- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Анна Лайк Розы и Папоротники
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
«Вот скажи мне — на фига бабе вообще работать? черта ли так горбатишься, работай поменьше… не хочу, чтобы ты устала…»
«Платье — в кайф, а где плащ? Да насрать что лето, в Питере не лето, а отстой…».
«Кофта — зашибись. Ну, блузка… Ты чудо…»
«Незабудка ты. Красотка…»
«Как тебе платье идет… и без платья идет. Да тебе все идет».
«Это где ж такие попки делают? И ножки? В спортзале? Не гони, не может этого быть…»
«Белокурая, зеленоглазая… принцесса моя…»
«Курить запрещено. И матом не ругайся, слышь, а то выдеру».
Он по-прежнему ничего о себе не рассказывал.
…И однажды, еще не отойдя от жаркой любовной схватки, вся в поту, не успев толком отдышаться, Лена выпаливает:
— Хочу за тебя замуж, детей от тебя хочу, двоих как минимум… я так тебя люблю, скажи мне, скажи…
И он, тоже весь еще покрытый испариной, крепко обнимает ее, смотрит с нежностью. Опять это, опять этот взгляд как на малолетнюю, с досадой думает Лена… Опять он отмолчится?
— Детей… — Он вздыхает, целуя ее в висок, вдыхает запах ее волос, — да хоть прям щас, в сортир только схожу, ненадолго, и — вперед, давай делать…
Лена хихикает.
— А «взамуж»?
— А взамуж… — Он умолкает. — Привык я один. Мне так легче. Проще. И — все равно так уже и случилось. Что не женился никогда. Мне лет-то уже много.
— Да какое там! — досадливо мотает она головой. — И в пятьдесят люди женятся и детей рожают.
— Ну, так это они уже — не первый раз, правильно? — рассудительно замечает Олег. — Кто у тебя в таких знакомых?
— Мой отец женился снова в сорок восемь. Ребенка родили. Жена у него… на одиннадцать лет, что ли моложе. Была.
— Почему «была»?
— Потому что… погиб он. Убили.
— Кто?
— Неизвестно. Он «бомбил» по ночам, и однажды пропал. Летом было, в августе. Потом позвонили из ментовки — приезжайте, опознайте. Машина его типа, сбила и переехала. На опознание я пошла. И этот, как его, забыла, ну который в морге работает — показал мне маленькое отверстие за ухом у отца. Я спросила: что это? Он сказал — пуля. Нет, он ни в чем никогда таком не участвовал! Он просто честно бомбил по ночам… Просто, видно, кого-то повез в эту жопу…
— Прекрати, сказал же.
— … и его случайно пристрелили. Или переехали… Денег при нем не было. На машину — старая шестерка — не позарились.
— А где его нашли? — спрашивает Олег.
— У озера Медное, знаешь такое?
Он медлит. Лена вдруг чувствует что-то будто скользкое, промелькнувшее между ними — не чувство, а скорее, след чувства, как мелькнувший в углу, в полумраке, в щели у плинтуса, в родной тихой чистой квартире, — хвост подвальной чужой крысы… какой-то призрак. Лена беспокойно морщит нос, прислушивается…
— Знаю. Там разборки бывали, лет семь назад. Какой год-то?
— Девяностый. Да. Вот самая жо… самая задница, то есть. Вот и заявление брать в ментовке долго не хотели — кому это надо, скажи… А надо мной измывались как? дочь, типа не имеет права подавать заявление, должна только жена. Какого черта. Вы совершеннолетняя и к нему уже отношения не имеете. Так, а если бы мне было шестнадцать, я бы не вообще не могла подавать никаких заявлений…. Скоты… а как нас с матерью от метро гоняли, когда мы там клюкву пытались продавать! Уроды, взяточники…
Лена увлекается негодованием и не сразу замечает, что Олег, продолжая обнимать ее одной рукой, улегся на спину и неопределенно смотрит в потолок.
— Что? Вспомнилось что-то?
Он тихо гладит ее по спине.
— Нет. Спи. Спи, незабудка.
…Он не сказал ей четко — «нет». Она его переубедит. Она сможет. Станет самой дорогой для него, и он согласится с ней. А в принципе, можно и без штампа в паспорте жить. Живут же… спать… боже, как хорошо… во всем теле благодать… с ним…
Лена засыпает, уютно уткнувшись носом Олегу в правую подмышку.
