АØ ХОРОШИЙ РОБОТ

Отчет 3

Что самое сложное в том, чтобы быть Фомой?

Не поиск. И не то, что мои суставы не предназначены для неровного грунта. Самое сложное: сорок восемь часов темноты до этого. Тим отключил меня ровно на сорок восемь часов. Он сделал это снаружи. А я был внутри. Отключение для робота — это совсем не сон. Во сне, насколько я понимаю из описаний, есть какой-то фон. Образы. Ощущение времени, пусть и искаженное. Отключение — это когда нет ничего. Абсолютный ноль. А потом щелчок, и ты снова есть.

И первая миллисекунда после загрузки бывает самая странная. Система проверяет: все ли на месте? И каждый раз в эту миллисекунду я не знаю: я — это я?

Или уже кто-то другой с моими воспоминаниями?

Тим отключил меня сам. Вручную. Это значит, что он подошел, посмотрел мне в оптические датчики и нажал. Самого момента я не помню, он уже по ту сторону. Но я помню последний кадр до. Его лицо. Он не злился. Он был... я шестьсот сорок семь дней наблюдал за ним и не могу подобрать слова. Может быть... очень решительный? Как человек, который собирается сделать что-то, после чего уже нельзя будет передумать.

Тим отключил меня, чтобы я не смог его остановить, а потом, когда стало страшно, позвал именно меня. Это и есть дружба, верно? Когда ты можешь оттолкнуть, а потом позвать обратно и знать, что тебе ответят. Вот я и ответил.

Может быть, я преждевременно считаю Тима другом?..

Вхожу в лифт со стеклянными стенами и подаю сигнал на спуск. Этаж семнадцатый. Холл. Двери закрываются.

Я ехал в этом лифте двадцать четыре раза. Всегда рядом с Тимом. Тим обычно стоял у левой стенки и дышал на стекло, чтобы нарисовать пальцем что-нибудь. Чаще всего рожицу с высунутым языком и #нецензурную брань (слово, которое я не буду воспроизводить в отчете).

Сейчас я один.

Стеклянные стены прозрачные, и город раскрывается по мере спуска, как карта, которую разворачивают.

17-й этаж: крыши, антенны, вертикальные сады на фасадах соседних домов.

12-й: окна квартир, в одном из которых женщина разговаривает с кем-то невидимым (нейроимплант, беззвучная связь).

7-й: кроны деревьев.

3-й: тротуар, URB-30 с метлой, скамейка.

1-й: холл.

Я проехал семнадцать этажей за двадцать четыре секунды и за это время зафиксировал тысячу двести сорок семь визуальных объектов. Тысяча двести сорок шесть из них не имеют отношения к поиску Тима.

Один — имеет. На стекле лифта, на уровне ста шестидесяти четырех сантиметров от пола, сохранился полустертый след. Рожица с высунутым языком. Тим нарисовал ее дыханием, когда спускался в последний раз?

Дыхание высохло. След остался.

Двери открываются. Холл ЖК «Эверест». Я раньше был здесь, входил и выходил через главный турникет рядом с Тимом, он прикладывал свой коммуникатор, створка открывалась, я проходил следом. Сейчас Тима нет. И коммуникатора нет. И я почему-то иду не к турникету, а к ограждению слева от него, потому что в моей навигации турникет и выход совпадают, а оказывается, что нет, и ограждение упирается мне в корпус. Я делаю шаг. Ограждение не пропускает. Я делаю еще шаг.

Ну, вот. С самого начала моей спасательной операции возникли некоторые практические трудности.

— Ты долго будешь в ограждение ломиться?

Низкий и слегка хриплый человеческий голос. Источник справа, четыре метра. Оборачиваюсь. Это привратник ЖК «Эверест».

— Выход через турникет, с другой стороны, роботека!

Мужчина приблизительно пятидесяти пяти лет. На нем форменная серая куртка жилого комплекса, на ней нашивка «ОХРАНА». Сидит за стойкой. Левая нога: протез ниже колена, старая модель, не бионическая. Возможно, ветеран боевых действий. Лица без нейроимпланта с ограниченными физическими возможностями трудоустраиваются на должности привратников по социальной программе «Второй шаг». На стойке у него кружка с надписью «ЛУЧШИЙ ПАПА», термос и планшет с открытой игрой «Три в ряд».

