и напрягшаяся от сквозняка еще до контакта со стужей. Каштановые волосы рассыпались по лопаткам, движущимся под тонкой кожей. Эмма не прикрывалась. Не прятала взгляд. Смотрела прямо перед собой, сжав губы с тем упрямым, ненавистным и безумно желанным выражением, от которого у меня темнело в глазах.

Кулаки сжались так, что затрещали суставы.

Вода сомкнулась над ее телом, скрывая то, что я не имел права видеть. То, что сводило с ума по ночам, когда я замирал под ее дверью, вылавливая из тишины звук ее дыхания.

Я презирал себя за эту слабость. Ненавидел ее за способность пробивать мою броню. За то, что не мог перестать вожделеть ее — даже когда она плевала мне в лицо, даже когда я прижимал лезвие к ее горлу. Особенно тогда. Я хотел ее не как командир или надзиратель — как зверь, теряющий контроль. Как мужчина, готовый взять ее прямо там, на матах, не спрашивая согласия и не думая о последствиях.

Я хотел ее. А она замерзала у меня на глазах.

Показатели на мониторе ползли вниз: 25 °C. 20 °C. 15 °C.

Эмму била мелкая крупная дрожь. Зубы выбивали дробь, а руки, еще недавно сжимавшие клинок, беспомощно повисли вдоль туловища. Ногти синели.

Внутри всё орало: вытащи ее. Сгреби в охапку, унеси в свою комнату, запри и не подпускай никого на выстрел. Но я стоял со сжатыми кулаками и молча фиксировал ее агонию. Повинуясь протоколу. Выполняя приказ.

10 °C. 8 °C. 6 °C.

Судороги прекратились. Это пугало сильнее всего: прекращение дрожи означало, что организм сдался и больше не сопротивляется гибели.

Бети шагнула к ней. Они сцепили пальцы, растирая друг другу онемевшие ладони. Я видел, как Эмма смотрит на подругу. В ее взгляде светилось то, чего я был лишен напрочь: живое доверие, человечность, тепло.

А я оставался за стеклом — истуканом с каменной рожей и руками в карманах.

И тут один из парней сорвался.

Он рванулся через борт — мокрый, скользкий, ослепший от ужаса. С глухим ударом рухнул на кафель, на мгновение замер от боли, а затем пополз к выходу, оставляя на стенах кроваво-водянистые отпечатки пальцев.

Охранники у дверей вскинули стволы, пальцы легли на спусковые крючки. Я мог отдать приказ отставить. Выбить оружие. Устроить бунт, который стоил бы мне головы.

Вместо этого я выхватил пистолет первым.

Охрана замешкалась, а я уже не фиксировал ничего, кроме бледной спины беглеца. Лопатки ходили ходуном, ребра проступали сквозь кожу. Ему оставались считанные метры до двери. Несколько секунд до иллюзии свободы.

Три сухих хлопка.

Первая пуля пробила спину у лопатки — парень дёрнулся, но продолжил ползти. Вторая вошла в поясницу, сложив его пополам, словно сломанную куклу. Третья — в затылок, когда он рухнул лицом вниз. Чтобы прекратить мучения.

Он замер. Мозг уже умер, но пальцы еще секунду скребли плитку. На белом кафеле растекалась алая, чужеродная лужа.

Я опустил ствол. Пальцы даже не дрогнули.

Мой взгляд вернулся к Эмме. Она смотрела прямо на меня. Без страха и без ненависти. В ее расширившихся зрачках застыло кое-что похуже: абсолютное разочарование. Точное знание. В эту секунду она увидела меня настоящего — не спасителя из огня и не наставника, а хладнокровного палача.

Она медленно перевела взгляд на пол. Словно смотреть на меня причиняло физическую боль. И больше не подняла глаз.

Я стоял со сжатым в ладони пистолетом и понимал: только что я окончательно уничтожил нечто невидимое. Ее веру. Надуманную надежду. Тот глупый, крошечный шанс, что я могу отличаться от остальных монстров этого места. Больше она никогда не посмотрит на меня так, как смотрела на Бети. И я это заслужил.

