Ариана Бёрнелл DJAGER

— Зачем ты нам это рассказываешь? — прошептала я.

— Чтобы вы понимали: это не пытка, — ответил он, подняв глаза от бумаг. В его взгляде не осталось ни капли сочувствия — лишь ледяная пустота. — Это наука. Каждая смерть здесь — данные. Каждое выживание — результат. Еще вопросы?

Зал ответил тишиной.

— Начинаем.

Нас распределили по врачебным ширмам. За белыми перегородками не было видно ничего — только шорох снимаемой одежды и чье-то прерывистое, обреченное дыхание. Я мысленно поблагодарила судьбу за то, что мне досталась женщина-врач.

Но стоило ей войти, как воздух за ширмой мгновенно сгустился. Доктор Фрида. Ее имя я узнала гораздо позже, но запомнила на всю жизнь.

Острое, некогда правильное лицо перечеркивал огромный уродливый шрам. Он начинался над бровью, проходил через мутный, полуслепой глаз и тянулся к щеке, стягивая кожу грубыми стежками. Губы были вульгарно накрашены яркой помадой, выглядевшей издевательством на мертвенно-бледном лице. Запущенные обесцвеченные волосы свисали белой соломой с отросшими темными корнями, а длинные ногти с облупившимся лаком казались готовыми в любой момент впиться в плоть. От нее веяло холодной, стервозной надменностью человека, смакующего абсолютную власть над беспомощной жертвой.

— Ложись, — хрипло приказала она без тени эмоций.

Я подчинилась. На грудь легли холодные металлические присоски датчиков, к вискам прикрепили колючие провода, запястья перетянули тесные манжеты. Пальцы Фриды касались меня с механицизмом мясника, разделывающего тушу.

А затем ее рука скользнула ниже. Холодный пластиковый датчик коснулся ануса. Внутри всё перевернулось от ужаса.

Я инстинктивно дернулась.

— Не двигаться, — спокойно, как патологоанатом, отрезала женщина.

Я сжала зубы и добела въелась пальцами в край кушетки, уставившись в потолок. Белая стерильная пустота стала единственной точкой опоры в рушащемся мире. Холодный предмет проникал внутрь, растягивая мышцы, вторгаясь в самое сокровенное и лишая последних остатков достоинства. Меня тошнило не от боли — от липкого унижения и абсолютной беспомощности.

Она оставила датчик внутри. Я ощущала его при каждом вдохе, каждом сокращении сердца. Фрида отвернулась к монитору с полнейшим равнодушием.

— Температура — 36,8, — констатировала она.

Я старалась не думать, смотрит ли на это Хельвед. Не хотела знать, что он чувствует, пока меня лишают человеческого облика.

Вода в резервуаре оказалась теплой. Я опустилась по шею, и на миг эта ласка показалась спасением после недели сквозняков и ледяного душа. Но иллюзия быстро рассеялась.

Бети оказалась рядом. В нашем резервуаре стояли пятеро: мы с ней и трое парней. Все избегали встреч взглядами. Стеклянные стены искажали наши бледные тела, превращая нас в призраков. Я видела, как напряглась шея Бети, как она сжала губы, упорно уставившись в противоположную стену. В ее глазах застыла та же выжженная страхом пустота.

Вода начала остывать.

Сначала незаметно — просто легкая свежесть. Но постепенно холод становился ощутимым, вонзаясь под кожу, превращая кровь в ледяную жижу. Он поднимался от онемевших ступней, вытягивая жизнь капля за каплей.

— Температура воды — 25 градусов, — раздался из динамика сухой механический голос.

Ощущение в пальцах ног расплывалось, захватывая всю стопу. Стужа пробиралась в кости. Один из парней судорожно зашевелился, пытаясь растирать плечи. Бети обхватила себя руками, и ее зубы выбили мелкую дробь.

20 градусов. 18. 15.

