Анна Лайк Розы и Папоротники

«Развратник», тем временем, весь напрягся, ускорился до степеней невероятных… Виски у Лены вдруг заломило до тошноты, она зажмурилась, чувствуя, что еще немного — и свалится в обморок…

Но — не свалилась. Когда чуть утих стук крови в висках, она решилась открыть глаза — девица уже одергивала платье, потом обняла Олега, а он с довольным видом похлопал ее по заду и качнул головой: мол, иди. Девица пошла к выходу, а Олег задержался, приводя в порядок одежду…

…и вдруг резко обернулся в сторону, где в темноте, всего в метрах в двадцати от него, затаила дыхание Лена, и вонзился взглядом в темноту тамбура оранжереи. Лена дрогнула, испугавшись, но уйти не решилась, и смотрела — понимая, что ее все равно не было видно. Постояв, напряженно повглядывавшись в темноту, он видимо расслабился, — улыбнулся, отвернулся, дозаправил шелковую рубашку в брюки и пошел к выходу из оранжереи.

Здесь у Лены затряслись ноги, и она рухнула коленями на пол тамбура, обессиленно села на задницу, повесила голову… Долго смотрела исподлобья на светлый, поблескивающий песок дорожки, ярко-зеленые вайи папоротников, рдеющие бутоны роз Beauty Secret, сияющие золотом цветы Casanova…

Потом вытерла рукой холодный влажный лоб, выдохнула. Встала, отряхнула коленки и вошла в оранжерею — надо еще папоротники полить-опрыскать.

«Не забывай — ты тут ради денег, ради денег ты тут, это сейчас самое главное…»

…В общаге биофака, особенно в летнем лагере, тоже всякое бывало, и девочки в комнатах мальчиков жили, со всеми сразу, и Лена сама — давно уже не девочка, но тут…

Надо же, мо́рок какой, наваждение, гипноз… Куда бы она ни пошла, чем бы не заняла себя, свои руки — всюду она видит эти странные, как будто глядящие куда-то внутрь себя, черные глаза, эту крепкую шею, коренастую фигуру с выпуклой широкой грудью… а теперь будет видеть еще и эти круглые ядреные ягодицы… ах ты боже ж мой, ну черт вот ее понес в оранжерею вечером, с чего они решили, что это самое подходящее место для совокуплений, «сады Эдема», черт бы их взял…

Диссер совсем забросила. Ну и ладно. Успеется. Виктор Петрович, научный руководитель, сказал: «Леночка, я очень даже вас понимаю, — материальный фактор сейчас главнее для многих. Только не забрасывайте надолго. На год-два можно отложить, конечно, но не больше. Потом будет очень трудно втянуться снова в работу».

Год — два…

Не думать невозможно, а решиться подойти к нему… Что она скажет? «Хочу тебя безмерно»? «Я вся горю, любимый, я твоя»? Между прочим, она здесь — на положении обслуги, персонала.

А каких красивых девок Олег привозит! Конечно, они сильно накрашены и разряжены весьма пошло, но — не упускает ли она, Лена, что-то в своей жизни, выбирая навсегда потертые джинсы, поношенную футболку и отсутствие макияжа?

Ах, да! Еще и «не опасно» это совсем! Как на сломанной качели или неисправной машине кататься. И не надо забывать про те автоматы на заднем дворе.

Самую малость утешало то, что Олег явно был не рядовым бандитом (или «бойцом», «быком», как объяснил Костик), а кем-то вроде начальника, местной «шишки», «бригадира». Это явствовало из его независимого поведения, сдержанно-повелительной манеры общаться с «коллегами», как иронично называла их Лена — Константином блин Сергеевичем, рядовыми страшенными бойцами, и немногочисленными гостями в деловых костюмчиках, наезжавшими в дом-дворец утром или днем. Если правильна была ее интерпретация путаных, сбивчивых рассказов простодушных Вики и Жени и собственных маленьких наблюдений о частной жизни обитателей дома-дворца, представителей чужого, криминального, мира. Что она знала о них? Почти ничего.