— Температура тела — 32 °C, — объявил динамик. — Критическая гипотермия.

На мониторе ползли цифры: 31,5 °C... 31 °C... 30,5 °C.

— Потеря сознания через тридцать секунд, — констатировала Фрида.

Тело Эммы обмякло. Бети трясла ее за плечи, что-то отчаянно крича, но та уже не реагировала.

Я швырнул пистолет на пол. Тяжелый металл с грохотом ударился о плиты. Не замечая ничего вокруг, я рванулся к резервуару, сбивая с ног попавшегося под руку ассистента. В ушах гулел лишь собственный пульс.

Ледяная вода ударила по груди молотом, но я даже не поморщился. Выхватив ее обмякшее тело из резервуара, я прижал Эмму к себе. Слишком легкая. Невесомая кукла. Голова безвольно откинулась, мокрые волосы залепили мне лицо, руки плетьми повисли вдоль боков. Она не дышала.

— Второй резервуар! — рявкнул я на застывший персонал. — Вытащить всех! Эксперимент окончен!

«Ее подругу тоже, — пронеслось в голове. — Иначе Эмма не простит».

Кто-то попытался возразить, забормотал про протоколы и показатели. Я просто обернулся. Одного моего взгляда хватило, чтобы ученые осекли. Пусть боятся. Пусть знают: если она умрет, я сожгу эту лабораторию вместе с ними.

— Достать всех, — повторил я, отчеканивая каждое слово. — Немедленно.

Держа ее на руках, я шагнул от резервуара. Вода стекала с ее тела, смешиваясь с алой лужей убитого мной беглеца. Я перешагнул через труп, не глядя под ноги.

Санитар суетливо подал полотенце. Я выхватил его, обернул плечи Эммы и прижал ее крепче, ощущая, как смертельный холод пробивает мою рубашку.

— Куда ты ее тащишь?! — взвизгнула Фрида, крутя обесцвеченную прядку.

— В мою комнату, — отрезал я, не оборачиваясь. — Никого не пускать.

Я шел по коридору, не чувствуя ног от липкого страха. Она казалась настолько хрупкой, что я боялся переломать ее кости или упустить. На бледном лице застыли синеватые губы и мокрые ресницы. Мертвенно-красивая.

Ворвавшись в комнату, я ногой захлопнул дверь и опустил Эмму на койку. Вода капала с ее волос на простыни. Голая, беспомощная, застрявшая на грани жизни и небытия.

Я смотрел только на ее лицо. На смыкающиеся ресницы, на бледные щеки. Не позволял себе опускать взгляд ниже — не сейчас, когда она едва дышала.

Скинув одеяло, я завернул ее, как ребенка, оставив снаружи только лицо. Сверху набросил тяжелые волчьи шкуры. Она не шевелилась. Ледяной лоб, каменные ступни. Шкуры не помогали — холод выедал ее изнутри.

Рубашка полетела на пол вместе с вырванными пуговицами. Брюки скользнули вниз. Откинув край шкур, я лег рядом и притянул ее к себе.

В моих руках она казалась крошечной. Голова уткнулась мне в грудь, тонкие ребра проступали под пальцами. Я боялся сжать ее слишком сильно.

Я не смотрел — я чувствовал. Как под моими ладонями постепенно отогревается ее спина и плечи. Как белизна кожи сменяется робким розовым оттенком. Но физиология берет свое: ее обмякшая грудь прижималась к моему торсу, и это выжигало разум, разрывая между жестоким вожделением и диким желанием ее спасти. Я заставлял себя заглушать эти мысли, сосредоточившись на ее рваном дыхании и стуке сердца.

Я гладил ее плечи, не позволяя себе думать ни о чем, кроме главного: она дышит. Она жива.

Синева на ее губах постепенно уступала место естественному цвету. Пульс выравнивался. Она оттаивала в моих руках, впитывая тепло с каждым вдохом.

Я закрыл глаза, впервые за эти сутки глубоко выдохнув.