Меня заколотило. Мелкая вибрация сменилась крупной крупной дрожью, от которой суставы едва не трещали. Я пробовала шевелить пальцами рук, но движения получались рваными, вязкими, будто в патоке.

— 12 градусов, — отчеканил динамик.

Я сжала кулак и ничего не почувствовала. Руки побелели, ногти приобрели трупный синеватый оттенок. Тело превращалось в безжизненную ледяную глыбу.

Стоявший у стены парень с русой челкой застонал и начал сползать по стеклу. В последний момент он удержался, выпрямился, но по потухшим глазам было видно: он проигрывает эту борьбу.

Бети судорожно терла предплечья. Ее посиневшие губы дрожали. В ней отчаянно боролись гордость и инстинкт самосохранения.

— Бети... — вытолкнула я сквозь одеревеневшие губы. — Давай вместе... Руки. Так согреемся.

Она молчала секунду, пересиливая себя, а затем протянула мне ледяную ладонь. Я вцепилась в ее пальцы. Мы стояли посреди замерзающего аквариума и отчаянно растирали друг другу запястья.

— Прости, — прошептала я, давясь воздухом. — За Лиама. За всё.

Бети не ответила, но сжала мою руку сильнее. В этом жестком хвате было всё: прощение, отчаяние и глухая решимость выжить.

10 градусов. 8. 6.

Ноги окончательно превратились в два чужеродных бревна. Мы с Бети раскачивались из стороны в сторону, как подрубленные деревья. Парень с русой челкой уже сидел на дне резервуара, его голова безвольно уткнулась в грудь, а руки всплыли на поверхность.

— Эй! Он не дышит! — закричал кто-то из парней.

И в этот момент чей-то разум не выдержал.

Один из пленников, стоявший у самого края, рванулся вверх. Его мокрое, сводимое судорогой тело скользнуло по стеклу. Он перекинул ногу через борт — голый, беспомощный, движимый только диким животным страхом.

— Назад! — гаркнул кто-то из персонала, но парень уже не слышал. С мокрым шлепком он рухнул на каменный пол.

Он пополз, скребя ногтями по плитке и оставляя за собой мокрый след. В его выгнутой спине и диком взгляде, устремленном на двери, была такая отчаянная вспышка надежды, что у меня перехватило дыхание.

Выстрелы прозвучали сухими, короткими хлопками.

Три пули. Первая вошла между лопаток — он выгнулся дугой. Вторая пробила поясницу, сложив тело пополам. Третья — в затылок, гася последнее движение.

Он остался лежать распластанным на белом полу. Из черных отверстий на спине потекла кровь, смешиваясь с водой и растекаясь алой лужей.

Никто не закричал. В резервуарах стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь стуком зубов и всплесками воды. За стеклом ученые даже не повернули голов. Молодой ассистент в очках буднично внес пометку в планшет — бракованный материал утилизирован, протокол сохранен.

Двое санитаров в резиновых перчатках вышли с металлическими баграми. Они подцепили тело, перевернули его — на мгновение я увидела молодое лицо с застывшим ужасом и ниточкой кровавой слюны в уголке рта — и волоком потащили к выходу. Голова мертвого парня глухо стучала по плитке.

— Ведро воды неси, — поморщился один из санитаров. — Замыть надо.

Я пересчитала оставшихся. Двадцать семь человек. Ему больше не было больно.

— Температура тела — 32 градуса, — прозвучал голос Фриды. — Критическая гипотермия.

Мир вокруг меня начал терять четкость. Свет лампы блекнул, превращаясь в тусклое пятно. Я видела, как вены на сжатых кулаках Хельведа за стеклом вздулись до предела, но не могла разобрать выражение его лица. Страх? Боль? Равнодушие?

— Не закрывай глаза! — сквозь толщу ваты пробился далёкий крик Бети. — Слышишь?! Вцепись в меня! Мы выживем!

Я хотела ответить, но замерзший язык не повернулся. Перед глазами поплыли черные круги.