Хотя — нет, что-то знала… какие-то легенды. Что нынешние бандиты — это тебе не просто «гоп-стоп, мы подошли из-за угла», они уже — бери выше… кидай дальше. Эти «трясут», или облагают денежной данью уличных торговцев и других коммерсантов, якобы обеспечивая им безопасность, им же дают деньги под процент, который называется «лучше не брать», ездят на «шестисотых» мерседесах и носят малиновые пиджаки… еще устраивают перестрелки и слушают блатной шансон… «Владимирский центрааааал… ветер северный хлестнет… боль по сердцу полоснет…» О господи. Централ — тюрьма. В которой, кажется, почти все из них сидели… или сидят. На севере много колоний строгого режима. Волга впадает в Каспийское… Сидеть в тюрьме они… любят? Или, по крайней мере, не так боятся, как остальные.

«Джентльмены удачи. Блин».

Это Лена сказала вслух. Вот, уже сама с собой разговаривает. Пора это дело прекращать, или туда, или обратно, как говорится.

(Она выключила воду в садовом водопроводе, переложила упругие кольца шланга на другое место, снова включила воду, направила струю на кущу папоротников… вода с тихим шипением полилась, вайи радостно дрогнули под ее легкими, на излете, брызгами, весело заблестели, мокрые…)

Субкультура. Данные почти «из первых рук», усмехнулась Лена: двоюродный брат Алины, подруги детства, Костик, вечно полупьяное трепло, любитель легких наркотиков, на всю голову ушибленный «блатной романтикой», систематически радовал сестру и ее подругу своими россказнями о мире современной уголовщины. Сидя вечерами на кухне у Алины, и поглощая ее борщ под ее же халявную водку, Костик отрывисто вещал об очередной драке или перестрелке, якобы случившихся где-то в городе. Подруги иронично переглядывались, так как от вопросов, уточняющих, в том числе, время и место события и его собственную роль в нем, Костик всегда уклонялся. Рассказы изобиловали словами «бык», «авторитет», «вор в законе»; «бригада» и «наезд», «приземлиться» и «откинуться». Странные слова этот поклонник маргинальной культуры горел стремлением объяснять девицам, и в большинстве случаев объяснял — с примерами, но коряво и маловразумительно; и в общем, они всегда слушали его в пол-уха, считая, что все его грубые и примитивные истории — просто дворовые сплетни, впополам с дешевой похвальбой или наветом. «Хватит врать-то, — говорила Алина, выслушав в очередной раз о том, что костиковы „братаны“ „вальнули“ где-то какого-то „авторитета“, и „сами все полегли“; тебя послушать — так уже половину Питера перебили на этих, как ты их называешь, „стрелках“. — Зачем — Питера? — удивлялся этот вестник ИТК, — да ты знаешь, сколько сюда народу понаехало! Из Мурманска, Новгорода, Тамбова, Великих — как их там — Лук, Казани, Воркуты, Иркутска… мало ли откуда? Да и то сказать — бандиты долго не живут… Такая жизнь…»

Поев и выпив, Костик, за спиной у Алины, подмигивал Лене, и, выждав, пока сестра отойдет по какой-либо надобности, начинал заговорщицким шепотом: «Слышь, малая, хошь бабла срубить по-быстрому? Я договорюсь с ребятами насчет сауны? и подругу возьми… Только не Алинку!» Лена смущалась и отнекивалась, Костик начинал распускать руки, и экстренно вернувшаяся на место событий Алина налетала на него: «Ты что? офонарел?!! ты ж с ней вместе вырос! — Да что, у нее от этого одно место заросло?» — глумливо защищался горе-сводник… Подруги смотрели друг на друга. «Родная кровь, — упавшим голосом говорила Лене убитая хамством кузена Алина, — на улицу же не выкинешь, его же там свои же друзья-блатные заклюют, дурака такого…» Лена ухмылялась понимающе, потом задумывалась: про совместные женско-мужские посиделки в сауне ей приходилось слышать в парилке обычной городской бани, куда она ходила с матерью — ради банной эстетики. Дневные ее посетительницы, — продавщицы с ближайшего продуктового рынка, пожилые тетки с корявыми, натруженными жизнью телами, — болтали на досуге, сидя на полке, о ночной жизни помывочного заведения, хохотали над проститутками и их клиентами: «Заодно и помылись!» Все это было далеким от Лены, как жизнь на Марсе, а мать брезгливо поджимала губы, шипела «ворье, дебилы, бандиты» и хлестала Лену полотенцем за попытку сесть голой попой на полок: «Здесь грязь кругом!»