Жива.

Эмма спала — глубоко, тяжело, погрузившись в защитное беспамятство. Я бережно убирал липкие мокрые пряди с ее лица, заправляя их за ухо. Каждое ее движение отзывалось во мне глухой победой.

Я лежал без сна, глядя на ее нежные черты. Она спала на моей койке, прижатая к моему телу, и я с ужасом ждал ее пробуждения.

Возненавидит еще сильнее за убитого беглеца? За то, что я молча наблюдал за ее пыткой? За то, что держал ее сейчас обнаженной и сходил с ума от ее запаха — смеси ледяной воды, антисептика и ее собственной шелковистой кожи?

Чувствуя тесный контакт ее тела, я сжимал зубы до хруста. Я хотел ее до дрожи в пальцах. Хотел провести ладонями ниже по спине, прижаться губами к ключицам, заставить её осознать, что она принадлежит мне. Но я не сделал этого.

Я заставлял себя вспоминать застывшую пустоту в ее глазах после выстрелов. Напоминал себе, что для нее я — чудовище, не имеющее права на сострадание.

Вдруг Эмма прерывисто вздохнула во сне и повернулась, уткнувшись носом в мою шею. Ее рука скользнула по моей груди, бессознательно ища опору.

Что-то во мне окончательно рухнуло.

Осторожно, почти не касаясь кожи, я прикоснулся губами к ее виску, затем к линии челюсти.

— Прости меня, Эмма… — едва слышно прошептал я в темноту. — Прости за всё.

Она не ответила. Но когда она проснется, я повторю это. Пусть бьет, пусть ненавидит. Я всё равно не отпущу.

Я заснул, уткнувшись лицом в ее волосы, пахнувшие холодом и водой. И точно знал одно: я не отдам ее никому. Даже если это решение убьет нас обоих.

***

Я очнулся оттого, что она перестала дрожать.

Сначала сознание не зафиксировало перемену — просто дошло ощущение: её тело под моими пальцами перестало биться в ознобе, стало ровно-горячим, неподвижным. Слишком неподвижным. Я приоткрыл веки. Свет из окна падал прямо на её лицо — спокойное, почти умиротворенное. Ресницы не трепетали, губы приобрели здоровый розовый оттенок, на щеках проступил слабый румянц. Выглядела так, будто вся эта лихорадка и ледяной ужас были дурным сном.

Я не шелохнулся. Лежал, прислушиваясь к тому, как мерно вздымается её грудь о мою кожу, как гулко отбивает ритм её сердце. Живая. Моя.

Мне отчаянно не хотелось, чтобы этот момент обрывался. Я знал: стоить ей открыть глаза — и она немедленно оттолкнет меня, выстроит стену, превратит хрупкое тепло обратно в ледяной забор. И я останусь один.

Она пошевелилась. Ресницы дрогнули, дыхание сорвалось, а мускулы под кожей напряглись. Эмма приходила в себя. Я тут же зажмурился, притворяясь спящим, абсолютно не представляя, что сказать и как смотреть ей в глаза после всего рухнувшего между нами.

Она не отстранилась.

Я чувствовал её дезориентацию, кожей ловил её тяжелый, растерянный взгляд, изучавший моё лицо. Долго. Неподвижно.

Затем она резко откинулась назад, зарываясь в шкуры с головой. Тело снова забилось мелкой, противной дрожью — стужа никак не желала отпускать её кости. Но она дышала. Она была здесь.

— Не шуми, — хрипло бросила она, и сквозь проступающую слабость прорезалась та самая фирменная, колючая язвительность. — Я хочу поспать.

Я молчал, выжидая.

— А ещё лучше подумай, как меня согреть.

Я разомкнул веки.

— Командуешь мной, Эмма? — выдохнул я низко, не пытаясь прятать хрипоту сна и то темное, тягучее напряжение, которое заменяло нам воздух с самого первого дня.

— Язвишь — значит, пришла в себя. Холодно — обними меня. И прижми ступни к моей голени.