— Потеря сознания через тридцать секунд, — бесстрастно отчеканила Фрида.

Редкие, тяжелые удары собственного сердца затихали где-то в глубине груди. Последнее, что я ощущала — это ледяные пальцы Бети, изо всех сил сжимающие мою ладонь.

А потом веки тяжелым грузом опустились сами собой.

***

Я провалилась в темноту. Не в сон — в полное, абсолютное забвение. Ни мыслей, ни боли, ни холода. Только черная, вязкая глушь — бездна, в которую падаешь вечно.

А потом пробился свет. Не яркий, не режущий — тусклое, размытое пятно, будто сквозь матовое стекло. За ним вернулись и звуки: сначала глухие, неразборчивые, а затем всё более резкие, обретающие форму. Тяжелые, эхом отдающиеся шаги. Рваное, сбивчивое дыхание. И чужое сердце — оно колотилось совсем рядом, у самого уха, так оглушительно, словно его ритм пробивал каждую клетку моей кожи.

Я ощутила движение. Меня несли. Кто-то крепко прижимал меня к груди — и этот кто-то буквально пылал. Впрочем, обмороженное тело обманывало: обманчивый холод превращал лед в пламя, выворачивая ощущения наизнанку и сжигая изнутри.

Казалось, кожу топят, как свечной воск. Мышцы обугливались, кости тлели, рассыпаясь в прах. Но там, где его пальцы въедались в мои плечи, спину и бедра, жгло еще сильнее. Хотелось закричать, выгнуться дугой, содрать с себя кожу, лишь бы остановить эту агонию. Но губы словно запечатали, а язык превратился в немой кусок льда.

— Держись, — пробился сквозь пелену беспамятства хриплый, надломленный шепот. В нем звучала такая отчаянная, почти безумная воля, что сопротивляться ей было невозможно. — Не смей сдаваться, слышишь? Не смей.

Я узнала этот тон. Я ненавидела его — за страх, боль и пережитое унижение. Я жаждала его — потому что он оставался единственной нитью, связывавшей меня с реальностью. Я панически боялась его — ведь он принадлежал человеку, способному одновременно уничтожить и спасти.

Хельвед.

Я попыталась дёрнуться, подать знак, что еще жива и не хочу его прикосновений. Но тело не слушалось — я оставалась беспомощной, невесомой ледяной куклой в его руках. А он несся вперед. Его быстрые, чеканные шаги отдавались в моей голове ударами молота. Нас преследовали? Хельвед дышал часто и тяжело, словно за нами гналась сама смерть.

— Запрет? — его яростный выкрик расколол тишину коридора, точно удар хлыста. — К чёрту запрет!

Где-то вдалеке кричали, пытаясь его остановить, — голоса звучали искаженно, будто со дна водоема. Но он не слушал. Шаги грохотали по плитам, отдаваясь в моих костях. Его сердце колотилось так дико, что вибрация пробивала одежду и прижигала мою пылающую кожу, заставляя моё собственное сердце судорожно цепляться за жизнь.

— В мою комнату, — отдал он короткий приказ, и в этом рыке было столько животной, неистовой решимости, что никто не дерзнул перечить. — Никого не пускать. Никого!

Пальцы Хельведа сжались на моих плечах почти до синяков. Эта чистая физическая боль возвращала в реальность, доказывая: я всё еще существую. Я дышу. Я еще не окончательно растворилась во мраке.

А затем тьма снова накрыла меня — еще глубже, чем прежде. Но на этот раз на самом ее дне теплился слабый отблеск тепла, гудело чужое сердце и отдавался эхом голос, не позволявший мне исчезнуть навсегда.

***

Следующее, что вернулось к сознанию, — мягкость. Подушка. Простыни. И запах — тяжелый, резкий, мужской. Запах Хельведа. Он мгновенно врезался в память, выбивая рваный пульс вопреки смертельной усталости.

