Анна Лайк Розы и Папоротники

Умолкнув, она укладывалась головой на подушку, смотрела на Олега. Тот с обычным задумчиво-непроницаемым видом разглядывал потолок. Ей в профиль были видны слегка впалая гладкая щека, мощная коротковатая шея; круглое сильное плечо, выпуклая широкая грудь, тихо, еле заметно вздымающаяся дыханием. Лена клала ладонь на нее — теплая, твердая, под гладкой кожей бугрятся мышцы. «Так ты говоришь — ты спортсмен?» Он хмыкал: «Все мы тут — спортсмены…» Лена хитрила: «Баскетболист?» Он недоверчиво посматривал на нее черным глазом, улыбался, отворачивался, — оценил юмор: он среднего роста, выше Лены, но она метр шестьдесят восемь всего. «Тогда волейболист», — не унималась Лена. «Угу», — лениво гудел он в ответ. Лена не отставала, возилась в постели и нагло забиралась на него сверху. Мимоходом полюбовавшись на «бабочку» из выпуклых мышц на его животе, она по-свойски располагалась и начинала рассуждать: «Сейчас установим, какой ты спортсмен…»

«Бокс», — сдавленно сипел он, морщась, потому что Лена бесцеремонно расталкивала бедрами его ноги.

«Бокс? Нет, у тебя ни нос не сломан, ни ушные хрящи… Что там еще? Борьба? Греко-римская, вольная… Нет, ты все-таки, извини, но ты не такой здоровенный, как они обычно бывают, вообще… лоси».

«Откуда ты знаешь?»

«Отец рассказывал. И мы смотрели с ним по телевизору… Дзюдо, каратэ, самбо — что? Нет, каратэ — вряд ли, они сильно прыгают и ногами размахивают, там дрищей много. Дзюдо, наверное…» Олег закрывал глаза, улыбаясь, начинал вздрагивать, — это он, оказывается, смеялся. Потом успокаивался. Он выглядел таким довольным, уверенной силой так и веяло от него, так покойно лежали по бокам крупного тела мощные руки; широкие, чуть покатые плечи выделялись на белой простыне, грудные мышцы были выпуклыми, рельефными. Большой, сильный, могучий; в своей мужской матерости он казался ей неуязвимым. Только… ровные, темно-красные круглые соски были напряжены. Сладкая волна поднималась внутри Лены, тихонько обнимала ее сердце. Лена тянулась повыше, касалась губами темно-карминной ареолы, приникала к ее легкой шершавости и слышала, как тихий вздох…

…Внезапно память подсовывает ей картину: красные вздувшиеся веки матери, дрожащее распухшее лицо, кровь на разбитых губах, кровь в кухонной раковине, мешанина красных и синих полос на шее… Лена замирает… Тут же чувствует, как теплая жесткая ладонь ложится ей на затылок: «Што». Она растерянно смотрит перед собой, и вспоминает, как мать, морщась, пила на кухне корвалол, ее трясло и трясло, и она как будто не могла усидеть на месте, все порывалась встать с табуретки, ерзала, дрожала; Лена металась по квартире в поисках, чем бы ее укрыть… «Што. Лен?», — повторяет улыбаясь, Олег. Она растеряна, она почти забыла это: «Мать избили однажды, я вспомнила, она пришла, не лицо было, а один сплошной отек, и она так и не сказала, за что… И палатку эту свою забросила. И на рынок мне запретила ходить. Так и не сказала, почему…». Лена не смотрит Олегу в лицо; почему-то стыдно, почему-то жаль, что она сказала ему, а он как будто все понимает, обнимает ее и шепчет: «Такая жизнь. Незабудка. Такая жизнь».

В стену застучали. Стук был ритмичным и каким-то неживым. Стучала, наверное, кровать, спинка кровати, на которой… Что там происходит? Подтверждая Ленины подозрения, чуть погодя, за стеной начала громко стонать какая-то баба. Стоны тоже были ритмичными, и Олег хмыкнул, глядя на Лену:

— Ну у тебя и лицо. Ерунда же.

Лена растерянно ему улыбнулась и вновь таращилась на невидимый источник звука. Олег с тихим смехом прижал ее к себе, подмял под себя, жадно поцеловал в губы, тугими бедрами пошире растолкал-раздвинул ей ноги, зашептал в ухо нежно — «девочка, маленькая», — и через минуту она перестала различать любые звуки, кроме его и своего дыхания… да и те смутно.

