Анна Верская Вдова. Дело пропавшей воспитанницы. Дело «Лекарство от скуки»

Глава четвертая

Утро пятницы началось с кофе. Глафира, повинуясь внезапному порыву, сварила его в турке — маленькой, медной, которую покойный Лев Николаевич когда-то привёз из Тулы. Турка эта обычно пылилась на полке, потому что Аглая Матвеевна предпочитала чай, а Дмитрий и вовсе пил что дадут. Но сегодня Глафира решила: «кофе — он мысли проясняет». И сварила. Густой, чёрный, с пенкой, которую она торжественно вылила в чашку.

— Вот, барыня, — сказала она, ставя чашку на стол. — Выпейте. И дайте я вам погадаю.

— Ты же не умеешь гадать, — заметила Аглая Матвеевна, но чашку взяла.

— А я у молочницы научилась, — возразила Глафира. — Она, знаете, всё про какого-то своего племянника гадает — то ли женится, то ли сопьётся. По гуще хорошо видно. Вы пейте, пейте, только на донышке оставьте.

Аглая Матвеевна сделала несколько глотков. Кофе был крепким, горьковатым, и действительно прояснял мысли. Она думала о вчерашнем визите в пансион. О холодных глазах Прибыловой. О дрожащих руках Левицкого. О запуганных девочках в коридорах. О том, что всё это пока не складывалось в картину, но ощущение беды — той самой, необъяснимой, что заставляет сжиматься сердце, — уже поселилось в ней.

— Ну, давайте, — Глафира взяла чашку и перевернула её на блюдце. Через минуту подняла, всмотрелась в узоры гущи. — Ой, барыня… Дорога. Дальняя дорога. И письмо. И ещё… Что-то тёмное. Как туча.

— Туча — это ты про погоду? — Аглая Матвеевна усмехнулась.

— Не знаю, — Глафира нахмурилась. — Но что-то нехорошее. Вы бы побереглись сегодня.

— Я всегда берегусь.

В прихожей хлопнула дверь. На этот раз не почтальон — шаги были тяжёлыми, уверенными, и через минуту в гостиную, не дожидаясь приглашения, вошёл Иван Петрович Зарубин. Он был в штатском пальто, с тростью, но без обычной своей сабли. Лицо его было мрачным.

— Аглая Матвеевна, — сказал он, опускаясь в кресло без приглашения. — Я знаю, что вы заняты. Но дело, которое вы начали… Боюсь, оно обернулось хуже, чем мы думали.

— Что случилось? — Аглая отставила чашку.

— Сегодня утром рыбаки вытащили из Москвы-реки тело. Молодая девушка. Лет семнадцати. — Зарубин помолчал. — На ней форма пансиона Прибыловой.

В комнате стало тихо. Глафира перекрестилась.

— Лиза, — тихо сказала Аглая Матвеевна. — Елизавета Вяземская.

— Да. — Зарубин кивнул. — Полиция уже там. Они считают — несчастный случай. Утопилась. Из-за несчастной любви. Пристав сказал: «Дело ясное, чего копать».

— Дело никогда не бывает ясным, если его не копать, — отрезала Аглая Матвеевна и встала. — Глаша, одеваться. Иван Петрович, вы проводите нас?

— Я за этим и пришёл. — Зарубин поднялся. — Но, Аглая Матвеевна, я должен предупредить: это зрелище не для дам.

— Я вдова, Иван Петрович. Я видела вещи пострашнее, чем утопленницы.

Участок, куда привезли тело, находился у Краснохолмского моста, неподалёку от того места, где рыбаки вытащили свой страшный улов. Это было приземистое каменное строение, пропахшее речной водой, сыростью и дешёвым табаком. У входа толпились зеваки, которых городовой отгонял ленивыми окриками. Зарубин провёл Аглаю через боковой вход, минуя толпу.

Тело лежало в маленькой холодной комнате на деревянном столе. Лиза Вяземская. Семнадцать лет. Круглая сирота. Воспитанница пансиона. Теперь — просто тело на столе, накрытое грубой простынёй.

Аглая Матвеевна подошла ближе и осторожно откинула ткань.