Короче, грязные дела и делишки, отъем того, что тебе лично не принадлежит, из случайной практики возведенный в ранг жизненной философии, плюс половая распущенность, моральное и бытовое убожество — такими всегда и везде рисовались типичные представители уголовного мира.

Но что такое было тут, в этом доме-дворце?

За спиной прозвучало — тихо и хрипловато:

— Привет.

Она вздрогнула и оглянулась: Олег стоял у второго тамбура. Лену обдало жаром; не слышала, как вошел. Пришел со стороны кухни, видимо. Она даже его не сразу узнала: он улыбался. А он, оказывается, умеет улыбаться, но тоже вот так — сжав губы. Мягко подошел поближе, и она поднялась с колен, пытаясь остановить начавшееся какое-то вращение в голове. Справилась с этим, но мысли ее все улетучились, и она просто уставилась на Олега, а он остановился метрах в двух от нее. Волосы у него темные, короткие, с проседью. Той, что так красиво называется «соль с перцем». Дорогая красивая рубашка, — темно-синий шелк; серые брюки. Как на нем это все сидит — замечательно просто… Лена смотрит, раскрыв глаза, какой он весь — ладный, статный, широкоплечий, узкобедрый. Выбрит — аж до блеска. У него красивая смугловатая кожа, и цвет лица… такой, здоровый. Не стоит и сомневаться, что он всем нравится. Всем бабам. Совсем не стоит.

Снова повеяло его парфюмом — свежим, горьковатым, древесно-травяным. Кедр и лаванда. И ваниль. И — глаза, темные, бездонные.

— Привет, незабудка. Я на тебя наехал в прошлый раз. Был охреневши от дел. Не бери в голову.

— Я… — она вдруг охрипла и кашлянула, — кх, я не беру.

Какие у него глаза. Он улыбается, спокойно, ласково, но на дне этих темно-карих глаз — тень, пустота… или это она себя накручивает?

— Тебя как зовут?

— Елена… а вы — Олег, — выпаливает она, не успев подумать толком, что делает.

Он удивляется, вздернув слегка правую бровь.

— Откуда знаешь?

— Константин Сергеевич… вас искали. В тот раз. И назвали… назвал по имени.

— Ээээ, задрыга он… — Смотрит на нее, улыбаясь. Улыбка его не нравится Лене, но не тем, что заинтересованная или игривая, а… она слишком отеческая, что ли. — Тебе сколько лет?

— Двадцать пять.

— Совсем большая, — улыбается он.

— А вам? — брякает, удивляясь собственной смелости, она.

— Тебе зачем, — он тихо смеется, — я старый. Сорок два.

— Не старый, — тихо говорит она. — Совсем не старый.

Он замолкает, перестает улыбаться и смотрит на нее внимательно. Какие все-таки у него глаза мрачные. Лене кажется, что она как будто чувствует невидимые нити, протягивающиеся между ними, они натягиваются и тихо звенят. Не пугает ее чернота этих глаз, эта пропасть. Что-то есть в нем такое… не описать словами.

Она снова слегка кашляет, прочищая горло. И — решается. Она делает шаг ему навстречу, и говорит нерешительно:

— Вы… ты… не хотели бы со мной встретиться? Не здесь.

Он не удивлен. Нисколько.

— Встретиться, — повторяет он, безо всякого выражения, — не здесь.

И снова меряет ее взглядом с головы до ног, но уже не так, как тогда, а — слегка озадаченно и заглядывает ей в лицо — почти ласково… Она вдруг чувствует легкий запах алкоголя — от него. Это хорошо, просто замечательно, что он выпил и в эйфории сейчас… «Ну же, ну» — отчаянно думает Лена, напрягаясь, и вдруг замечая, что он отводит глаза и разворачивается прочь от нее — уходить.

— Пока, незабудка, — мягко говорит он. Голос тихий и хрипловатый. — Еще увидимся.

И уходит. Лена остается, закусив губу. Она опять смотрит ему вслед и ей хочется плакать.

Но еще больше, чем плакать, ей хочется, чтобы снова посмотрел на нее, как тогда — самый первый раз. Как на женщину. Чтобы трогал ее… Эта его сила, эта мощь, которой она была свидетельницей, ее хочется взять у него, раз у него ее так много.