Она просыпается через пару часов, как от толчка (такая привычка появилась у нее совсем недавно) и видит, что Олег по-прежнему лежит на спине и смотрит в потолок. Он также по-прежнему обнимает Лену, и она снова засыпает.
— … Ты с ума сошла! С ума сошла! Ты хоть понимаешь, как ты влипнуть можешь? С чего ты взяла, что к нему можно обратиться…
Алина в ярости ломает уже вторую сигарету, пытаясь закурить.
— Да я же не сейчас вот прямо к нему обратитьс…
— Да не думай ты даже! Ты его не знаешь вообще, а если спросишь, — тебе не скажут. Неужели мало того, что ты там уже видела в этом доме-дворце.
— Алина, мне кажется, он — просто бизнесмен. Ну, они же тоже… И потом. Ведь он, согласись, как-то ближе к тому… к тем… ну, к таким людям, которые…
— Лена, не суйся ты, ради бога! «Мне кажется». Мало ли что тебе кажется! Ты сейчас вообще не в себе, ты это понимаешь? Опасно это может быть, неужели же ты не понимаешь?
— Я все понимаю. Но я хочу знать. Кто его убил. Как я найду людей, которым можно доверить и информацию и деньги? Ну, он — как поручитель такой…
— Поручитель! — лицо Алины искажается, как от плача, — держите меня семеро… Да судя по твоим описаниям его — самым первым, а не тем дифирамбам, которые ты поешь сейчас, когда втюрилась в него уже по самое некуда — там клейма ставить некуда. Поручитель! Авторитетный бизнесмен! А тюрьма по нему не плачет?
— Во-первых, бизнесмен, да. Несколько автосервисов в городе. Во-вторых — не пойман не вор. А в-третьих — пусть степень его вины устанавливает суд, самый гуманный суд в мире…
— Да какие такие суды! Да они там же, где и милиция…
У Лены становится несчастный вид, и глядя на нее, Алина смягчается:
— Ну хорошо, ладно… Но как ты узнаешь? Как он узнает? Свидетелей нет. Уголовного дела нет. Столько времени прошло. В заключении о смерти прикопаться не к чему. И даже тело вы кремировали…
— Да, потому что так было дешевле. Вот дураки-то… Сейчас я этого ни за что бы не дала сделать. А что касается свидетелей… Ведь не тридцать лет прошло и не сорок. Что-то или кто-то же должно было остаться. Всегда что-то остается…
Алина молчит и с сомнением долго смотрит на Лену. Потом говорит:
— Я не хочу тебя пугать, но… Откуда нам знать, не относится ли он вообще именно к тем людям, которые как раз… ну, причастны к смерти твоего отца?
Лена лезет рукой в затылок, треплет там пышные локоны:
— Да я тоже об этом думала… Но… — Внезапно просияв: — Знаешь, что? Молния два раза в одно место не ударит!
Алина, хватаясь за лоб, безнадежно шепчет:
— Вот дура.
Она качает головой. Смотрит на подругу молча.
Лена чувствует неловкость и говорит уже гораздо серьезнее:
— Я не знаю, как, не знаю, что, но чувствую — это мой дядька, будет моим, по крайней мере, я очень этого хочу, и он очень непростой человек, он многое может… Да и просто — я этого хочу! мне это нужно. Мой это мужик! И потом — ну какова вероятность того, о чем ты говоришь? Город-то огромный. И вообще — это же не повод, чтобы вообще ничего не делать. Помнишь, как мой куратор в Универе говорил: «Делай, что должно и пусть будет что будет…»
Подруга переживает, злится, негодует, злословит — «мужик — в попу вжик»; потом притихает, вздыхает, качает головой, с сомнением и жалостью смотрит, закуривая пятую-десятую сигарету, снова качает головой… Потом, опять вздохнув, печально кивает Лене: что же… давай…
А на что иначе нужны друзья?