Тем более что и стонать и стучать за стеной перестали очень быстро.

И молчать вдвоем с Олегом тоже, как выяснилось вскоре, очень хорошо.

…Однако, однажды вечером, когда она работает в оранжерее, то и дело впадая в ступор от сладких воспоминаний и роняя садовый инструмент, очередной «мерседес» привозит Олега и опять двух каких-то девок, — высоченных, разряженных, и, что самое обидное для Лены — красивых. Он быстро уводит их куда-то вглубь дома-дворца.

Лена чувствует, как будто ей, со всей дури, заехали молотком по лбу. Оглушенная, она не сразу приходит в себя, а когда приходит, то разъяряется до красных пятен в глазах. Ее, вскипевшую, не успокаивает ни то, что на этот раз все были вроде трезвы, ни то, что Олег девок в этот раз не лапал.

«Опять со шлюхами! Да што ж это за человек такой! Ведь мы оба, оба же… в глаза мне смотрел, глаза как у оленя совершенно, задыхался, я же видела, видела! Кобелиные зенки его огромные! „Девочка моя“! „Автосервис“ у него, твою мать! Целых две штуки! Две „автомойки“, обе на каблуках… Нет, это невозможно! Я не могу так!..»

Все эти приставания ресторанных дам и девиц к Олегу, все их косые взгляды на Лену и матерное шипение за ее спиной возле зеркал туалетных комнат из уст посетительниц этих злачных мест; вся эта бешеная бабья конкуренция за очень видного собой (и явно платежеспособного) самца, вдруг всплывают в ее памяти и встают, как забор, между ней и Олегом…

Дрожа от бешенства, с трудом доработав положенное время, Лена несется по дороге от дома-дворца по направлению к шоссе, (наплевать-то, что до него — полчаса, как минимум, пешим ходом), вся пылая праведным гневом и шепотом матерясь, как пьяный матрос… Она уже мечтает, как завтра позвонит Кабээсу и скажет: «хера лысого ты, сукин сын, получишь эту долбаную оранжерею нормальной, пусть кто-нибудь другой тут херачит здесь вместо меня, и…»

«Шмаровоз!» — вдруг вспоминается ей слово из Словаря тюремно-воровского жаргона, который недавно приволок им с Алиной Костик.

…Они сидели, как всегда, на кухне у Алины — хозяйка с сигаретой в длинном мундштуке, Костик с подбитым глазом, Лена с новой укладкой на голове… Вместе они прошерстили-пролистали словарь от начала и до конца, девки долго ржали: «Бикса — проститутка. Варюха — типа, возлюбленная…. Слышь, Алин, как в „Поднятой целине“ дед Щукарь рассуждал: плохая девка — бордюр, а хорошая, стало быть, — акварель… Козел. Ну, это понятно. Пеструшка! А почему это — педик? — Судя по словарю, гомосексуалисты — это главное в жизни вора… столько слов на эту тему, прямо каждое второе… — Не, еще и проститутки… гомики — потому, что тюряга… — Не, пидоры — важнее!.. — Ахаха… — Не, кстати, вы, девки, не понимаете — если козлом кого-нибудь назвать, могут и убить… страшнее нет оскорбления для пацана…»

«Пидор, Олег, сука…» Здесь Лену обогнала черная машина, она резво ушла вперед и скрылась за поворотом. Машина ей была знакома, а дотащившись до шоссе, Лена и вовсе ее узнала: Олегова. Тем более, что когда она проходила мимо, дверь с ее стороны открылась и знакомый голос позвал:

— Садись.

Она колебалась, — не послать ли его тут же, — но желание посмотреть в его бесстыжие глаза перевесило и Лена с достоинством наклонилась и заглянула внутрь: Олег улыбался, но, увидев ее лицо, перестал это делать.

— Что такое.

Лена почувствовала себя круглой дурой, но решила и в этом упереться: глядя в сторону, она сказала:

— Я сама доеду.

И тут же пожалела об этом, поняв, что сейчас самым логичным будет с его стороны закрыть за ней дверь и дать по газам.

И все. И останется ей только уволиться, потому что она умрет на месте, понимая, что больше никогда не сможет к нему подойти и обнять, и…

Вдруг — рука, сильная, мужская, с коротковатыми пальцами в темных волосках, высунулась и цапнула ее за шею; легко втянула-вбросила ее в машину, а потом прижала ее к сиденью.

— Сядь. Что такое?

Разгоряченная, набычась, она с вызовом бросила:

— Ты опять их привез, да?