Примечания.

Из словаря Воровского жаргона.

Авторитет — представитель высшей группы в неформальной иерархии уголовников и заключенных (т.ж.с. «вор в законе»).

Бык — один из участников организованной преступной группировки (ОПГ), представитель ее низшего звена.

Вальнуть — убить.

Братан — участник преступной группировки, «брат».

Бригада — небольшая группа рядовых членов преступной группировки.

Вор в законе — см. Авторитет.

ИТК — исправительно-трудовая колония.

Крыша — от слова «крышевание» — покровительство и обеспечение защиты предпринимательской деятельности и бизнеса, в том числе незаконного, со стороны криминальных структур.

Наезд — агрессивная провокация по отношению к человеку со стороны других людей, или со стороны одной организации (преступной) к другой организации, а также предъявление каких-то необоснованных требований или обвинений

Откинуться — освободиться из мест заключения.

Приземлиться — получить тюремный срок, сесть в тюрьму.

Стрелка — деловая встреча представителей двух противоборствующих преступных группировок.

Задрыга — ненадежная женщина (с точки зрения уголовников).

СУБСТРАТ

— Я решила грудь увеличить.

Любимая подруга Алина — короткая стрижка, очки, сигарета с мундштуком, красный диплом биофака университета, — искренне удивляется:

— Куда? У тебя и так все нормально.

Лена начинает сомневаться: зачем она ей сказала? Они выпили водки с пепси на кухне у Алины, и она выпалила эту фразу про грудь, не задумываясь, привыкла подруге доверять. Но это — проблема. Сказать даже ей, что влюбилась в пожилого криминального авторитета, то ли грабителя, то ли бандита, и хочет быть похожей на девок, которые ему нравятся, — это стать просто посмешищем.

— Да так просто.

Алина надолго замолкает, курит, иногда поглядывая Лене в лицо. Лена старается сохранять индифферентность — сидит с невозмутимым видом.

— Ради мужика, конечно, — делает вывод Алина. Задумывается и потом спрашивает:

— У тебя — кто-то новый? Не представляю, чтобы ты пошла на это ради кого-то из нашей компании.

Лена хмыкает: да уж. Обычная компания, или даже тусовка, общее прошлое — школа, универ; дискотека-кино-велосипед, пиво-шаверма-прогулки по крышам… Еще — ночные кухни, «Архипелаг ГУЛАГ», «Мастер и Маргарита», «Доктор Живаго»…

Ничего особенного.

— Не ради кого-то. Ради себя. Я так хочу.

— Ради себя… — Алина задумывается, потом улыбается. — Тогда — давай!

Лена взяла деньги, отложенные ею на ремонт трехкомнатной материной квартиры. Мать узнала и попыталась устроить скандал, но Лена напомнила ей, что сумма вообще появилась на свет благодаря ей, Лене, да и работает из них троих только она. Еще вытрясла из Кабээса двухмесячную зарплату — не хотел давать, но потом (при словах «это для матери») сжалился. Немного добавила денег Алина, зарабатывавшая написанием статей научно-популярного толка обо всем и повсюду, которые пристраивала в различные газеты и журналы, жуть как расплодившиеся в последнее время. В написании брошюрок для садоводов и огородников Алине помогала Лена, гонорар подруги делили пополам. Лена нашла тренера по аэробике и принялась осваивать косметические салоны в округе. Новый бюст ей соорудили в самой известной клинике города.

«Троечка» — нежно сказала пластический хирург. Лена посмотрела с недоумением на свою грудь — это она свой труд так оценивает, что ли? Потом догадалась: третий номер бюстгальтера, «троечка». Форма хорошая. В остальном фигура у нее была вполне удовлетворительная. Она высветлила волосы. Получилось здорово — золотистая блондинка с зелеными глазами. Массаж, входившие в моду эпиляция, солярий, маски для лица и тела, от которых кожа действительно начинала «сиять», стали ее почти ежедневным занятием. С недавних пор она стала наносить макияж, отправляясь на работу — над его концепцией они потрудились вместе с девчонкой-театральным гримером, бывшей одноклассницей Алины. «Делаем Ангела, — уверенно сказала Эмилия, гримерша, — внешность у тебя полудетская, личико узкое, носик тонкий, небольшой, глазки распахнутые… Но в глазах черти прыгают. Хороший контраст: ангел-демон. Ведьмочка зеленоглазая, нежная, скромная с виду. Согласна?» Лена была согласна на все. Ее охватил неведомый ей прежде по силе кураж, казалось — ей все подвластно и она все сможет сделать, осуществить все, что задумала…