Она окаменела. Я чувствовал, как у неё перехватило дыхание, как натягиваются жилы под тонкой кожей. Она молчала.

Я не торопил. Ладонь уверенно лежала на её плече поверх ткани, ощущая остаточный лед.

— Я не… — сорвалось с её губ.

Я ждал, давая ей прочувствовать выбор.

— Выбирай сама, — оборвал я. — Замерзать дальше или согреться.

Тишина висела между нами гирями. Я чувствовал, как внутри неё идет война: между ненавистью ко мне, гордостью и предательским телесным откликом на тепло.

— Я не просила тебя спасать меня, — прошептал её дрожащий голос.

— Знаю. Но я всё равно это сделал.

Она зажмурилась. Сделала глубокий, надрывный вдох — и решилась.

Откинув одеяло, она содрогнулась от удара прохладного воздуха, но развернулась ко мне лицом. В её серых глазах плескался такой коктейль из вызова, злости и чистого смущения, от которого внутри всё переворачивалось.

— Не смотри на меня, — зло и глухо бросила она. — Просто… делай, что сказал.

Я не ответил. Ладонь соскользнула на поясницу, притягивая её ближе, пока между нами не осталось зазора. Она уткнулась лицом в мою грудь, и её сердце заколотилось птицей.

— Ноги, — напомнил я хрипло.

Она уперлась ледяными ступнями в мою голень. Я вздрогнул от резкого холода, но сомкнул руки на её спине намертво.

— Лучше?

Ответа не последовало. Я чувствовал, как под моими пальцами начинает оживать онемевшая спина. И тут в мыслях кольнуло: её левая рука. Кисть всё еще оставалась ледяной, но я почему-то отложил это на потом, сосредоточившись на сплошном массиве её тела, на её дыхании, на собственных эгоистичных желаниях.

— Спи, — проворчал я.

Она прерывисто вздохнула, притискиваясь еще плотнее.

— Ты… — едва слышно выдохнула она, и я замер, перестав дышать. — …не такой, как я думала.

Эти несколько слов ударили сильнее любой пощёчины. Стена, которую я выстраивал годами жестокости и жесткого контроля, треснула пополам.

— Эмма… — попытался выговорить я, но она оборвала меня:

— Молчи. Просто… останься.

В этой тихой фразе крылось больше капитуляции, чем во всех её бунтах. Хрупкое, выстраданное, едва забрезжившее доверие.

Я прижал её к себе крепче, зарываясь лицом в каштановые пряди.

— Останусь, — пообещал я едва слышно. — Обещаю.

Она больше не проронила ни слова. Дыхание выровнялось, переходя в глубокий сон. Я лежал в темноте, слушал стук её сердца рядом с моим и, впервые за долгие годы кромешной тьмы, позволил себе поверить в надежду.

***

Я не спал.

Лежал, прижимая её к себе, вслушиваясь в то, как постепенно выравнивается дыхание, как расслабляются сведенные холодом мышцы, как она погружается в спасительное забытье. Она устала. Она выжила. Она находилась здесь, в моих руках, и в те секунды это казалось единственной абсолютной истиной.

Шли минуты. Часы. Я смотрел в темный потолок, ловя каждый удар её сердца о мою грудь, прекрасно понимая неизбежность финала. Проснется — и всё рухнет обратно: ледяная стена, стальной оскал ненависти, её презрение к моим рукам. Но пока она спала — безмятежная, доверчиво жмшаяся к моему телу, — я малодушно позволял себе упиваться иллюзией. Верить, что она моя. Что я не чудовище.

Пока пальцы не обожгло ледяным осознанием.

Тело её пыхало жаром, но левая рука… Она оставалась холодной. Ледяной. Мертвенно-ледяной.

Затаив дыхание, я аккуратно высвободился, стараясь не потревожить сон, и сел на край матраса. Бледный рассветный свет выхватил её лицо. А затем мой взгляд упал на её кисть, брошенную поверх ткани.

Я замер.