Он вытаращил на нее свои огромные глаза:

— Кого?

— Баб, — сказала Лена, стараясь не кричать, перейдя поэтому на злющий шепот, — баб опять привез, как и всегда это делал. Две штуки.

Пока Лена сверлила его глазами, ждала, пылая, он спокойно разглядывал ее и в итоге сказал:

— Ну. Дальше.

— Нет, — вся кобенясь, еле выговорила Лена, — это я тебя хочу спросить, что было дальше… Хоть и не мое это в общем-то дело… Если ты их привез, — зачем ты меня зовешь? Я уж не спрашиваю, зачем… зачем ты их все-таки привез? Я, как дура, я так ждала, ждала, как… я вся, как идиотка…

…его рука тихо легла на ее голое плечо и поползла вверх, к шее, — Лена попыталась ее спихнуть, рука убежала, но вернулась…

— … не трогай… Не хочу я так, не буду, я поеду лучше…

Он схватил ее за шею, больно, притянул к себе, близко, попытался поцеловать в губы, другая его рука скользнула ей под грудь, сильно прижала — у Лены тут же сладко заныло в животе… Она вздрогнула, потому что Олег зашептал ей в ухо:

— Ну, — привез. Я ведь уехал. Уехал… за тобой…

Она закрывала глаза, вслушиваясь в этот нежный шепот, но потом, назвав себя мысленно «тварью», задержала дыхание, а потом выпалила ему прямо в лицо:

— Жук, свистун, ботало! Это зачем же ты мне горбатого лепишь? ты меня коридором-то не проведешь!..

Он отпустил ее мгновенно:

— Не понял…

— Не понял? Я с тобой, на твоем языке… Ты шмаровоз? Что это за биксы были, бановые? Ну раз не варюхи…

Он посмотрел на нее с тревогой, как на опасно заболевшую:

— Ты где нахваталась-то?

— Костяныч принес словарь блатных слов и выражений… Вот наблатыкаюсь и заживу без несчастья! Поскольку втюрилась в тебя, как вольтанутая, а ты со мной, как с бичевкой…

Олег, не слушая ее больше, берется за рычаг сцепления, смотрит в зеркало заднего обзора, и машина быстро вымахивает на шоссе. Ту же слева быстро, с заунывным воем-сигналом, проносится кто-то вперед, и Олег тоже резко прибавляет ходу и несется куда-то…

…«Останови, я выйду! — Выходи». Ну да, выходить на такой скорости… и Лена, презирая себя, извращается, припоминая избранные места словаря, всю дорогу. «Меня на такую выдру променять, две таких выдры, кадык им вырвать… Или это у тебя гешефт такой, с голощелками? Авторитет ты липовый, — язвит Лена, — ерша, значит, гонишь… дармовик! Че это ты засох. Не туфту гоню, стало быть… Ясно теперь, что за дела… кадры рисуешь, стало быть, целыми днями… Уважуха!» Олег молчит и смотрит вперед.

К тому времени, когда они оказываются возле мотеля — трехэтажного здания позади автобусной остановки в небольшом курортном поселке, — Лена переходит на жаргонные определения гомосексуалистов, опасаясь, впрочем, адресовать их Олегу. «Мохнорылый! — восклицает она как бы в воздух, — Петух! Козел! Дятел! Больше всего слов на эту тему, кажется, в словаре, — говорит она сама себе удивленно, — козел, дама, жена, кочегар! Пеструшка!»

Олег загоняет машину на стоянку, окруженную высокими соснами, выключает зажигание, выходит из машины и закрывает дверь. Лена выходит следом — и замолкает, и вдыхает полной грудью. И такая вокруг стоит лесная летняя хвойная духовитая и песенно-птичья благодать, что жаль пятнать ее грязью того словаря.

Они поднимаются в номер, заходят внутрь, Олег бросает ключи на тумбочку, садится на кровать, смотрит на Лену, и, помолчав, говорит:

— Хорошая память.

Лена вздыхает. Смотрит на кровать за его спиной и понимает, что это — тот самый номер, в который привез он ее всего несколько недель назад, ночью, после встречи в оранжерее. На этой кровати они сплетались, обвивали друг друга телами, на этом одре перекатывались друг через друга, как волны морские, она кричала от разрывающего ее счастья, срывая голос, в здешнюю жесткую подушку, и услышала и от Олега несколько стонов, хриплых, сдержанных. Она смотрит на него — и краснеет, и опускает глаза — такой он здоровенный, широкоплечий, большие черные глаза блестят игриво и ласково, ноздри слегка раздуваются. Хитрый… Лена опять вздыхает и смотрит в сторону мрачно, но вся превращается в слух, когда он заговаривает:

— Я просто привез. Не бери в голову.