Я лежала на его койке. Эта мысль кольнула под ребра, словно застрявшее лезвие. Я попыталась разомкнуть веки, но они будто налились свинцом и прикипели к коже. В комнате застыло лишь его дыхание — прерывистое, тяжелое, как у человека, долго бежавшего на пределе сил. Шорох ткани. Звук расстегиваемой рубашки — пуговицы одна за другой вырывались из петель. Зашуршали падающие на пол брюки, глухо стукнули о доски босые пятки.

— Что ты… — вытолкнула я, но из горла вырвался лишь жалобный, почти нечеловеческий хрип.

Он не ответил.

Затем на меня обрушилось одеяло. Толстое, шершавое, пропитанное его кожей, потом, железом — чем-то диким и опасным. А следом легли его руки. Горячие, тяжелые, они с силой растирали меня прямо через ткань — кругами, настойчиво, методично. Плечи, предплечья, бедра. Я воспринимала эти движения смутно, будто сквозь вату, словно избиваемое тело принадлежало кому-то другому. Но тупая судорожная боль постепенно отступала, уступая место настоящему, живому теплу. Оно пробивало сковавшую вены ледяную корку, капля за каплей возвращая к жизни.

Я мелко, судорожно вздрагивала под этим давлением, как загнанный зверек. Губы беззвучно шевелились. Я не знала, чего хочу сильнее — оттолкнуть его или умолять не останавливаться. Отвращение, страх, ненависть и отчаянная потребность выжить разрывали изнутри.

Он не прекращал растирать замерзшие мышцы.

— В Дахау… — провибрировал его голос над самым ухом. Хельвед говорил рвано, с трудом выдавливая слова, и я не понимала, к кому он обращается — ко мне или к самому себе. — Подопытных отогревали по-разному. Одних бросали в кипяток — и сердца рвались от шока. Других кутали. А некоторых… согревали теплом чужих тел.

Его тон надломился, хрип осекся.

— Женщин привозили из Равенсбрюка. Их клали под одно одеяло с замерзающими, прижимали грудь к груди. Те, кто сохранял способность к… половому акту, отогревались быстрее всех. Температура поднималась за минуты. Как в горячей ванне.

Он замолк. Его пальцы, растиравшие мои плечи через шерсть, едва заметно задрожали, выдавая безумную внутреннюю бурю, которую он пытался подавить.

— Я не трону тебя так, — пронеслось над ухом твердо, как ударившая о камень сталь. Это звучало клятвой. — Не стану. Но я согрею тебя. Своим теплом. И ты выживешь. Слышишь? Ты обязана выжить.

Я хотела крикнуть, что ненавижу его. Что не верю ни единому слову, что его спасение — лишь изощренная форма пытки. Но слова застревали в гортани замерзшим комом. Я была слишком слаба. А глухой, липкий холод всё еще сидел глубоко внутри, пульсируя в костях.

— Один из них умер прямо во время отогревания, — глухо продолжал он, словно проваливаясь в терзавшие его фантомы. — Кровоизлияние в мозг. Неправильный нагрев убил его быстрее, чем лед…

Хельвед уткнулся лбом в мое плечо. Я ощутила, как его сотрясает крупная, неудержимая дрожь. Горячее дыхание обжигало ключицу, смешиваясь с моим — едва ощутимым.

— Ты не умрешь, Эмма, — прошептал он с такой мольбой и болью, что они насквозь пробили мое оцепенение. — Я не позволю. Ни за что.

Его пальцы крепче впились в ткань одеяла.

— Давай, непокорная… Возвращайся. Или я сам тебя вытащу. Чего бы это ни стоило.

Чужое жаркое тело, прижатое сквозь шерстяную ткань, побеждало смерть. Кровь быстрее побежала по венам, выравнивая пульс. Туман в голове рассеивался, уступая место чистой ясности, но сил по-прежнему не оставалось.

А затем я снова соскользнула в темноту. На этот раз — мягкую, теплую, бездонную. В ней больше не было пустоты. В ней оставались его рваное дыхание, его дрожь, его сумасшедшая клятва — и нечто неопределимое, что заставляло сжать зубы и остаться в живых.