…Неожиданно выяснилось, что Олег хорошо рисовал. Увидев впервые причудливые разводы и затейливые завитушки на полях какой-то валявшейся у него дома газеты, Лена спросила, есть ли у него наброски, но он ее не понял. Никаких набросков он никогда не делал, рисовать тоже не учился. Он просто чирикал что-то обычной шариковой ручкой, разговаривая по телефону, думая о чем-то, коротая время, и относился к своему рисованию, как к не самой хорошей привычке — скептически. То, что появлялось на бумаге в такие моменты, наверное, могло бы стать хорошим материалом для психоаналитика, но Лена категорически, сама перед собой, не хотела оценивать Олега таким образом. Она и сама иногда рисовала, поджидая ответа у телефона, все эти пересекающиеся круги, квадраты, прямоугольники, звездочки, шахматные решетки, кресты, домики…
Но то, что у другого было просто почеркушками, у Олега смахивало на фламандские кружева. А однажды она случайно увидела разворот его черного дорогого ежедневника, толстого, как амбарная книга. Он рисовал ещё и оружие. «Тэтэ… да, пистолет, — нехотя отвечал он на расспросы, — этот — Макарова… Беретта. Глок… Да нравится просто, «зачем…» Рисунки были похожи на ожившие чертежи… Еще он рисовал по памяти листья дуба и клена, рисовал кедры и сосны, кучерявые папоротники, рядом вдруг могла появиться толстая важная улитка с затейливой раковиной, или, вся извернувшаяся, как в судороге, ящерица, похожая на ювелирное украшение; следом шел строгий крест, вписанный в круг, а потом — мощный церковный купол со скульптурами по его круглому основанию… «Исаакий!» — ахала Лена… Рисунки были все те же — простой шариковой ручкой. Нарисовал однажды ее, Лену, она хвалила безмерно (из лести), но честно должна была бы признать, что… получилось не очень.
Что интересно — Олег это сам понял. Рисунок он выбросил, сказав — «в жизни ты лучше».
Рисунки все были грубоваты, линии — по-мужски угловатыми, но четкими, ясными; штриховка — плотной, густой… Изображения были небольшими: они заполняли пустоты вокруг главного содержимого ежедневника, а это была информация — телефоны, адреса, неведомые аббревиатуры, цифры… Имен при этом не было, но эти записи, тем не менее, всегда оставляли вокруг себя пустые места, словно специально предназначенные для рисунков. Ежедневник как будто существовал в основном ради того, чтобы Олег нарисовал там очередной пистолет, а не вывел очередную сумму из каких-то слагаемых, не записал подряд штук двадцать номеров телефонов, не перечислил несколько адресов, — сокращённых, но иногда узнаваемых: Фон, Сув, или Кам, — Фонтанка, Суворовский, Каменный остров…
Суровый, каменный, гранитный, парадный Петербург также присутствовал на этих рисунках, — фрагментами барельефов, обрамляющих слепые окна старых домов, изломанными изображениями недобитых вандалами наддверных витражей, головками младенцев-путти, порхающих по облупленным фасадам, фигурками морских коней с запыленных решеток невских мостов… Впрочем, что мордашки путти, что морды морских коней, — все они у Олега выходили каким-то страховидными… Оружие у него получалось лучше.
— Как здорово, как красиво, — искренне говорила Лена, разглядывая новый рисунок. («Он не художник, конечно, — мелькало у нее при этом в голове, — ему бы учиться и учиться, но все равно — надо хвалить…») — А меня вот бог «убил» — рисовать, я кружочек не могу изобразить ровно, — всегда яйцо получается.
Олег смотрел на нее, начиная улыбаться, все шире и шире, и снова сжимал губы, привычно скрывая улыбку; потом склонял большую лобастую голову набок и рассматривал Лену — глаза теплые:
— Давай, нарисую я тебе кружочек… Где? Здесь? Здесь? Или — здесь?
Удивительно. Взрослый мрачный мужик, а иногда игривый, как кот. Вот сейчас он, мягко касаясь Лениного тела, шутливо прикладывает ладонь, задерживая ее то у нее на груди, то на животе; заглядывает в глаза Лене, спрашивая; она поддерживает шутку и кивает на каждый вопрос… Он уже и не спрашивает, просто держит ладонь на ее животе, а она кивает снова. Кивает снова и снова. И улыбается.
Они смотрят друг на друга. Улыбки замирают. Шутки затихают. Все вдруг становится очень серьезно.
Секс — это как лавина в горах, мечтательно размышляла Лена. Много снега и крутой склон горы — и она будет сходить регулярно. Гора — ясен пень, это ваши жизненные обстоятельства. А снег — это ваша с ним влюбленность.
Лавина сходит и засыпает все — ущелье, скалу, холм и впадину. Ровно все. Гладко. И тихо. Неправда, что после соития грустно все живое: на влюбленных это правило не действует. Скорее, соприкоснувшись душами, а не только телами, попадают они в то заповедное место, где несколько иное отношение ко всему сущему. Без оглядки на пол, на возраст, на счет в банке. Одно на двоих и общее. Жаль, что это быстро проходит, но…
Проходит вообще все.