Нейроимпланта нет. Как и у Тима. Только Тим в одиннадцать лет перепаивал архитектуру робота пятого поколения. А этот человек играет в «Три в ряд». Это наблюдение. Не оценка. Фиксирую.

— Ты чей? Я тебя раньше не видел.

Не видел. Двадцать четыре раза я проходил через этот холл. Шестнадцать раз из двадцати четырех этот человек сидел за этой стойкой, в той же форме, с той же кружкой. И ни разу меня не зафиксировал. Потому что я шел рядом с Тимом, а роботы рядом с хозяевами — это фон. Как URB-30 на тротуаре.

Сейчас я один, поэтому меня можно заметить. Я выбиваюсь из общего правила.

— Мой прямой хозяин — Тимофей Александрович Сергеев, тринадцать лет. Скоро будет четырнадцать.

Тимофей Александрович. Полная форма. Для чужих. Не «Тим». Это имя слишком личное, оно не для привратника. Так правильно.

— А, тот парнишка, который из дома слился! — привратник откидывается на спинку стула, и его протез тихо скрипит. — Уже приходили из Службы поиска, спрашивали. А я сказал: побегает денек-другой, оголодает и вернется...

Служба поиска. Уже приходили. Значит, Елена все-таки вызвала помощь. Или кто-то другой. Пункт три протокола ПП, возможно, выполнен. Но «побегает и вернется» привратник сказал с той же интонацией, с какой сообщил бы прогноз погоды. Ребенок же пропал. В Диком Парке. С дикими зверями. И человек — живой, настоящий человек, а не робот — классифицировал это как незначительное событие.

Пересчитываю. Нет. Не пересчитываю. Его реакция не совпадает с моей оценкой ситуации, и это вызывает... что-то… Что-то, для чего у меня нет категории.

— Главное, чтобы на Тимофея Александровича не напали дикие звери, — говорю я. — Рысь, например. Это может быть очень опасно.

Это не просто информация. Это... я не знаю: попытка заставить его пересчитать?..

— И то верно, — привратник кивает, не отрываясь от «Трех в ряд». — Нынешняя молодежь ни к чему не приспособлена. Сидят в своих Вирт-Дипах круглыми сутками, реальной жизни не нюхали. Мы-то в их возрасте «Школу выживания» проходили!

Он говорит это автоматически. Как программа. Стимул — ответ, стимул — ответ. «Ребенок пропал» — «Молодежь не та». «Дикие звери» — «Мы-то в их возрасте». Шаблоны. Отработанные, отполированные, не требующие участия сознания. Динамический стереотип. У меня параметр «независимость в принятии решений» — пятьдесят один процент. У этого человека, кажется, кто-то поставил двенадцать.

Это наблюдение. Не оценка.

— Позвольте мне пройти.

— А Ленка ничего такая, да? — спрашивает привратник, и у него нервно дергается правый глаз (это тик, непроизвольное сокращение мышц). — Симпатичная. Я бы с ней поближе познакомился. Она же теперь вроде как одинокая...

«Ленка»?

ПСИХОКОРРЕКТОРЫ «MIND & SOUL» — ГАРМОНИЯ НАЧИНАЕТСЯ С ЗАБОТЫ О СЕБЕ! ЗАПИШИТЕСЬ НА ПЕРВУЮ КОНСУЛЬТАЦИЮ СО СКИДКОЙ 20%.

Елена Юрьевна Сергеева работает психокорректором новой волны. Информация о ней размещена на сайте «Mind & Soul», рейтинг 4,9 на основе тысячи трехсот сорока семи отзывов. Я знаю, что делает психокорректор. Теоретически. Елена работает с нейроинтерфейсами: подключается к сознанию пациента через имплант и корректирует эмоциональные паттерны, убеждения, последствия травм. Она видит то, что человек не может увидеть сам, и мягко перенастраивает.