***

Я очнулась от тяжелого, размеренного дыхания над ухом — ровного, глубокого, с едва уловимым хрипом.

Сначала сознание отказывалось распознавать обстановку. Потолок казался чужим — высокий, темный, без привычной паутины трещин, изученной за месяцы заточения. Простыни подо мной прогибались мягко, пахли чужим теплом, смесью пота, металла и чем-то резким, сугубо мужским. Я лежала на боку, прижатая к матрасу тяжелым, почти удушающим гнетом.

Попыталась пошевелиться — и не смогла. Не из-за слабости: меня крепко держали.

Его рука лежала на моем животе поверх одеяла. Пальцы казались расслабленными, но в их положении угадывался мертвый захват тисков — дернись я, и они сомкнутся. Его мерное дыхание обжигало шею, а за моей спиной ритмично и неумолимо поднималась чужая грудная клетка.

Я разомкнула веки.

Его комната. Его койка. И сам Хельвед, спящий вплотную ко мне.

Резкий судорожный рывок — и я уже сидела, сжав одеяло у груди. Голову мгновенно захлестнула тошнотворная глухая муть, перед глазами поплыли темные пятна, но я заставила себя выпрямиться.

Хельвед лежал на спине. Свет из окна рассекал его лицо резкими тенями. Без рубашки. Обнаженные плечи исчерчены знакомыми шрамами — когда-то они внушали животный horror, а теперь казались странно привычными. Его грудь вздымалась ровно и тяжело. Во сне с него слетала маска надзирателя и чудовища: он выглядел просто смертельно уставшим мужчиной, замершим на самом краю матраса и отдавшим мне всё пространство. Лишь его рука продолжала касаться края одеяла — будто он боялся упустить меня даже в беспамятстве.

Я смотрела на него, не в силах разобрать собственный внутренний хаос. Ненависть? Страх? Жгучая, стыдная тяга? Всё сплелось в отравляющий туман. В памяти свежи оставались его пальцы, давившие горло, и лезвие, распускающее ткань на моей груди. А теперь он лежал рядом, отдавая собственное тепло и дрожа от ужаса за мою жизнь.

Я откинулась назад, с головой зарываясь в шерсть. Изнутри всё еще выла мерзкая, мелкая дрожь. Холод продолжал выедать кости, несмотря на духоту комнаты. Собственная слабость выводила из себя: я злилась на свою беспомощность, на него, на мир, превративший меня в ломаную куклу.

— Не шуми, — вытолкнула я. Голос звучал слабо, но я постаралась придать ему лезвийную твердость. — Я хочу спать.

Он не шелохнулся. Я решила, что он в неведении.

— А еще лучше подумай, как меня согреть, — добавила я с ядом. Язвительность оставалась последней защитной чертой.

Тишина затянулась. Я уже собралась обернуться, когда из мрака пробилось:

— Командуешь мной, Эмма?

Глотка у него была хриплой со сна, но в тоне не ощущалось гнева. Прозвучало нечто иное — темное, тягучее, от чего по коже прошла волна мурашек, не имевших отношения к стуже.

— Язвишь — значит, выкарабкалась, — ровно проговорил он. — Если мерзнешь — обними. И прижми ступни к моей голени.

Я замерла. Его предложение повисло в воздухе. Хельвед ждал — не торопя, но и не отступая.

— Я не… — начала я, но голос предательски сорвался.

Он молчал. Тяжелая, горячая ладонь накрыла мое плечо поверх ткани. Я ощутила, как его пальцы слегка сжались, сдерживая порыв притянуть меня ближе.

— Выбирай сама, — оборвал он. — Замерзать дальше или согреться.

Я стиснула зубы. Внутри бушевала ярость: на себя, на него, на предательское тело, жаждущее спасительного огня. Холод в костях заглушал любые доводы разума.