Жизнь стала — не продохнуть. Два раза в неделю выматывалась на аэробике, в субботу таскалась по магазинам в поисках подходящих шмоток и косметики, в воскресенье отсыпалась. Одевалась она почти также, как и прежде, но выбирала вещи поярче и обтягивающие. Купила дорогое белье. Мать была в изумлении. В нехорошем изумлении.

— На что ты тратишь деньги, Лена?

— Мам, поверь, мне это очень надо.

— Но зачем, зачем такие траты? Зачем эта грудь, этот искусственный загар, на садовом участке еще не так загоришь. А кружевные трусы зачем? Что они прикрывают, эти ниточки?

— Я тебе объясняла уже… Ну захотелось мне так! И — мы же купили нам всем вещи, а с ремонтом — я тебе объясняла — надо подождать и подкопить, не надо тут спешить.

— Да как — «купили все вещи», вот у Кирочки вообще плащика летнего до сих пор нет, а ты тратишь такие деньги. И ладно еще — физкультура, но зачем загар, и… Ты уже на проститутку похожа! На дорогую. Чем ты занимаешься? Ты действительно ходишь на работу, в эту оранжерею, или ты меня обманываешь?

— Я действительно хожу на работу в оранжерею. Я не обманываю. И я не считаю проституцию работой. Я…

— Я тебе не верю… А иначе — зачем вот все это? Когда у Кирочки…

Удивительно. Лена, в школе, всю жизнь, — на одни «четверки» и «пятерки», потом — универ, подработки, и вместе с матерью и отдельно, потом — озеленителем, то в одной фирме, то в другой, и в цветочном магазе. Работает, работает, вот эту нашла работу, у Кабээса, еще диссер пишет, спортом всю жизнь занимается — велик, бег, — и мать вечно недовольна. Кирочка, младшая сестра, в школе — одни трояки, на физру никогда не ходит, бренчит на гитаре с утра до вечера, хотя музыкальную школу бросила, толстая, ленивая, — и мать в ней души не чает. Почему так? Лена однажды спросила об этом.

— Потому что ты всегда промолчишь, а сделать норовишь по-своему. А она меня слушается, она меня любит, а ты только о себе думаешь, — строго ответила мать. — Кирочка всегда вот как благодарит, а тебе… тебе вообще на меня наплевать…

Да, не умеет Лена рассыпаться бисером и лебезить… У Кирки как пулеметом вылетает: «Мамочка, мамуленька, мамочка моя… как я тебя люблю, моя хорошенькая мамочка, ты лучше всех на свете, не то что папочка… и (ехидный взгляд на Лену) некоторые, к нему приближенные…»

Родители разошлись лет десять назад. Развод был тошнотворным для всех. Отец снова женился, в его новой семье появился ребенок. Лена хотела жить вместе с отцом, но он неожиданно погиб, при странных обстоятельствах. Вроде попал ночью под машину, далеко, за городом. Сказали, что грудная клетка была раздавлена, как будто ее переехали… Но на опознании в больничном морге (молодая вдова слегла от стресса и «не могла отойти от ребенка») старый, страшный, сильно дышащий перегаром, с запущенными седыми неровными патлами и серым пропитым лицом патологоанатом сказал Лене: смотри… И указал дрожащим перстом на странное небольшое круглое пятно за ухом трупа, на выступающей части раковины. Лена, одеревеневшая от ужаса и целого флакона корвалола, наклонилась: маленькая округлая коричневая дырочка, как будто кожу здесь содрали, ссадили, была окружена расплывшимся коричневым же мутным пятном… Лена шепотом вопросила сгустившийся вокруг воздух с запахом хлорки: что это? Пуля, промямлил служитель Харона… И что же теперь делать, спросила Лена. Что хочешь, сказал он и икнул.