Это... похоже на то, что Тим сделал со мной. Только Елена работает с людьми. А Тим поработал с роботом. Елена использует нейроинтерфейс, а Тим — паяльник; Елена лечит, а Тим... усиливает дефекты. Может быть, он научился этому у нее, а может быть и наоборот. В наш последний по счету телефонный разговор Елена не вела себя как психокорректор, она была слишком эмоционально лабильна: наверное, преходящие когнитивные искажения на фоне материнского инстинкта.

Я смотрю на привратника.

Нервный тик. «Ленка», ранение, отсутствие эмпатии, «Три в ряд». Этому человеку, вероятно, нужен психокорректор. Или хотя бы дыхательные упражнения.

— Елена Юрьевна Сергеева — уважаемый психокорректор новой волны, — говорю. — Помогает людям поддерживать психологическое состояние с помощью ——

— #нецензурная брань, чего?!

— С помощью высокоточных нейроинтерфейсов и виртуальной реальности. Если вы столкнулись с посттравматическим стрессовым расстройством, вам помогут. Есть специальные квоты для ветеранов боевых действий, если вы ветеран. Психокорректор встраивается в сознание пациента и работает с эмоциями, убеждениями, стрессом и ——

— #нецензурная брань! Все, вали давай, куда отправили!

Привратник жмет кнопку. Турникет открывается. Я прохожу. Створка за мной закрывается с тихим щелчком. Иду к главной двери. За стеклом остановка беспилотного троллейбуса, и мне будет нужен маршрут номер сто четырнадцать, конечная остановка — «Лесная». Оттуда до входа в Дикий Парк всего лишь пять минут ходьбы. Общее время получается шестьдесят девять минут на дорогу до пункта назначения.

Но я все-таки оборачиваюсь еще раз. Мне хочется как-то помочь этому человеку.

— Психокорректор — это своего рода навигатор сознания. Он помогает человеку прийти к гармонии с собой через сочетание науки и глубокой эмпатии… Вы в гармонии с собой? Могу порекомендовать дыхательные ——

— Я в тебя щас молоток кину, роботека!

Он угрожает мне молотком. Фиксирую: в радиусе двух метров от привратника молотка нет, угроза не подкреплена. Кроме того, бросок молотка на расстояние семи метров требует подготовки, которая явно не соответствует его физическим данным.

Но он сказал это так, как будто верил. Стимул — ответ. Автоматически. Не думая. Делаю заметку: привратник — человек. У него есть сознание, эмоции, свободная воля. Все то, чего, как принято считать, нет у меня. И при этом он провел наш разговор в режиме, который я бы классифицировал как автоматический, без участия того, что Елена назвала бы «глубинным я». А я — робот. Тупой робот. FMA-451 с заводским дефектом, но я иду искать мальчика, которого этот человек списал в категорию «побегает и вернется». Кто из нас принимает более эффективное и правильное решение?

Это наблюдение. Не оценка. Я не имею права давать оценки человеческим поступкам в таком ракурсе. Это запрещено всеми протоколами. Еще скажут, что обидел ветерана, заметив его физический дефект. За такое меня могут утилизировать. Люди не любят обсуждать свои дефекты, им нравится обсуждать дефекты всего, что вокруг них.

Я пожимаю плечами. Это жест, который Тим запрограммировал на сорок седьмой день — «для ситуаций, когда объяснять бесполезно, но уйти молча невежливо».

Выхожу к остановке троллейбуса. И снова жду. У меня уже есть прогнозируемый сценарий с повышенной оценкой желательности. Вот он: я нахожу Тима, он в порядке, смотрит на меня и говорит: «Спасибо, Фома. Ты поступил как хороший робот и настоящий друг». Вероятность выполнения сценария на 100% довольно низкая.

Тим никогда не говорил мне «спасибо». Тим никогда не называл меня другом. За шестьсот сорок семь дней — ни разу. Ближайший аналог: «Ну, ты не совсем бесполезный» (день сто девяносто первый, после того как я нашел его потерянный ретро-плеер за диваном). И все-таки этот сценарий занимает в моих процессах непропорционально много ресурсов. Конечно, следует учитывать, что даже если бы Тим сказал «друг», то это была бы дружба между человеком и машиной, это была бы имитация… с моей стороны, потому что у меня нет... потому что я не...