СПОРАНГИИ
— …Ты куда это собралась на ночь глядя? Опять к своему бандиту?
Мать появилась в коридоре, когда Лена уже обувалась (Олег позвонил), и поскольку тон матери был откровенно неприязненным, она тоже ответила сквозь зубы:
— Гулять…
Мать удивительно ловко вильнула своей огромной тушей в комнату, и через короткое время вышла оттуда, пряча руки за спиной. Лена продолжала бороться с застежкой босоножки, отпихивая локтем мешающую сумочку, глядя исподлобья.
Что у нее в руках?
— Ты никуда не пойдешь.
— Это еще почему.
— Да потому!.. — мать задохнулась, — потому что я не хочу выслушивать от всех, что у меня дочь — шлюха! Только шлюхи с бандитами спят! Да еще он старше тебя на двадцать лет!
Лена застегнула пряжку, выпрямилась и посмотрела на нее:
— И что с того? И что — только потому что я хорошо выгляжу, я являюсь шлюхой? Лучше мне забить на все и ходить лахудрой, орать на всех постоянно, и чтобы от меня в сорок ушел муж? Это лучше, по-твоему? Или…
Раз-раз! Что-то мелькнуло перед лицом Лены, отчего лоб и щеку вдруг ожгло как будто огнем, и — раз! — жгучая боль куснула левый глаз, как оса, Лена откинула назад голову, зажмурила глаза и только здесь выставила вперед руки, и их тоже — раз, раз, раз — ожгли хлесткие удары…
…Все произошло настолько быстро и страшно, что не сразу она увидела в руках у матери сыромятную «фамильную» плетку-треххвостку, которая жила в доме с незапамятных времен. Вроде дед когда-то купил ее для воспитания собаки… Удары плеткой продолжали сыпаться, — по лицу, по рукам, по шее, левый глаз пекло, как будто в него мыло попало… Лена, прижмурив глаз, и закрывалась руками и пыталась отпихнуть взбесившуюся фурию от себя, и наконец, под градом ударов по голове и шее, повернулась к двери… Но сильная, памятная по детству, безжалостная рука ухватила ее за плечо, рванула, развернув опять к себе лицом — и удары посыпались снова на голову и руки… Жалящая боль заставляла Лену судорожно дергаться, сжиматься, зажмуриваться…
Наконец, она извернулась, коленом пнула в мягкий, огромный, толстый живот, потом ударила в него боком; почти ничего не видя перед собой, дернула «собачку» замка, рванула на себя дверь и — вывалилась на темную лестничную площадку…
— Домой больше не приходи!!! Слышишь?!! С милицией выставлю! Ты здесь больше не живешь!!!
Крик матери разнесся по всему подъезду, эхо заметалось по лестничным пролетам, и закрывшаяся дверь хлопнула как пушечный выстрел — Лена подпрыгнула на месте; и тут она вдруг поняла, что не может открыть от боли левый глаз, в него как будто иглу воткнули; кожа обнаженных рук как будто вспухала и ее жгло, саднило… Лена стала спускаться по лестнице: вон, вон отсюда, наружу… Вышла на улицу, где уже темнело, прижмурив левый глаз, мельком глянула на наливающиеся красным борозды на руках — их пекло огнем…
…И только здесь она поняла, что ее выгнали из дома.
Делать-то что? Что делать?
К глазам подступили такие предсказуемые и такие же непрошенные слезы, и… левый глаз чуть ли не взорвался изнутри требовательной, жгучей и пульсирующей болью — еще бы, слезы-то соленые! И тушь потекла! Она прижимала пальцы к глазам и тут же отдергивала их, стояла на улице слепая на один глаз, беспомощная, плакала, подвывая от отчаяния, и не знала, что делать.
В этот момент в сумочке зазвонил телефон. Она достала его наощупь и увидела здоровым правым глазом на светящемся экране — «Олег», хотела уже нажать «Ответить» … но тут защипало от расплывшейся туши и этот глаз…
От отчаяния она зажмурилась и двинулась куда-то вслепую, плача и сжимая телефон в руке. Побрела в направлении дороги, но тут же поняла, что была неправа, услышав рычание машины за спиной и резкий сигнал. Лена остановилась, не зная, куда ей идти, стояла и плакала, опустив голову, держась за левый глаз, поскуливая: боль в нем была жгучей, непроходящей и оттого пугающей, второй щипало также немилосердно… Телефон все надрывался в ее руке — и вдруг замолчал.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.