Нет, в бандитских разборках отец не участвовал, как полагала мать, он просто «бомбил» по ночам на старых своих «жигулях». Конечно, Лена сказала матери. Конечно, та выслушала молча и сидела потом с торжеством во взоре (не сказала, но наверняка подумала нечто вроде — «собаке собачья смерть»). Конечно, заявление в милиции долго не хотели принимать. Конечно, в заключение о смерти строчки о пуле не было. Конечно, никто никого так никогда и не нашел. Или — не искал. Конечно…

Ничего у него не украли. Так что же произошло? Он словил эту пулю? От кого? Почему?

Лена научилась избавляться от мучительных вопросов, не имеющих ответов. «Сейчас не время, — твердила она себе, — не время сейчас. Потом, когда стану посамостоятельнее, денег заработаю, может быть, тогда… То, что не хотят люди делать, они с удовольствием сделают за деньги… Я заработаю, я смогу. Папочка мой, папочка. Прости нас…»

Новоиспеченная вдова с мелким ребенком на руках побыстрей выскочила замуж, куда подальше — в Москву. И кто бы поступил по-другому на ее месте? Шел 1990 год, год перемен, велик был и страшен, почти по Булгакову…

Ладно, это — пока оставили в стороне, а сейчас — не было и не могло быть ничего более важного, чем присвоить себе этого замечательного дядьку, этого красавца черноглазого, с его бычьей шеей и мрачным взглядом, брендовыми рубашками, сказочной обувью и дивным парфюмом…

И может быть… он ей поможет?

* * *

— … Коля, я же говорила тебе, смотри — ничего тут сложного нет, все просто: один куст — одно ведро земли. Два куста — два ведра земли. Понятно?

— Я… понял.

— Так если понял, почему тут всего лишь одно ведро высыпано?

— Я… делал.

— Что ты сделал?

Молчит Коля. Тыльной стороной грязной руки потирает лоб — пачкает и его сероватую кожу, и шерсть серой вязаной шапочки. Смотрит на куст спиреи, землю под которой Лена взялась сегодня улучшать, серыми пустыми глазами. Лена кусает губы и тоже смотрит на куст. Ну как ему втолковать. Один куст — одно ведро земли из компостной кучи. Два куста… Я это уже говорила. Они стоят в саду возле куртины кустарников недалеко от дома-дворца; в обязанности Лены входит наводить ботаническую красоту не только в оранжерее.

— Коля…

Он поднимает голову, но смотрит он куда-то мимо нее.

— Коля, послушай меня… Надо еще землю носить, понимаешь? Мало земли. Мало, слышишь? Коля, куда ты смотришь?

Коля вдруг приходит в странное оживление: весь трясется и кривит рот. Лена догадывается оглянуться: что его привело в такой ажиотаж? Тут она вздрагивает, вдыхает глубоко и забывает выдохнуть — Олег, в распахнутой черной кожаной куртке, подходит к ним со стороны дома, он уже близко, и в этот момент Коля, дурак такой, толкает ее в грудь локтем, криво выбрасывая свою руку вперед — так он спешит обменяться с Олегом рукопожатием; Лена от толчка испуганно выдыхает… Олег подходит ближе, коротко взглядывает на Лену, берет руку инвалида:

— Привет, Коль… ты что тут делаешь?

Инвалид, трясясь, разражается серией обрывков фраз, из которых следует, что она — тычет рукой в Лену и в землю, — непонятно чего требует. Олег внимательно смотрит на него во время всей его длинной речи и изредка cлегка кивает. Потом громко говорит ему:

— Коля, тебя Константин зовет! — И машет рукой по направлению к дому-дворцу. Коля, торопясь, немедленно уходит в указанном направлении, а Лена, без единой мысли в голове, пытается выровнять дыхание и хлопает глазами, таращась на Олега. Тот смотрит в спину инвалиду, потом переводит свои чудные чёрные глаза на нее и говорит:

— Ему объяснять бесполезно. Он не будет тебя слушать.

Лена, обрадованно, что он с ней заговорил:

— Но я совсем ему простое дело дала — землю носить. Только сказала, что если два куста — то и земли надо два…

Тут она осекается, внезапно осознав двойной смысл фразы:

— То есть… именно меня? А что со мной такое?

— Ничего. Ты — женщина.

— Э… — Лена ошарашенно смотрит на куст спиреи. Потом вспоминает о «люминевой» пластине в голове Коли: