Анна Вейнар Оливия Рейн

— Что я опасна, — сказала я тихо.

Он покачал головой.

— Нет. Что вы очень сильна. Опасность — это следствие отсутствия контроля. Контролю можно научить.— Именно для этого вы здесь.

Я сглотнула.

— А если я не смогу научиться?

— Сможете, — ответил он с таким спокойствием, будто речь шла о том, научусь ли я варить суп. — Но это потребует времени, терпения и — предупреждаю вас заранее.

Я промолчала. Он, кажется, и не ждал ответа.

Ректор поднялся из-за стола. Он оказался высоким — выше, чем мне показалось сначала. Худым, но не хрупким: была в нём та жилистая, сухая крепость, которая бывает у старых деревьев, переживших сотню штормов. Он подошёл к книжному шкафу, провёл пальцами по корешкам — жест машинальный, привычный — и остановился.

— Академия Лавиретти была основана четыреста двенадцать лет назад, — сказал он, не оборачиваясь. — Для подготовки магов. Не всех — тех, чей дар слишком велик, чтобы учиться обычным путём. Тех, кого обычные школы магии не могут принять, потому что — он обернулся и посмотрел на меня, — потому что обычные стены их не выдержат.

Я вспомнила трещины на стёклах в школьном коридоре. Разнесённую столовую. Мраморный пол, расколотый, как скорлупа.

— Здесь вы научитесь понимать свой дар, — продолжал он, возвращаясь к столу. — Управлять им. Узнаете его пределы — и свои собственные. Программа обучения рассчитана на 6 лет , но — он снова посмотрел на бумагу Министерства, — учитывая вашу ситуацию, график может быть скорректирован.

— Мою ситуацию? — переспросила я.

— Вам семнадцать лет, очень скоро исполнится восемнадцать,госпожа Рейн. Большинство учеников поступают к нам в пятнадцать лет, когда дар только начинает проявляться. Вы — значительно старше. Ваш дар спал долго, и пробуждение было бурным. Это означает, что вас ждёт ускоренный курс по основам, параллельно с программой вашего года. Будет тяжело.

Тяжело. Всё в этом месте, кажется, обещало быть нелегким .

— Занятия начнутся завтра, — он сел обратно и вытащил из ящика стола тонкую папку. — Здесь расписание первой недели, карта Академии — неполная, предупреждаю сразу, здание имеет привычку меняться, — он произнёс это без тени улыбки, и я не поняла, шутит он или нет, — а также правила внутреннего распорядка. Прочтите до утра.

Он протянул мне папку. Я взяла её — пальцы уже не дрожали, но были ледяными.

— Вам будет назначена комната в северном крыле, — продолжал он. — Одноместная. Обычно первогодки живут по двое, но в вашем случае — он не договорил, и я поняла.

В моём случае соседка может не пережить ночь.

Повисла пауза. Ректор смотрел на меня. Я смотрела на папку в своих руках. За окном кабинета — я только сейчас заметила, что здесь есть окно, узкое, стрельчатое — бушевал дождь.

— У вас есть вопросы?

— Сотни, — честно ответила я.

— Задайте один. Остальные подождут.

Один. Из сотен. Я закрыла глаза на секунду. Открыла.

— Моё происхождение, — сказала я, — там, в отчёте есть что-нибудь о том, кто я? Кто мои настоящие — мои биологические родители?

Элиас Кроу молчал. Долго. Так долго, что я решила — он не ответит.

— В отчёте — нет, — сказал он наконец. — Но это не означает, что ответа не существует. Просто его ещё предстоит найти.

Он встал. Прошёл к двери и открыл её. За дверью стояла девушка.

Невысокая, коренастая, примерно моего возраста — может, чуть старше. Тёмные волосы стянуты в тугой хвост. Круглое лицо, россыпь веснушек на носу и щеках, карие глаза — живые, подвижные, с искрой, которая показалась мне почти дерзкой. Одета в форму — тёмно-серый жакет с серебряной окантовкой, юбка до колен, чёрные ботинки на толстой подошве. На лацкане — брошь, похожая на ту, что носил ректор, но меньше.

— Марго Тирс, — представил ректор. — Четвёртый курс. Она покажет вам вашу комнату и — он замолчал, подбирая слово, — поможет освоиться.

Марго Тирс окинула меня взглядом — быстрым, цепким, оценивающим. Мокрые волосы, мокрая куртка, потрёпанная дорожная сумка, побледневшее лицо. Я ожидала снисхождения. Или любопытства. Или того же страха, который мелькнул в глазах Ирэн Вэйс.

Но Марго Тирс широко улыбнулась. Неожиданно. Ярко. Так, словно промокшие перепуганные девчонки появлялись в кабинете ректора каждый вторник, и это было совершенно нормально.

— Привет, — сказала она. — Ты выглядишь ужасно. Пойдём, я знаю, где достать горячий чай в это время.

Я моргнула. Посмотрела на ректора. Он едва заметно кивнул.

Я подобрала сумку с пола, прижала папку к груди и вышла из кабинета.

Марго шла быстро — я едва поспевала за ней, петляя по коридорам, которые все казались мне одинаковыми.

— Не пытайся запомнить дорогу с первого раза, — бросила она через плечо, словно прочитав мои мысли. — Бесполезно. Лавиретти перестраивается. Не часто — раз в несколько дней, может, реже. Лестницы меняют направление, коридоры удлиняются, двери появляются и исчезают. Через пару недель начнёшь чувствовать правильный путь. А пока — держись рядом со мной или с кем-нибудь из старших.

— Здание перестраивается? — переспросила я.

— Ага. Ректор Кроу говорит, что это защитный механизм. Лавиретти — живая. Ну, не в смысле — с ней можно поболтать за чаем. Но она реагирует на магию. Чем больше магов внутри, тем больше она двигается.

Живое здание. Конечно. Почему нет.

Мы поднялись по винтовой лестнице — узкой, крутой, с железными перилами, холодными под ладонью. Северное крыло было тише — тише остального, что я видела. Коридор уже, потолок ниже, свет — тусклее. Двери здесь были не пронумерованы, а помечены символами, вырезанными в дереве.

— Твоя, — Марго остановилась у двери с символом, похожим на каплю воды. Или слезу. — Кроу сказал, одноместная, да?

Я кивнула.

— Везучая, — она хмыкнула, но без злости. — Мы на первом курсе по трое жили. Корин храпела так, что стены тряслись. Я серьёзно думала, что это часть вступительного испытания — выживи с Корин Мэлл, и тебе ничего не страшно.

Она толкнула дверь. Та была не заперта.

Комната оказалась маленькой, но не тесной. Кровать у стены — узкая, застеленная серым бельём. Стол у окна — простой, деревянный, со стулом. Шкаф. Умывальник в углу — каменная чаша, вода, очевидно, магическая. Окно — одно, узкое, выходящее куда-то в туман и дождь. Голые каменные стены. Ни ковра, ни занавесок. Ни единого украшения.

Не дом. Клетка.

Нет. Я тряхнула головой. Не клетка. Просто комната. Пустая. Пока пустая. Её можно заполнить. Вещами, привычками, запахами. Можно повесить шарф мамы на спинку стула. Положить книгу на стол. Поставить медальон на подоконник.

Можно.

— Знаю, что думаешь, — Марго прислонилась к дверному косяку и скрестила руки. — Казённая дыра, хочу домой. Все так думают в первый день. И во второй. И на третий. Где-то к концу первой недели ты будешь так вымотана, что тебе станет всё равно, как выглядит комната, лишь бы кровать была горизонтальной.

Я положила сумку на кровать. Провела ладонью по серому покрывалу. Грубая ткань, но чистая.

— Спасибо, — сказала я. — За всё это.

Марго пожала плечами.

— Кроу попросил. Он редко просит — обычно приказывает. Значит, ты ему интересна. — Она замолчала, и в её карих глазах мелькнуло что-то — не любопытство, нет. Что-то глубже. Осторожнее. — Слушай, — начала она, и тон её изменился, стал тише, — я не буду спрашивать, что ты натворила. Это твоё дело. Но — она понизила голос, — будь осторожна. Лавиретти — не то место, где стоит показывать всё, что умеешь, в первый же день. Здесь есть люди, которые — она замолчала, подбирая слова. — Которые очень внимательно смотрят на новичков.

Я хотела спросить — кто? Почему? Что это значит? Но Марго уже выпрямилась и снова улыбнулась — широко, легко, будто и не было этих последних слов.

— Чай! — объявила она. — Горячий. Сейчас. Пойдём, кухня в подвале, и если повезёт, Эгнис ещё не ушла — она печёт такие булки, что ради них стоит пережить первый курс.

Я посмотрела на свою комнату. На сумку. На окно, за которым дождь стучал по камню.

Потом посмотрела на Марго.

И пошла за ней.

Кухня Академии была, пожалуй, первым местом в Лавиретти, которое не пыталось меня напугать.

Она располагалась в подвале — но не в мрачном, а в том уютном подвальном пространстве, где низкие потолки создают ощущение укрытия, а не давления. Каменные стены здесь были тёплыми — буквально тёплыми, я потрогала, — и покрыты копотью и жирными пятнами, которые наверняка впитывались в камень десятилетиями. Огромная печь занимала всю дальнюю стену, и в ней горел огонь — живой, рыжий, настоящий, без всякой магии. Медные кастрюли, сковороды, черпаки висели на крюках вдоль стен, поблёскивая в свете ламп. Длинный деревянный стол — рабочий, в царапинах и порезах от ножей — стоял посередине, и на нём, на широком противне, остывали булочки.

Запах. Боже, этот запах. Свежий хлеб, корица, топлёное масло. Я не ела со вчерашнего вечера — нервы напрочь убили аппетит — но этот запах ударил по голодному желудку так, что у меня подкосились колени.

— Эгнис! — позвала Марго. — Ты здесь?

Из кладовой вышла женщина. Крупная, широкая, с красным лицом и руками, перепачканными мукой. Фартук на ней был размером с парус. Волосы — рыжие, с проседью — убраны под косынку. Она посмотрела на Марго, потом на меня, потом снова на Марго.

— Опять тащишь голодных в мою кухню, — сказала она. Голос у неё был низкий и густой, как мёд. И такой же тёплый.

— Новенькая, — Марго подтолкнула меня вперёд. — Только приехала. Промокла, голодная, грустная. Три из трёх.

Эгнис вытерла руки о фартук и посмотрела на меня — внимательно, но без того пронизывающего взгляда, к которому я уже начала привыкать. Просто посмотрела. Как нормальный человек на другого нормального человека.

— Садись, — кивнула она на лавку у стола. — Чай будет через минуту. Булки бери сама.

Я села. Марго плюхнулась рядом. Эгнис загремела чайником.

Булочки были горячими. Мягкими. С корицей и изюмом. Я откусила — и что-то внутри меня, что-то стиснутое и замёрзшее, чуть ослабло. Совсем немного. Как будто кто-то приоткрыл форточку в душной комнате.

— Итак, — Марго обхватила обеими руками кружку с чаем, которую Эгнис поставила перед ней, — что ты знаешь об Академии?

— Ничего, — призналась я. — Вообще ничего. До прошлой недели я не знала, что я маг.

Марго присвистнула.

— Ну ничего себе. Совсем ничего? Никаких уроков, книг, наставников?

— Я ходила в обычную школу. В деревне. Мои родители — не маги.

Марго медленно поставила кружку на стол.

— Подожди. Ты хочешь сказать, что выросла среди обычных людей, без какого-либо магического обучения, и тебя привезли сюда после после чего?

Я молчала. Она ждала. Эгнис, возившаяся у печи, тоже, кажется, прислушивалась — хотя делала вид, что нет.

— После того, как я разнесла школьную столовую, — сказала я тихо. — Непроизвольно. Я даже не поняла, как.

Марго не отвела взгляд. Не вздрогнула. Не побледнела. Только её пальцы чуть сильнее сжали кружку.

— Четвёртый уровень? — спросила она.

Я вспомнила слова ректора.

— Да.

Тишина. Эгнис перестала греметь кастрюлями.

Марго выдохнула. Медленно. Как человек, который услышал то, что ожидал услышать, но всё равно не был готов.

— Ладно, — сказала она наконец. — Ладно. Тогда тебе точно нужна ещё одна булочка.

Она пододвинула ко мне противень. Я взяла ещё одну булочку. Откусила. Прожевала. Проглотила.

— Завтра будет тяжёлый день, — сказала Марго, снова отпив чай. — Первый день всегда тяжёлый. Но ты — она посмотрела на меня, и я снова увидела эту осторожность в её глазах. — Ты справишься. Почему-то мне так кажется.

Я не знала, что ответить. Поэтому просто кивнула.

За стенами кухни, за камнем и магией, за шпилями и барельефами, дождь продолжал лить. Я слышала его даже здесь, в подвале, — далёкий, приглушённый, но неотступный.

А глубоко внутри меня — в том тёмном углу, куда я загнала его в экипаже, — тихо пульсировал гул. Терпеливый. Ждущий.

Ждущий утра.

Я вернулась в комнату одна — Марго показала дорогу, и я, к собственному удивлению, запомнила. Или здание решило не перестраиваться в мой первый вечер. Маленькая милость.

Я закрыла дверь. Привалилась к ней спиной. Постояла так, слушая тишину.

Потом методично, как мама учила — «сначала дело, потом чувства, Лив»— разобрала сумку. Одежду — в шкаф. Книгу — на стол. Мамин шарф — на спинку стула. Медальон с портретом — на подоконник, прислонив к холодному стеклу.

Два лица смотрели на меня. Мама улыбалась. Папа почти улыбался.

Я легла на кровать. Не раздеваясь. Натянула на себя колючее серое одеяло и свернулась калачиком.

Папка с расписанием и правилами лежала на столе, нечитанная. Я знала, что должна открыть её. Прочесть. Подготовиться.

Но вместо этого я лежала и смотрела в потолок — каменный, грубый, с тёмным пятном в углу, похожим на карту неизвестного континента. Дождь стучал по стеклу. Здание дышало вокруг меня — медленно, тяжело, древне.

Я думала о маме. О папе. О Томе и Нине. О доме на холме, о скрипучих перилах, о вмятине на дверном косяке. О том, как пахнет мамин чай с мятой. О том, как папа по утрам стоит у окна и смотрит на свои поля, и на его лице — покой, который я принимала как должное, не понимая, какая это редкость.

Я думала о шкатулке. О тёмной шкатулке с символами, которую мама достала из тайника и которую мне не позволили открыть.

Я думала о том, кто оставил меня, двухлетнюю, на пороге. Без записки. Но с этой шкатулкой.

Кто ты? Почему ты меня бросил? Или бросила? Что ты положил в шкатулку? Что ты хотел, чтобы я нашла?

Дождь усилился.

Я закрыла глаза.

И где-то между явью и сном — на той зыбкой границе, где мысли теряют форму и превращаются в образы, — я услышала. Не гул. Не пульсацию. Другое.

Голос.

Тихий. Далёкий. Как если бы кто-то шептал через толщу воды.

Одно слово. Всего одно.

...Лив...

Я дёрнулась, открыла глаза, села на край кровати. Сердце колотилось. Комната была пуста. Тиха. Только дождь барабанил по каменным стенам здания.

Я сидела так, прижимая к груди колени, и слушала.

Но голос не повторился.

Через некоторое время — может, минуту, может, час — я легла обратно. Натянула одеяло. Закрыла глаза.

Завтра, — подумала я. — Завтра начнётся всё остальное. А сейчас — спи.

Сон пришёл не сразу. Тяжёлый, без сновидений, как чёрная вода, сомкнувшаяся над головой.

Дождь стучал по камню.

Академия Лавиретти дышала в темноте.

И где-то в её глубине — далеко, глубоко, за стенами и лестницами, за запертыми дверями и потухшими светильниками — что-то ждало.

Терпеливо.

ждало уже очень давно.