— А разве не может кто-то дру…

Он отвечает быстро, перебив ее:

— Будет так, как было. Я могу их привезти, а потом с тобой встречаться.

— Ишь ты! — удивляется она. — А жена там, у Кабэ… Константина Сергеевича? Как это? Вот что это за… твою мать?

Он морщится:

— Матом. Никогда. Ясно?

Лена хочет промолчать своенравно, но Олег строго смотрит на нее, и она решает ответить:

— Ясно.

— Молодец. Иди сюда.

Внутри у Лены все еще кипит. Нехотя она подходит, и, уперевшись руками ему в плечи, пытается опрокинуть его на спину, чтобы потом придушить, примучить. Но проще свернуть тепловоз с рельсов. Олег сам валится навзничь, обняв ее, увлекая за собой. Через секунду он ловко переворачивает их обоих и оказывается сверху.

Лена значительно смотрит ему в глаза и грозно шепчет:

— Бестолковку бы тебе отремонтировать…

Он отвечает — также шепотом, приподняв свои красивые брови:

— Не гони порожняк.

Они смотрят друг другу в глаза, Лена видит: доволен, уверен, торжествует; черные глаза мягко сияют… склоняется, начинает тихо целовать ее шею. Чувствуя, что злость ее сдается, поддается, плавится, как масло на огне, она думает: ладно, это сейчас — действительно важнее, а с красивыми проститутками — мы увидим, чья возьмет… Неожиданно вспоминает о его блатной фразе.

— Олег, а ты тоже эту… блатную музыку знаешь?

Она слышит, что он улыбается:

— У меня тоже есть словарь.

— А зачем он тебе?

— Ну… — Он языком чуть трогает кожу на ее шее, как будто пробуя на вкус, голос у него тихий, обманчиво-спокойный: — С волками жить — по-волчьи выть…

Лена изворачивается, чтобы посмотреть ему в глаза, понять, но ее легкая тревога тонет сразу в их черной горячей глубине, и способна сейчас понимать только одно: ох как хорош, ох горе мне… И Олег, уже изнемогая, шепчет, обдавая ее лицо сладким дыханием:

— Такая жизнь, незабудка. Такая жизнь.

Утром, в постели, всякие нехорошие мысли нахлынули с новой силой.

Лена долго смотрит на обнаженного до пояса спящего Олега, борется с желанием стянуть дальше простыню, — чтобы еще раз посмотреть на его мужскую красоту; слушает почти неслышное его дыхание, вдыхает запах его кожи, сладостный для нее, с тоской тихо трогает кончиком пальца его шелковистую соболиную бровь. Она стискивает зубы и старается думать о том, что она все делает правильно. Что это сейчас тяжело, а потом станет легче.

Встает, одевается и тихо собирает вещи. Она уже поворачивает ключ в замке, когда со стороны кровати раздается тихий шорох и знакомый голос, еще более хриплый после сна, говорит:

— Ты куда.

Лена еще немного стоит к нему спиной — собираясь с мыслями и духом, вздыхает и только потом оборачивается: Олег смотрит на нее одним черным глазом, не подняв головы с подушки, но взгляд у него внимательный. Она молчит. Он ждет.

— Понимаешь… — начинает Лена, кусая губы. — Я так не могу. Лучше я… — она замолкает, вздыхает. — Короче, я тебя очень… я очень в тебя влюбилась. Ты мне… для меня… — Олег приподнимает голову и водит лицом из стороны в сторону по подушке: чешет нос. — Я не могу так! — вскрикивает она. Он замирает и потом смотрит на Лену. — Я лучше уйду сейчас, чем… я не хочу тебя ни с кем делить. Все эти… девки. Все равно не смогу. Так уж лучше сейчас все прекратить, чем потом рвать, а то ведь я к тебе привыкну… еще сильнее. Я не смогу… — Слезы выступают у нее на глазах, голос дрожит. Олег легко садится в кровати; огромный, как медведь. — Короче, не надо нам встречаться. Извини меня, прости, я не буду больше… я пойду…

— Лен, — останавливает он ее. — Зря ты так. Не думай ты об этом.

— Я не думаю, — шепчет она, чувствуя, как текут слезы по щекам. — Это твое право, встречаться, с кем ты хочешь… Но я так не могу!