Фаланги были черными. Не синюшными — обугленно-черными, сморщенными, высохшими, как у мумии. Две фаланги на указательном, среднем и безымянном.

Я мгновенно вспомнил всё. Как вытаскивал её из резервуара, как тащил по коридору, как массировал спину, плечи, бедра.

Я не растирал ей руки. Я даже не вспомнил про них.

Вся моя концентрация ушла на то, чтобы вернуть к жизни её корпус, на удушающее желание вдыхать её запах, на скольжение её кожи под моими ладонями. Я думал о чём угодно, только не о конечностях. И теперь её пальцы превратились в некроз.

Я коснулся фаланг — они не гнулись. Затвердели, как камень. Я знал медицинский приговор наизусть.

Внутри что-то надломилось с сухим, мерзким хрустом. Мне хотелось взвыть, пробить кулаком эту проклятую каменную кладку, растолкать её и проорать правду: это моя вина. Я не согрел. Я думал о другом.

Но я не издал ни звука. Я просто сидел в тишине, сжимая её мертвые пальцы, и смотрел на её безмятежное лицо. Она еще не знала, что кусок её жизни отнят навсегда. И что в этой утрате виновен я.

Завернув её в шерсть, я подхватил бесчувственное тело на руки. Она оказалась пугающе легкой. Голова безвольно качнулась назад, пряди рассыпались по моему плечу. Я нёс её по пустым коридорам лазарета, не чувствуя пола под ногами, оглушенный грохотом собственного пульса.

В медицинском отсеке дежурила Фрида. Она бегло осмотрела руку, потрогала обугленную кожу и медленно покачала головой.

— Обморожение третьей-четвертой степени, — сухо констатировала она. — Ткани погибли окончательно. Потребуется ампутация. Подождем пару дней, пока спадет отек, чтобы определить границы резекции.

— Как это произошло? — выдавил я из себя чужим, стеклянным голосом.

Фрида подняла на меня единственный глаз, полный тяжелой, уставшей издевкой.

— Неправильное согревание. Ты вернул к жизни корпус, но проигнорировал периферию. Кровь не пробила сосуды, начался некроз. Если бы ты не поддавался примитивным инстинктам и следовал стандартным протоколам, как с остальными подопытными… её соседка, к примеру, в полном порядке.

— Она скоро очнется? — глухо перебил я.

— Да. И тебе настоятельно рекомендуется исчезнуть до того, как она откроет глаза.

Я кивнул. Бросил последний взгляд на Эмму — спокойную, ничего не подозревающую. Я физически не мог оставаться здесь. Не мог встретить ее взгляд, когда она увидит свои изувеченные пальцы. Не мог вынести ненависти, которую она обрушит на меня. И главное — я знал, что она будет абсолютно права.

Коридор встретил меня гулким эхо. Я шел, куда глаза глядят, пока подступившая к горлу вина не начала душить меня изнутри.

Не выдержав, я со всего размаху впечатал кулак в каменную стену. Кости хрустнули, кожа лопнула, вспыхнула резкая боль, но я лишь ударил снова. И снова. Пока на серых блоках не остались мазки моей крови, а правая кисть не онемела полностью.

«Чувствует ли она сейчас ту же боль в своей мертвой руке? — пронеслось в голове. — Нет. Моя срастется. А ее пальцы уже не вернуть».

Уперевшись лбом в холодный камень, я задохнулся от собственной ничтожности. Сбежать? Спрятаться? Она проснется и станет искать меня. Или, наоборот, обрадуется пустоте.

Ноги сами привели меня вниз. Глубже, в сырость, в архаичный мрак подземелий, где стены пахли старой кровью, гарью и ужасом. Пыточная. То самое место, где Король наказывал меня за малейшие оплошности. Где в центре зала всё еще стояла тяжелая дубовая дыба с кожаными ремнями — памятник моей истинной сущности.

Я скинул рубашку. Обнаженный торс и спина пестрели старыми и свежими рубцами — картой моих наказаний.

