Ариана Бёрнелл DJAGER

«Или ты хочешь, чтобы я стал тем, кто залечит твои раны?» — безумная мысль промелькнула в голове.

— Скажи мне правду, Эмма. Что сейчас в твоём сердце?

Она на мгновение замерла, словно действительно прислушиваясь к внутреннему голосу. Спустя несколько мучительных, долгих секунд она нахмурилась и тихо, твердо отрезала:

— Месть. В моём сердце только месть.

Я видел, как мелко дрожит её тело, внутри неё явно шла жестокая ментальная борьба, но раз она сделала свой выбор — я был не вправе её судить.

Эти слова повисли в полумраке комнаты тяжёлым, хлёстким ударом, но я не убрал ладонь с её груди — наоборот, замер, впитывая её сумасшедший ритм и жар девичьего тела. Мои глаза под маской опасно сузились, а губы тронула хищная, тёмная усмешка.

— Месть? — переспросил я утробно, и мой голос завибрировал низким раскатом грома. Мои пальцы властно, но аккуратно сжали её грудь — не причиняя боли, но заставляя её судорожно вздохнуть от новой волны дрожи. — Отличный ответ. Но в этих стенах у мести исключительно вкус дикого желания. Ты пробралась сюда тайком, ты ласкаешь меня… Так продолжай, или всё это был дешёвый блеф? Что именно шепчет тебе твоя месть сейчас, когда моя рука лежит на твоём сердце?

— Месть шепчет мне задушить тебя, — она зло, по-кошачьи оскалилась, но тут же замялась, и её голос упал до едва различимого шёпота: — А вот сердце… в нём теплится глупая надежда, что ты не тот монстр, каким кажешься.

Эти слова укололи под дых, разжигая внутри настоящий шторм. Месть и надежда — смертоносный яд и чистый нектар в одном флаконе. Я продолжал лежать неподвижно, кожаная маска приятно холодила лицо, но губы под ней кривились в порочной улыбке.

— Задушить меня? Что ж, попробуй, — прошептал я властно, перехватив её руку и силой увлекая её вниз, к своему прессу, где под её острыми ноготками сталью налились мускулы. — А надежда… она шепчет мне ровно то же самое. Я могу быть хорошим. Исключительно для тебя. Но сперва докажи, что твоё сердце не врёт. Опустись ниже и поцелуй этот «шрам»… или струсила?

В её глазах на мгновение мелькнул дикий страх. Пальцы судорожно сжали покрывало, но… Эмма решила пойти ва-банк.

К моему полнейшему изумлению, девчонка медленно сползла по матрасу вниз. Она принялась осыпать короткими, обжигающими поцелуями мой живот, касаясь губами каждого кубика пресса, подбираясь к самому краю домашних брюк.

Этот её спуск ощущался как удар чистой молнии. Маска не могла скрыть моих расширенных от шока глаз; дыхание намертво сперло в груди, стоило её губам коснуться моей кожи. Каждый поцелуй выжигал на животе клеймо, мурашки крупным бисером сыпались вниз, к паху, где мой член уже налился свинцовым жаром и тугим узлом натянул ткань штанов у самого пояса, прямо перед её лицом. Мои пальцы мертвой хваткой вцепились в простыни, сдерживая дикое желание рвануть её на себя. Я изо всех сил пытался сохранить контроль, но предавшее меня тело само едва заметно подалось бёдрами навстречу её губам.

— Чёрт… какая же ты дерзкая, — хрипло выдохнул я, чувствуя, как голос срывается от бешеного вожделения. Мои пальцы запутались в её шелковистых волосах, не давя, а лишь мягко, направляя её движения. — Ближе… поцелуй там, где пульсирует рана. Чувствуешь, как она бьётся ради тебя? Что ты сделаешь дальше, милая?

Её взгляд был полностью затянут плотной пеленой желания. Коротко помешкав, она всё-таки решилась и прижалась губами к моему натянутому стояку.

Этот поцелуй через ткань натянутого бугра подействовал как горящая искра, брошенная в пороховой погреб. Член мощно дёрнулся под плотным трикотажем навстречу её губам, дикая волна жара бахнула по венам, заставив мои бёдра судорожно вздрогнуть. Я до боли стиснул зубы под маской, пальцы в её волосах невольно сжались сильнее, но по-прежнему не грубо, лишь фиксируя её голову. Ткань была тонкой, и я был уверен — она отчётливо чувствует всю его каменную твёрдость, сумасшедший пульс и жар, готовый вырваться наружу.

— Вот так… боже, как хорошо, — я низко, утробно простонал, теряя остатки хвалёного самообладания. Свободной рукой я нежно провёл по её горячей щёчке, спускаясь к шее и мягко массируя кожу. — Твои губы на моём члене… даже через одежду сводят меня с ума. Снимай эти чертовы штаны, милая, или так и будешь дразнить? Что теперь шепчет твоя месть?

Эмма невесомо, дразняще провела кончиками пальцев по всей длине моего паха, но внезапно резко замерла. Похоже, мой властный напор спугнул её, и в ней мгновенно включился режим защитной агрессии.

— Не дождёшься, — зло выплюнула она, отстраняясь. — С тебя на сегодня хватит.

Её слова подействовали как хлёсткая пощёчина посреди страстного поцелуя. Член продолжал бешено пульсировать от её близкого дыхания, и этот резкий отказ вызвал во мне мгновенную вспышку ярости, густо замешанной на похоти. Я резко сел, в долю секунды перехватил её за тонкую талию и с силой впечатал спиной в матрас, нависая сверху. Моя маска оказалась в дюйме от её лица, глаза под ней полыхали первобытным гневом, а дыхание обжигало кожу. Мои ладони жестко скользнули по её бёдрам, властно фиксируя её под собой.

— Не дождусь? — прорычал я ей прямо в губы, и мой член каменным узлом упёрся в её бедро сквозь одежду. — Ты сама разожгла этот пожар и теперь трусливо бежишь, Эмма? Хватит с меня? Нет, милая, теперь я буду решать, когда хватит. Поцелуй меня по-настоящему… или я прямо сейчас возьму своё силой. Что из этого ты выберешь?

Стоило атмосфере между нами накалиться до предела, как в массивную дверь номера мертвой хваткой забарабанили.

— Хельвед, мать твою, срочно! У нас ЧП на нижнем уровне! — заорал из коридора надрывный голос Ульфа. — Твои подопечные совсем сорвались с цепи и завалили одного из наших надзирателей!..

Ярость мгновенно затопила мой разум, тело в секунду превратилось в натянутую стальную пружину. Я резко отпрянул от девчонки, рванул с пола брошенную футболку и наспех натянул её на торс. Мой взгляд — обещающий скорую и жестокую расправу — намертво впился в её испуганные глаза.

«Ни единого звука», — одними губами приказал я ей. А затем наклонился и жестко шепнул на ухо:

— Прячься под кровать. Живо.

— Что за херня там стряслась?! — рявкнул я, распахивая дверь. Мой голос звучал ледяным, властным металлом.

— Все подробности по дороге, Джеркер уже рвёт и мечет! — Ульф тяжело дышал.

— Иду, — отрезал я и, на секунду обернувшись к замершей на постели Эмме, бросил короткое:

— Мы продолжим. Позже...

Дверь с грохотом захлопнулась, электронный замок защёлкнулся, оставив комнату во власти звенящей тишины.

Эмма

Что. Это. Мать. Твою. Было?

Голова казалась абсолютно пустой, будто кто-то аккуратно выскреб оттуда все мысли до единой. Тело то бросало в неконтролируемый жар, то обдавало арктическим холодом — словно внутри меня закоротило неисправный термостат. Низ живота продолжал сладко и мучительно пульсировать, а пальцы рук наконец забила мелкая, судорожная нервная дрожь, которую больше невозможно было сдерживать. Пока он был здесь, я из последних сил цеплялась за остатки самообладания, но теперь, оставшись в полном одиночестве, я могла позволить себе слабость — дать волю всему тому ужасу и восторгу, что копились внутри.