Я ненавидела его. Ненавидела за то, что мне хотелось уткнуться носом в его грудь и позволить чужому телу выжечь этот лед из вен. Ненавидела за то, что он прочел мою слабость и озвучил ее, оставив мне иллюзию выбора.

— Я не просила меня спасать, — прошептала я.

— Знаю, — отрезал он. — Но всё равно спас.

Его дыхание касалось моей шеи. Его сердце отбивало ровный, тяжелый такт за моей спиной.

Сжав зубы, я откинула край одеяла.

Волна воздуха обдала кожу ознобом. Повернувшись к нему лицом, я заметила, как замерли его руки и прервался вдох.

— Не смотри на меня, — сдавленно и зло бросила я. — Просто… делай, что сказал.

Хельвед не стал спорить. Его ладонь скользнула с плеча на поясницу, мягко, но непреклонно притягивая меня к себе. Я уткнулась лицом в его грудь — раскаленную, пахнувшую мылом, железом и потом. Его сердце заколотилось прямо у моего уха — часто, сбивчиво, словно догоняя мой собственный пульс.

— Ноги, — напоминанием прохрипел он.

Я ткнулась ледяными стопами в его голень. Хельвед вздрогнул от температурного шока, но не отстранился. Напротив — его руки сжались на моей спине, уничтожая остатки дистанции. Всё, что разделяло нас до этого момента, мгновенно сгорело в этом контакте.

— Лучше?

Я смолчала. Чужое тепло заливало вены, но легкой разрядки не приносило. Тело лихорадило: озноб сменялся вспышками жара, заставляя корчиться от боли. Кровь с трудом пробивала спазмированные сосуды.

Особенно сильно мучила левая рука.

С ней происходило что-то чужеродное. Она оставалась на месте, я ощущала ее вес, но пальцы… Пальцы пронзали тысячи раскаленных иголок. Я попробовала сжать их — кисть подчинилась с трудом, движения выходили неловкими, тупыми, словно фаланги набили сухой ватой. Это были следы обморожения, нарушенный кровоток — я не знала точно, но инстинкт шептал: дело плохо.

Хельвед методично растирал мою спину, плечи и бедра, но не касался моей левой кисти. Возможно, не заметил. Или рассчитывал сперва вернуть к жизни тело. Я не стала говорить. Сжала губы и промолчала.

Я лежала, уткнувшись в его плечо, слушая оглушительный стук его сердца и ощущая пугающую, немую отчужденность собственного тела.

— Спи, — проворчал он, засыпая.

Я закрыла глаза. Ненависть к нему и отвращение к собственной слабости никуда не исчезли. Было дико чувствовать себя в безопасности в этих руках, прятаться в его тепле от страшной онемелости собственных пальцев.

Я заснула под этот ровный гул в его груди.

Но уже погружаясь в беспамятство, моя правая рука — та, что еще сохранила чувствительность, — сама нашла его ладонь и цепко сжала ее. Не отталкивая. Принимая.

Это не было прощением. Это была единственная правда, которую я пока не смела произнести вслух.

***

Я очнулась от легкого прикосновения. Кто-то осторожно держал мою правую руку — здоровую, живую. Чужие пальцы были сухими и теплыми; они сжимали ладонь с той предельной чуткостью, с какой берегут треснувший хрусталь.

Я разомкнула веки.

На краю матраса сидела Бети. Осунувшаяся, бледная, с темными кругами под глазами и потрескавшимися губами. Ее воспаленные, покрасневшие веки выдавали бессонные ночи и выматывающий страх за мою жизнь. Бети не отрывала взгляда от моей левой руки, брошенной поверх шерстяного одеяла.

Я проследила за ее взглядом и впервые рассмотрела кисть при свету дня.

Фаланги были белыми, как снег или бумага. Кончики указательного, среднего и безымянного пальцев выглядели восковыми, сморщенными, а у самых ногтей кожа наливалась мертвой глубокой синевой, переходящей в обугленную черноту. Никакой боли. Они не ощущали ровным счетом ничего.