— Да ты не поняла ничего! — просто говорит Олег. Он начинает медленно, со странным выражением лица, улыбаться. — Короче, не бери просто в голову ты этих баб.

— Как это? Я не понимаю ничего! Вот что это за твою мать!

Олег суровеет:

— Матом. Никогда. Ясно?

— А тебе материться можно?

— Мне можно.

— О господи!.. — вздыхает Лена, возведя гневно очи горе, и потом таращится на Олега — шутишь ты, что ли?

— Да плюнь ты на этих баб, — втолковывает ей Олег, кривой ухмылкой «заминая» улыбку, — просто привез… не думай ты про это.

Но все равно. Лена возмущена, расстроена, сбита с толку, даже слезы высохли. Она пытается хоть что-то сообразить, не получается, и она хмурится:

— Нет, так не пойдет — «просто не бери в голову»… Я все равно же ревновать буду, я вся изведусь, нет, нет и нет… не хочу я так, я пойду лучше…

— Ааа…

Он выскакивает из-под простыни — голый, огромный, — почему-то сразу оказывается рядом, хватает ее — Лена пищит — бросает на кровать и наваливается сверху. «Не пущу, не пущу, ты моя, моя, лежи, кому сказано, все…» — шепчет он задыхающейся скороговоркой ей в ухо и Лена слушается, и закрыв глаза, тянет ноздрями дразнящий запах его горячего тела, и опять вся предательски слабеет… Но прежде чем позволить себе растаять окончательно, она начинает торговаться: слабо отталкивая его голову, с поддельным презрением глядя на его улыбающиеся губы, она все-таки обговаривает свое право — Олег никогда больше никому не будет возить никаких баб, или она уйдет… от него… насовсем… наверное…

*Примечания.

«Муха» — Ленинградское высшее художественно-промышленное училище имени В. И. Мухиной, с 1994 года — Санкт-Петербургская художественно-промышленная академия имени А. Л. Штиглица

«Бумер» — автомобиль БМВ (жарг.)

Из Словаря воровского (бандитского) жаргона:

Ботало — язык, врун.

Бестолковку отремонтировать — разбить голову

Бикса бановая — вокзальная проститутка.

Бичевка — дешевая проститутка.

Варюха — возлюбленная.

Вольтанутая — сумасшедшая.

Втюриться — влюбиться.

Гнать — говорить.

Дармовик — неактивный соучастник преступления, получающий pавную долю.

Ерша гнать — выдавать себя за другого человека.

Жук — 1. игрок на бильярде; 2. преступник; 3. ловкий человек, плут.

Засохнуть — замолчать.

Лепить горбатого — 1. давать ложные показания; 2. обманывать.

Липовый — фальшивый, поддельный.

Наблатыкаться — научиться чему-либо.

Порожняк — пустое; глупость.

Провести коридором — скрыть правду.

Шмаровоз — сутенер.

Рисовать кадры — снимать или нанимать на работу проститутку (в данном случае)

Свисток — врун

Туфта — подделка, обман.

* * *

«Шлюха ты, шлюха, проститутка, — выплевывала с хрипом мать, наблюдая и не в силах помешать сборам Лены на очередную встречу с Олегом. — С бандитом связалась, на двадцать лет тебя старше, черт бы тебя побрал, с дебилом, уродом, он не только тебя в ад утащит, что и ладно бы, он нас всех утащит, проклятый… — Мам! За что ты так его! — возмущенно восклицала Лена. — Я люблю его, ты не знаешь, что это такое, так хоть поверь мне… Да и не бандит он, я тебе зря тогда так сказала, я не знала, кто он, я не думаю, я не знаю… нет, не бандит он… У него — автосервис».

Мать высоко задирала на некрасивом, оплывшем, старом морщинистом лице куцые жидкие брови, широко разевала рот, где слева вверху не хватало зуба, громко расхохотавшись Лене прямо в лицо, обдав кислым запахом, круто разворачивалась, как «Титаник» в предвиденье айсберга, и уходила в комнату; там громко орал телевизор: Кирка смотрела «Кто хочет стать богатым». Лена выскакивала из квартиры — хлопала дверью.