На стене висели плети. Мои пальцы нашли нужную: сыромятная кожа, три тяжелых хвоста, на концах которых болтались свинцовые утяжелители. Для верности удара. Для чистоты боли.

Я встал перед дыбой, упершись левой рукой в перекладину, а правую завел назад. Закрыл глаза.

Размах. Свист рассекаемого воздуха.

Влажный, глухой шлепок. Боль разорвала спину огненной полосой, прошивая позвоночник до самого затылка. Я не закричал — лишь судорожно вцепился пальцами в дерево.

— Прости… — сорвалось с пересохших губ.

Удар.

— Я должен был следить за руками.

Удар.

— Я думал только о себе. О своем голоде.

Удар.

— О том, как ты пахнешь.

Удар.

— О твоему теле под моими ладонями.

Удар.

Я бил себя снова и снова, сдирая кожу до мяса, позволяя горячим ручьям крови стекать по пояснице и капать на каменные плиты. Эта боль не была наказанием — она была минимальной данью. Дешевкой по сравнению с тем, что я отобрал у нее.

— Прости меня, Эмма… — шептал я в пустоту, сбивая дыхание под свист плети. — Я не сберег. Твои пальцы умирали, пока я упивался твоим теплом. Прости…

Когда силы иссякли, плеть выскользнула из онемевших пальцев и глухо брякнулась о кафель. Я повис на руках, чувствуя, как спина превращается в сплошное кровоточащее месиво. Кое-как натянув окровавленную рубашку обратно, я выбрался из подземелья.

Оставаться в собственной комнате было нельзя — там всё еще витал ее запах. Я побрел в тренировочный зал.

Огромное пустое помещение, где мы бились деревянными клинками, где она приставляла мне щепку к горлу с бешеной яростью в глазах. Я опустился на маты, прислонившись спиной к стене, не обращая внимания на то, как ткань прилипает к ранам.

На стойке лежал её учебный клинок. Я поднялся, подошел и взял кусок дерева в ладонь. Он еще хранил тепло ее пальцев. Мысль резанула острее кнута: она больше никогда не сможет сжать рукоять так, как раньше. Не сможет держать два оружия. Не сможет драться в полную силу. Исключительно по моей вине.

С глухим стуком клинок упал на пол. Бесполезный огрызок дерева — точный символ моего поражения.

Собравшись с силами, я поплелся обратно к лазарету. Не заходить — просто убедиться издали, что она дышит, что пришла в себя.

Дойдя до нужной двери, я замер. Изнутри доносился ее голос — тихий, хриплый, но упрямый и твердый. Она говорила.

В этот момент дверь приоткрылась, и на пороге возникла Фрида. Увидев меня, она холодно прищурилась.

— Она пришла в себя, — бросила она. — И требует тебя. Прямо сейчас.

Внутри меня всё сжалось в тугой, болезненный узел. Предстать перед ней, выслушать законный приговор, захлебнуться в её ненависти…

— Нет, — выдохнул я.

Фрида скептически изогнула бровь.

— Что значит «нет»?

— Я не пойду. Не сейчас.

— Душевному спокойствию это не поможет, — отрезала она. — Ты думаешь, ей легче от твоего бегства?

— Мне плевать на моё спокойствие. Пусть лучше ненавидит меня за трусость, чем видит во мне палача её покалеченной руки.

Фрида помолчала пару секунд, оценивая мой взгляд, затем тяжело вздохнула.

— Как знаешь. Но помни: она сильнее, чем кажется. Выкарабкается.

Она обошла меня и скрылась в коридоре.

Я остался стоять в темноте у глухой стены, прислушиваясь к приглушенным звукам из палаты. Я не мог разобрать слов, но чувствовал интонацию — ровную, лишком спокойную для человека, у которого только что отняли часть будущего.

«Она справится, — пронеслось в голове. — А я…»

Я оттолкнулся от стены и зашагал прочь по коридору, не оглядываясь. Пока у меня еще хватало воли не переступить этот порог. Пока она не посмотрела на меня глазами, полными чистого, уничтожающего разочарования, к которому я до сих пор не был готов.