На несколько секунд я без сил откинулась на матрас. Настоящий хаос в чувствах. Ткань постели всё ещё хранила обжигающее тепло его мощного тела, а воздух вокруг был намертво пропитан его фирменным ароматом — смесью дорогого древесного одеколона, пороха и чего-то животного, чисто мужского. В этот миг мне больше всего на свете хотелось зарыться в эти подушки с головой, натянуть тяжелый плед до самых ушей и просто исчезнуть для внешнего мира, пока меня не найдут надзиратели. Забыть весь этот кошмар. Но я не имела на это права.

«Мы ведь были на расстоянии волоска от черты… Какие теперь между нами отношения? Это вообще нормально? Он ведь монстр… Он хладнокровно убил моих родителей! А как же Лиам? А несчастная Бетти, у которой сейчас буквально выдрали душу? Какая же я конченая эгоистка — пускаю слюни на убийцу, пока мои друзья захлебываются кровью и слезами».

«Так. Хватит соплей. Мне только что выпал уникальный, чертов шанс! Я абсолютно одна в его святая святых — нужно использовать этот момент по максимуму. Обыск его логова может дать те ответы, которых мне так отчаянно не хватает».

Повинуясь слепому импульсу, я соскочила с кровати и принялась лихорадочно осматривать пространство. На первый взгляд — идеальный, почти армейский порядок, минимум вычурного декора. Значит, всё самое ценное и опасное скрыто от посторонних глаз внутри мебели.

Я быстрым шагом приблизилась к массивному дубовому столу и принялась один за другим выдвигать ящики. В первых двух не оказалось ничего криминального: дорогая канцелярия, чистые листы плотной бумаги, перья, чернильницы. Но когда я потянула на себя третий ящик, моё сердце пропустило удар.

Там, бережно укрытая от пыли, лежала крошечная, уродливая самодельная игрушка — котёнок, неумело сшитый из лоскутов разномастной ткани. Было видно, что её мастерили с огромной любовью, но без какого-либо швейного навыка: носик представлял собой кривой треугольник, вместо глаз красовались старые пуговицы (одна из которых едва держалась на честном слове), короткий обрубок хвоста и подушечки лап из мягкого фетра. На правой лапке корявыми, крупными стежками было вышито имя: «Малыш».

«Это же тот самый котёнок, о котором он мне только что рассказывал! Он сам сшил эту игрушку в память о своём питомце… Господи, какой трогательный, человечный поступок для безжалостного палача. И он хранит её здесь, под замком. До сих пор».

Рядом с уродливым зверьком лежал стальной ультразвуковой свисток с гравировкой в виде звериной лапы.

— Собачий, что ли? Зачем он ему? — тихо пробормотала я, крутя металл в пальцах, но тут же отложила.

Потому что на самом дне ящика покоился предмет, заставивший меня похолодеть. Это был ошейник. Тонкая кожаная полоска золотистого цвета, принадлежавшая моей кошке Альме... Ошейник практически не пострадал от огня. Он был подобран точно под цвет её янтарных глаз. Маленький латунный бубенчик едва слышно звякнул в моих дрожащих пальцах, а именной жетон блестел так, словно его регулярно полировали.

«Неужели она выжила?!» — безумная, отчаянная надежда на секунду ослепила меня, но тут же разбилась о суровый здравый смысл: «Нет. Это невозможно. Даже если она каким-то чудом выбралась из горящего дома, домашняя кошка просто замерзла бы насмерть в диком лесу… Но почему её ошейник лежит в его столе? Что всё это, чёрт возьми, значит?»

С трудом оторвавшись от нахлынувших воспоминаний о её мягкой шерстке и требовательном мурлыканье, я аккуратно вернула памятные вещи на их места.

В глубине стола лежала плотная стопка официальных документов, перевязанная грубой жгутовой бечёвкой. Стоило мне развязать узел, как один из листов выскользнул и плавно спланировал на паркет. Это было официальное медицинское «Заключение о неестественных причинах смерти Альберта и Норы Гансен в собственном домовладении».

Дрожащими от предвкушения руками я подняла лист и принялась жадно вчитываться в сухие строчки:

«…Не смогла оказать сопротивление нападавшему/нападавшим ввиду послеродового повреждения седалищного нерва, повлёкшего за собой выраженную слабость мышечного аппарата стопы и голени… Мужчина был оглушён точечным ударом сзади… Смерть наступила в результате терминального ожогового шока, критической потери жидкости и белка вследствие обширных термических повреждений… Женщина… прижизненные сочетанные травмы: раздробление костей ладони и запястья, полный разрыв срединного, локтевого и лучевого нервов, повреждение лучевой и локтевой артерий, тотальное разрушение связочного аппарата, мышц и сухожилий…»

— Господи Боже… Кто мог сотворить с людьми такой кошмар? — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Это ведь его родители! Их тоже зверски убили? И после этого он решил прийти и сжечь моих? Но за что? Какая связь? Что за ад творится в его голове?

В соседней кожаной папке обнаружился старинный инкрустированный кинжал. Я едва не порезала пальцы, выуживая его на свет — вдоль обжигающе острого лезвия шла свежая гравировка, явно нанесённая гораздо позже создания клинка: «Память о родителях».

Частичный ответ на мои вопросы нашелся на следующем листе — это было официальное «Заключение психотерапевта». Быстро пробежав глазами по строчкам, я вычленила пугающий диагноз:

«Нарциссическое расстройство личности с выраженными садистскими наклонностями, осложнённое параноидальной формой привязанности. Рекомендации: регулярные медитативные практики, терапевтические прогулки, чтение специализированной литературы по развитию эмпатии, занятия живописью. Строго избегать триггерных факторов — проявлений насилия, психологических манипуляций и формирования деструктивных романтических одержимостей…»

Рядом в пластиковом органайзере, разбитом по дням недели, аккуратно стояли баночки с тяжелыми психотропными препаратами: селективные ингибиторы обратного захвата серотонина — сертралин, эсциталопрам, а также мощнейший нейролептик клозапин.

Чуть глубже в столе я наткнулась на старую телефонную книгу. Список контактов был коротким: Альберт Гансен, Дитте Элиас, Ева Кнудсен, Изабель Соррен, Мадс Соррен, Нора Гансен, Эрик Джеркер. Из всех этих имён мне были знакомы только его погибшие родители и сам глава Джагера. Остальные контакты были зачёркнуты с такой дикой, яростной силой, что шариковая ручка буквально прорвала бумагу до дыр — словно Хельвед пытался физически стереть этих людей из бытия.

И последнее, что мне удалось выудить со дна стола — старая, припрятанная чёрно-белая фотография. На ней запечатлели троих мальчишек, стоящих на спортивном пьедестале во время какого-то награждения. У всех на шеях блестели медали. По центру — на первом месте — безошибочно угадывался сам Хельвед. Снимок был слегка размытым, ему там на вид лет четырнадцать-пятнадцать: суровый, не по-детски жесткий подросток со слегка кудрявыми, отросшими волосами. Монохромная плёнка не позволяла разобрать ни цвета глаз, ни оттенка кожи, но его взгляд уже тогда был непреклонным, стальным.

А вот с его соперниками кто-то обошёлся жестоко. Лицо худощавого мальчишки, занявшего третье место справа, было полностью изрезано кончиком канцелярского лезвия. Лицо второго парня, стоявшего слева на второй ступени и преданно смотревшего на Хельведа, было изуродовано ещё сильнее — его голову аккуратно выжгли идеально ровным кругом.

На обороте карточки размашистым карандашным почерком было выведено: «1996 г. Чемпионат по лёгкой атлетике».

Закончив со столом, я метнулась к платяному шкафу. Идеально отутюженная одежда, дорогой парфюм, лосьон после бритья, внушительный запас элитного алкоголя — виски и коньяк, плитки горького тёмного шоколада и… новые кассеты со станками для бритья.

— Опа… А вот это мне точно пригодится, — хищно прошептала я сквозь зубы. — Наш палач явно не настолько безумен, чтобы ежедневно пересчитывать количество лезвий в пачках.

Дико опасаясь разоблачения, я аккуратно вытащила всего одно бритвенное лезвие и надёжно спрятала его в носок, ближе к щиколотке.

Дальше пришёл черёд прикроватных тумб. Стоило мне выдвинуть ящик первой, как со дна на меня уставилось… моё собственное лицо. Хельвед хранил прямо у изголовья постели пачку детальных угольных набросков с моими портретами. И у него чертовски талантливо получалось передавать мои черты: вот я в профиль со случайной прядню у лица, вот я искренне смеюсь, вот задумчиво всматриваюсь куда-то вдаль. Я лихорадочно перебирала листы один за другим — я в динамике, с разных ракурсов… и вдруг холст, от которого у меня перехватило дыхание. Я — спящая.

«Как? Каким образом он умудрился нарисовать меня спящей? Неужели ни я, ни Бетти ни разу не заметили, как этот извращенец пробирался посреди ночи в нашу комнату и стоял над моей кроватью с блокнотом? Как он вообще умудрялся незаметно вскрывать электронный замок?.. А что, если в нашей камере установлена скрытая система видеонаблюдения?» — от этой мысли по спине пробежал ледяной пот. «Так, спокойно. Это нужно будет проверить. Но позже».

Содержимое тумбочки с противоположной стороны кровати повергло меня в ещё больший шок. Там, аккуратно разложенные по фетровому дну, покоились: отрезанная прядь моих волос (я безошибочно узнала её по оттенку и текстуре), моток прочной альпинистской верёвки, тяжелые стальные наручники и… флакон интимной смазки.

— Блять, какой же ужас… Как ему только стыдно не было, — прошептала я, чувствуя, как краска стыда и страха заливает лицо. Нахлынувшие воспоминания о том, как его тяжелое тело только что прижималось ко мне, а каменный член недвусмысленно упирался в бедро, заставили меня судорожно вздрогнуть.

Пространство спальни внезапно показалось мне удушающе тесным. Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять колотун в конечностях. Ладони стали липкими от пота, дыхание сбилось. Миллион вопросов, тонна жутких загадок — и ни одного вменяемого ответа.

Желая переключить внимание, я подошла к стопке картин, составленных прямо на полу у стены. Каждое полотно изображало живописные, но мрачные пейзажи Германии: старинные уединённые деревушки, густые замшелые леса, средневековые замки над бурными реками. Подписи на обороте холстов подтверждали мои догадки: аккуратным каллиграфическим почерком там были выведены названия мест — «Замок Вартбург», «Чёрные леса Шварцвальда», «Берег Рейна у Бингена». Но под каждым географическим названием шли странные, хаотичные вопросы, написанные уже совершенно другим, неровным размашистым почерком: «Что она здесь делала?», «Почему её привлекло именно это место?», «Зачем она уехала?», «Что там произошло?»

«О какой женщине речь? На ком он так дико, маниакально помешан?» — эта мысль острой иглой прошила мозг, и вдоль позвоночника поползли те самые мурашки.

— Ладно, чудовище… Что ещё ты здесь прячешь? — пробормотала я под нос и решительно распахнула дверцу встроенного книжного шкафа.

Внутри царила пугающая, хирургическая педантичность. На отдельной полке выстроились книги, явно подобранные не ради красивого интерьера: «Искусство войны» Сунь-Цзы; «Анатомия пыток» в старинном переплёте, обложка которой была покрыта несмываемыми тёмными пятнами (будто на неё когда-то пролили что-то липкое и органическое); «Охотник за разумом» Джона Дугласа — из середины книги веером торчали закладки, а целые абзацы про психологию серийных убийц были жирно подчёркнуты карандашом; а также подробные иллюстрированные руководства по Крав-мага и бразильскому джиу-джитсу.

Рядом аккуратной стопкой лежали DVD-диски: «Бойцовский клуб» (1999), «Молчание ягнят» (1991), «Семь» (1995).

Один увесистый том лежал чуть ближе остальных, его страницы были замяты, а кожаная закладка-ремешок удерживала место, на котором чтение прервалось. Я осторожно взяла книгу в руки и вчиталась в строчку, жирно обведённую кроваво-красным карандашом:

«Ибо возмездие за грех — смерть…»

(Послание к Римлянам, глава 6, стих 23).

— Бр-р-р, от его вкусов волосы дыбом встают, — прошептала я, чувствуя, как по коже пробежал ощутимый озноб.

Бережно вернув фолиант на место, я закрыла шкаф. Картина его личности не прояснялась — наоборот, становилась всё более пугающей и запутанной.

«Хоть бы личный дневник вёл, психопат несчастный, сразу стало бы проще… Стоп. Будь я на месте Хельведа, где бы я спрятала самое сокровенное?»

Я опустилась на колени прямо по центру комнаты и подцепила пальцами густой край волчьих шкур. Мех был жестким, плотным и источал резкий звериный запах. Моя интуиция не подвела — прямо под ними в паркете обнаружился замаскированный тайник: небольшое углубление, прикрытое съёмной доской. Подняв её, я извлекла на свет небольшую мраморную шкатулку. Гладкая, ледяная на ощупь, с искусной гравировкой в виде восточного дракона. Но вот незадача — её замок оказался намертво заперт.

— Чёрт, — тихо выругалась я, крутя шкатулку в руках. Навыками взлома я не обладала, так что пришлось мысленно поставить галочку: «Найти ключ. Сто процентов он носит его при себе».

Аккуратно вернув шкатулку в тайник, я принялась тщательно разглаживать волчий мех, возвращая шкурам прежний вид, чтобы у хозяина не возникло ни малейших подозрений. И в этот момент я замерла: швы, которыми шкуры были скреплены между собой, с пугающей точностью повторяли особую хирургическую технику, которой меня обучали в далёком детстве.

«Так, стоп. Я уже просто с ума схожу и цепляюсь к каждой мелочи… Что я, девчонка-затворница, могу знать о профессиональных швах? Наверняка это какой-то классический скорняжный метод», — попыталась я отогнать навязчивую мысль, но липкий осадок внутри остался.

— Так, здесь вроде бы всё, — выдохнула я с облегчением, поднимаясь с колен. Но стоило мне развернуться к выходу, как в узкой щели приоткрытой гардеробной снова маняще блеснул холодный металл.

«Точно! Оружейная. Совсем про неё забыла. Там наверняка найдётся что-то стоящее», — сердце снова пустилось вскачь.

Я бесшумно проскользнула сквозь гардеробный проём и оказалась в длинном, узком помещении, больше напоминающем музейный арсенал. И здесь меня настигло глухое разочарование.

— Тьфу ты, перфекционист хренов… — разочарованно процедила я сквозь зубы.

Каждый вид оружия занимал своё строго отведённое место на перфорированных стендах: боевые ножи, армейские кинжалы, метательные звёзды — всё было развешано с геометрической точностью. Украсть отсюда хоть что-то незаметно было чистым самоубийством: любой минимальный сдвиг или пустой крючок Хельвед заметил бы с порога.

Справа от оружейных стеллажей ровными рядами висела тактическая форма и спецодежда: штурмовые чёрные костюмы, разгрузочные жилеты, маскировочные плащи. Всё исключительно одного цвета — чёрного. Его любимый бренд, судя по всему. В самом конце узкого арсенала висело зеркало в полный рост, отразившее моё жалкое зрелище: бледная как смерть, растрёпанная девчонка с огромными, расширенными от ужаса зрачками.

— Ладно, с обыском покончено… — прошептала я, разворачиваясь спиной к зеркалу, чтобы поскорее покинуть это жуткое место.

Но фраза оборвалась на полуслове — входная дверь в спальню за дверью гардеробной резко задергалась. Хельвед вернулся.

Я намертво застыла, чувствуя, как вся кровь за секунду отливает от лица. Тяжелые, быстрые шаги за порогом становились всё ближе...