«Черт, старая дура, спятила, просто спятила… — шипела Лена себе под нос, бегом, на каблуках, по мере сил изящно преодолевая расстояние до машины Олега. — Еще бы хватать и не пускать меня вздумала, жирная корова… Все жрет сладкое, с таким-то весом, сладкие булочки… дождется диабета, дура ненормальная…» Все еще шипя себе под нос, дергала ручку двери машины, та не открывалась; внезапно кто-то сзади хватал ее под грудь и прижимался жестким телом, говоря с тихим смешком: «оппа…» Разгоряченная скандалом Лена, ойкнув, испуганно смотрела на обхватившие ее ручищи — смуглые, пальцы в темных волосках и знакомый золотой перстень-печатка на левой: Олег… Он мягко спрашивал, хрипловатый низкий шепот его раздавался где-то возле ее загоревшегося ушка: «Ты чего такая?» Лена сразу успокаивалась и даже легко теперь могла соврать: «Посуду не домыла, убежала, мать недовольна…» Олег хмыкал, расцеплял руки, поворачивал Лену лицом к себе — черные глаза сейчас светились лаской… Он улыбался ей и Лена мгновенно забывала про все эти глупые домашние перипетии…

После того, как Лена несколько раз не вернулась ночевать — из-за встреч с Олегом, — мать закатила ей натуральную истерику с угрозами физической расправы и категорически, даже как-то ревниво, потребовала от нее всегда ночевать дома. И отдавать ей всю зарплату. Всю! Теперь Лену подвозил сам Олег или они добирались на «ночном бомбиле» — вольном такси. Прощание всегда нещадно затягивалось, расставаться не хотелось обоим. Олег не спрашивал, почему она не хочет остаться с ним в гостинице, а Лена не собиралась говорить ему про мать — ей казалось, что это было бы перекладыванием на него своих проблем. У него появилась странная манера вручать ей подарок при расставании: стоило ей сказать: «мне пора», как Олег, сжав губы, тянул из куртки или сумки дорогие духи, или что-то золотое — кольцо, браслет, часы; молча смотрел на ее восторги… Или просто давал ей пачечку денег и говорил: «купи себе че нить, я не успел, замотался…»

Она старалась отдариваться: дорогая ручка известной европейской фирмы (Лена надеялась, что не подделка), красивая записная книжка (дорогой переплет; кожа), дорогой брелок — с изображением золотого льва, Олег порозовел от удовольствия и сразу нацепил на него ключи от машины; Лена спросила, когда у него день рождения и он ответил: в августе. Лена была счастлива смотреть на крепкий мужской кулак, зажавший сверкающую фигурку хищным, захватническим жестом, на мягкий румянец на смугловатых скулах. Вопли матери, которой опять не хватило Лениных денег, споро истаивали в памяти. Но раньше, чем она поняла, что денег на дорогие подарки ей все-таки не хватает, Олег сказал: «Перестань. Сама приезжай, и хватит».

Ну, она все-таки старалась купить к свиданию хотя бы дорогие презервативы, слава богу, — они появились в продаже. А ведь не было раньше никогда. Белые, черные, красные, синие, ребристые, с усиками и бороздками, с пупырышками, ароматные, ультра-тонкие — Лена искала все новые разновидности этого товара секс-индустрии — потому что Олег их ненавидел, но всякий раз соглашался попробовать «что-то новенькое»…

Дома она по-прежнему ночевала «через раз», вечно ссылаясь на Алину. И однажды гром таки грянул. Мать не поленилась ночью добежать до квартиры Алины, и, не найдя там дочери, устроила ей грандиозный скандал. О том, какую трепку задали ей потом дома, Лена Олегу рассказывать не стала, но он и сам догадался о чем-то по ее пришибленному виду и уже на следующий день они внезапно, вместо ресторана, отправились на теплоходе на Валаам. Храмов великого архипелага они не видели, выходя из своего люкса (ненадолго) только на ужин в ресторан, да на палубу — вдохнуть ладожского насквозь сырого воздуха, отведя все отпущенное им время двухдневного круиза самой сумасшедшей и оголтелой любви.

Иногда не выходили и в ресторан… В круиз (собирались они наспех) Олег взял с собой полуторалитровую бутыль дорогого виски, «греться», да прихватил на пристани у какого-то рыбака здоровенный пластиковый мешок ладожского снятка — мелкого, кривоватого, сухого. Они пили элегантный двухсолодовый шотландский виски, закусывали русским сивым, сиволапым, видом как алюминиевая стружка, снятком, и смеялись — «от глистов будем вместе лечиться». Лена боялась, что они с Олегом будут умирать от жажды, но — нет, несмотря на всю соленость снятка, пить им совсем не хотелось. Жажда их была другого свойства.