— Эмма… — голос Бети прозвучал настолько тихо, словно громкий звук мог окончательно разрушить меня. — Ты как?

Я смолчала. Смотрела на собственное тело и ощущала, как глубоко изнутри поднимается глухая, отравляющая муть. Не страх. Не физическая боль. Утрата. Часть меня умерла. Я не знала точно, в какой момент это произошло, но кисть уже казалась чужеродным обрубком, отторгнутым организмом.

— Что с ними? — вытолкнула я. Голос звучал сухо, чуждо, словно принадлежал стороннему наблюдателю.

Бети замялась, лишь крепче сжав мою правую ладонь — единственную нить, удерживавшую меня в реальности.

— Спрашиваю: что с кистью? — повторила я, и в интонации прорезалась ярость. Злость на нее, на себя, на Хельведа, который методично растирал мне спину и ноги, забыв про замерзающую руку. На весь этот ад, забиравший меня по частям.

— Глубокое обморожение, — едва слышно прошептала Бети, будто от звука этих слов приговор становился окончательным. — Врачи сказали… ткани уже не спасти.

Она осеклась. Но я прочла продолжение в ее взгляде еще до того, как в голове сложились буквы. Знала это с той самой минуты, когда смотрела на свои негнущиеся пальцы в резервуаре.

— Ампутация, — констатировала я.

Бети кивнула. В ее глазах блеснули слезы, но она удержала их.

— Когда? — спросила я абсолютно ровным тон, точно речь шла о ком-то постороннем.

— Завтра. Или через день, — ответила она. — Хотят выждать, пока отогреется тело… Чтобы очертить точную границу и не отрезать лишнего.

Я снова посмотрела на мертвые восковые фаланги. Две фаланги? Три? Я не хотела считать.

— Хельвед знает?

— Он стоял рядом, когда врач делал осмотр, — Бети отвела глаза. — Ничего не сказал. Просто молча слушал.

Я легко представила его: окаменевшая фигура у стены, руки глубоко в карманах, пока медик отстраненно объясняет, какую часть моего тела придется отсечь. Снова промолчал. Как и в лаборатории, пока я замерзала, пока чернели мои пальцы, пока я не соскользнула в небытие. Он смотрел.

— Где он сейчас?

— Ушел, — ответила Бети. — Сразу за врачом. Сказал, что вернется позже.

Я закрыла глаза. В глубине кисти отдавал тупой, далёкий пульс — будто эта глухая боль источалась из чужого тела. Сколько еще кусочков меня они заберут? Сколько экспериментов выжгут на этой коже? Сколько раз мое тело будут ломать, крошить и урезать?

Я смертельно устала. Устала бояться, истощилась ненавидеть, перестала надеяться на спасение.

Никто не придет. И Хельвед не спасет. Он стоял за стеклом и методично замерял минуты моей агонии, вытащив из воды лишь тогда, когда я перестала дышать. Не секундой раньше.

— Эмма, — Бети сильнее сжала мою ладонь. Ее пальцы обжигали настоящим, живым теплом. — Я буду с тобой. Завтра. Послезавтра. Всегда.

Я открыла глаза и посмотрела на ее изможденное лицо, потрескавшиеся губы и красные веки. Ей тоже пришлось пройти через этот ад. Она мерзла в том же резервуаре. Она потеряла Лиама. Но она сидела здесь, со мной.

— Спасибо, — вытолкнула я. Впервые за долгое время эти слова прозвучали абсолютно искренне.

Бети слабо улыбнулась — одной лишь тенью губ, превозмогая боль, но хватку не ослабила.

Я смотрела на свою обреченную руку и понимала: это лишь начало. Они будут отламывать от меня по фрагменту, пока не останется ничего. Но пока во мне еще теплился протест. Пока я ощущала под пальцами чужое живое тепло. Пока дышали легкие. Пока я все еще была здесь.