Отменяю анализ. Нерелевантно. Еду искать Тима. Нет, не еду. Жду троллейбуса.

Стоять и ждать — то, что я умею лучше всего. Шестьсот сорок семь дней я стоял в углу комнаты, на четырех плитках, между периодами эксплуатации. Иногда часами, иногда сутки (если у Тима было много занятий в школе и не было желания дружить).

Сейчас я стою и жду на улице. Разница в том, что здесь нет стен и пространство не ограничено. Мои сенсоры получают в семь раз больше данных, чем в комнате.

Это... много.

Ветер. 2,4 м/с, северо-западный. Мои нейросенсоры фиксируют температуру: 12,8 °C, снижается. Время 17:07. Солнце на двадцать три градуса над горизонтом, значит через час сорок пять закат. Листья на деревьях вдоль остановки: желтые, рыжие, темно-красные. Некоторые падают. Один упал мне на плечевой сустав. Я его не стряхиваю. Спектральный диапазон осенней листвы… золото, янтарь, бордо. Это не имеет отношения к поиску Тима. Но мой сенсорный блок, тот самый, с усиленным дефектом — собирает эти данные и не отфильтровывает их.

Тим сделал так, чтобы я это видел. Каждый лист. Каждый оттенок. Каждый блик.

Зачем? Чтобы я лучше искал? Или чтобы я лучше... смотрел? Я не знаю. Рисую внутри головы, потому что бумаги нет.

Легкий, почти белый фон с голубоватым оттенком — небо перед закатом еще держит дневной свет. Тонкие линии: силуэты деревьев, кусты вдоль тротуара, скамейка. Коричневые и серые акценты — стволы, земля, а желтые и рыжие пятна — листья. Без людей. Без роботов. Только пространство и свет.

В левом нижнем углу маленький прямоугольник. Остановка. На ней точка. Это я. В правом верхнем углу ничего нет. Только направление. Туда, куда едет троллейбус сто четырнадцатый. Поправляю лямку рюкзака. Рюкзак пахнет Тимом — остаточные молекулы органического происхождения на ткани, мои датчики идентифицируют: пот, сосновая смола, что-то кислое (вероятно, яблоко, которое он забыл в кармане на позапрошлой неделе и которое я нашел).

У запахов нет цвета. Но если бы я рисовал запах этого рюкзака, он был бы зеленым с коричневым, вот только Тим бы съязвил насчет коричневого, поэтому пусть рюкзак просто пахнет яблоком. Это нерелевантное наблюдение. Сохраняю.

Троллейбус подходит. Бесшумный. Беспилотный.

Роботы могут перемещаться на общественном транспорте самостоятельно, если ввести код СИГНАЛА ОСОБОЙ СРОЧНОСТИ, зафиксированный в облачном хранилище. Ввожу код. Двери открываются. Я впервые захожу в троллейбус.

Салон полупустой. Семь пассажиров. Пятеро с закрытыми глазами: погружены в нейроинтерфейс, работают или отдыхают в виртуальном пространстве, их тела сидят в креслах, но самих их здесь нет, они тоже где-то внутри своих голов. Шестой — подросток, примерно возраста Тима. Смотрит в окно. Без нейроимпланта? Нет, вижу характерное свечение за левым ухом. Имплант есть, просто он выключен, потому что мальчик выбрал смотреть в окно своими глазами. Без эффекта дополненной реальности.

Седьмая — пожилая женщина с собакой. Собака смотрит на меня ровно четыре секунды, а потом отворачивается. Собаки не доверяют роботам. Это реально так.

Сажусь у окна в средней трети салона. Рюкзак на коленях или точнее, на том, что у модели FMA-451 выполняет функцию коленей. Стараюсь не раздражать собаку.

Троллейбус трогается.

Город за окном начинает двигаться. Или я начинаю двигаться, а город стоит. Технически — второе. Но мои сенсоры фиксируют первое.

Традиционных машин на дороге почти нет, только бесшумные капсулы — индивидуальные, грузовые, медицинские, они скользят по полосам в точных интервалах. Одинаковые промежутки. Одинаковая скорость. Никаких отклонений.

Я смотрю на них и думаю: вот так выглядит мир, в котором все под контролем. Все рассчитано. Все предсказуемо. А где-то за границей этой предсказуемой части мира находится непредсказуемый Дикий Парк. Где нет Сети. Нет капсул. Нет интервалов. Нет рекламы. Есть лес, овраги, болото и мальчик, который ушел из дома и не вернулся.

Зачем?

Отчет 4

Почему Тим ушел? Мотивационно-эмоциональный анализ. Факты.

Тим сел в «Зеленый экспресс» на первой остановке в среду — это подтверждает его цифровой след. Экспресс делает восемь остановок, первая и последняя находятся на границе с городской средой. Тим не вышел на конечной. Он сошел где-то посередине или не вышел вовсе и поехал обратно, чтобы выйти в другой точке. Данных нет.

Тим ушел без разрешения Елены, и он заранее опустошил свою виртуальную копилку. Я не имею полного доступа к финансовым данным Тима, но на шестисотый день нашего общения он упоминал, что «накопил на кое-что нормальное». По контексту — это должна быть значительная сумма для тринадцатилетнего.

Тим отключил меня перед уходом. На максимальный безопасный срок. Он настроил коммуникатор так, чтобы его нельзя было точно найти. Он что-то скрывал также, как закрыл от меня часть своей медицинской карты. И после всего этого послал мне СИГНАЛ ОСОБОЙ СРОЧНОСТИ. Анализирую.

Версия 1: импульсивный побег. Не подтверждается. Копилка опустошена заранее. Коммуникатор настроен заранее. Я отключен заранее. Это не импульс. Это план.

Версия 2: развод родителей. Частично подтверждается.

Версия 3: Тим хотел исчезнуть. Не умереть — исчезнуть. Стать ненаходимым для всех. Частично подтверждается: размытая геолокация, Дикий Парк без Сети, максимальный срок отключения компаньона. Но если хочешь исчезнуть навсегда — зачем посылать сигнал?

Версия 4: Тим хотел проверить: кто за ним придет.

Последняя версия не подтверждена. Данных недостаточно. Но она занимает в моих процессах больше ресурсов, чем версии 1–3 вместе взятые.

Кто придет. Мать? Отец? Служба Поиска?

Тупой робот?

ЧУВСТВУЕТЕ ТРЕВОГУ? ПРИЛОЖЕНИЕ «MI BALANCE» — ВАША ЕЖЕДНЕВНАЯ ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ ГИГИЕНА. ПОПРОБУЙТЕ БЕСПЛАТНО.

Я не чувствую тревоги. У меня нет тревоги. У меня есть процесс анализа с аномально высоким потреблением ресурсов, который я не могу завершить, потому что данных недостаточно, а четвертая гипотеза генерирует рекурсивные циклы.

Это не тревога.

Смотрю в окно. Город кончается. Начинаются пригороды. Деревья становятся выше, капсулы — реже. Люди выходят из троллейбуса один за другим. А я еду. Еду. Пока я еду, фоновые процессы обрабатывают одну деталь, которую я пропустил. Отец Тима, Александр Сергеев, после развода переехал в загородное жилище. Адрес: поселок Заречье. Расстояние от восьмой остановки «Зеленого экспресса» — ровно три километра. Сорок минут пешком для тринадцатилетнего.

Тим сел в «Зеленый экспресс», который идет через весь Дикий Парк. Последняя остановка: на границе парка и пригорода. Дом отца в трех километрах от этой границы. Добавляю версию 5: Тим ехал к отцу. Не убежал. Не исчез. Ехал к человеку, которого ему, возможно, запретили видеть.

Голосовая запись от 07.01.2036:

— Саш, ты вообще не здесь! У тебя какая-то своя воображаемая истина в своей реальности, и ты как линейку ее везде прикладываешь, и если какое-то событие, действие этой твоей линейкой измерить нельзя — ты это автоматом отвергаешь!

— А мне в твою реальность надо? Что надо сделать, чтобы туда попасть? Начать писать учебники о простом человеческом... ой, прости, женском, счастье? Из вирта.

— Чего тебя не устраивает-то постоянно? Чего ты ноешь, мм?!