Лицо Лизы было спокойным — но это было не спокойствие сна, а страшное, неестественное спокойствие смерти. Кожа приобрела синеватый оттенок, губы чуть приоткрыты, на виске — небольшой кровоподтёк. Но не это привлекло внимание Аглаи. Она наклонилась ниже, рассматривая то, что не заметил — или не захотел заметить — полицейский врач.

Запястья. На обоих запястьях — синяки. Характерные, продолговатые. Такие остаются, когда человека держат за руки. Сильно держат. Не дают вырваться.

Шея. Под подбородком, с левой стороны — царапины. Тонкие, но глубокие. Ногтями? Или чем-то острым? Она боролась? Или ей мешали кричать?

Руки. Аглая осторожно приподняла кисть и всмотрелась в ногти. Они были обломаны — несколько почти под корень. А под двумя уцелевшими ногтями она заметила то, что искала: крошечные волокна. Тёмные, почти чёрные, шерстяные. Она достала из муфты пинцет, осторожно извлекла несколько волокон и переложила в маленький бумажный конверт.

— Что вы делаете? — раздался голос за спиной.

Аглая обернулась. У двери стоял полицейский врач — пожилой, усатый, с лицом человека, который давно уже ничему не удивляется. Он смотрел на неё с подозрением.

— Я изучаю улики, — спокойно ответила Аглая. — Вы, кажется, не заметили синяков на запястьях. И царапин на шее. И волокон под ногтями.

Врач пожал плечами.

— Синяки могли появиться, когда тело несло по реке. Царапины — тоже. А волокна — может, от её же платья.

— Это шерсть, — сказала Аглая. — У погибшей платье хлопковое. Пансионское. А волокна — от дорогого сукна. Мужского пальто или мундира.

Врач нахмурился, но ничего не ответил.

Аглая повернулась к Зарубину:

— Иван Петрович, нужно провести нормальное вскрытие. И найти того, кто видел её в последний раз. Я уверена: её убили. И она боролась.

В пролётке, на обратном пути, Глафира сидела бледная и молчаливая. Аглая смотрела в окно. Дождь, которого они ждали всю неделю, наконец начался — мелкий, нудный, он барабанил по крыше экипажа и стекал по стёклам мутными дорожками.

— Барыня, — тихо сказала Глафира, — а ведь я ж её не знала, эту Лизу. А всё равно жалко. До слёз жалко.

— Мне тоже, — ответила Аглая. — Поэтому мы найдём того, кто это сделал.

Дома она первым делом прошла к бюро и записала в блокнот:

«Лиза Вяземская найдена в реке. Несчастный случай — ложь. Убийство. Синяки на запястьях — держали. Царапины на шее — боролась. Волокна под ногтями — дорогая шерсть. Сохранить и проверить».

Она перечитала запись, подчеркнула последнюю строчку и добавила:

«Завтра — снова в пансион. Найти того, кто носит дорогую шерсть».

Затем она закрыла блокнот и долго сидела у окна. Дождь всё шёл. Где-то на Большой Полянке, в стенах благопристойного пансиона, госпожа Прибылова, возможно, уже знала о том, что тело нашли.

Глава шестая

Вечер после осмотра тела Лизы Вяземской Аглая Матвеевна провела у себя в гостиной. Дождь, барабанивший по крыше весь день, к ночи стих, но за окнами было темно и сыро. Глафира, чтобы занять руки и успокоить нервы, гладила бельё — размеренно, с методичностью, которая успокаивала и её, и барыню. Утюг с глухим стуком скользил по наволочке, оставляя за собой полосы пара и запах чистого хлопка.

Аглая Матвеевна сидела за бюро. Перед ней лежал сафьяновый блокнот, исписанный заметками, и конверт с волокнами шерсти, извлечёнными из-под ногтей убитой. Она перебирала факты, как Глафира перебирала бельё — тщательно, не пропуская ни одной складки.

Итак, что она знала наверняка?

Первое. Лиза Вяземская, воспитанница пансиона госпожи Прибыловой, найдена в Москве-реке. Полиция списала на несчастный случай, но улики говорили об обратном: синяки на запястьях — её держали. Царапины на шее — она боролась. Волокна дорогой шерстяной ткани под ногтями — она сопротивлялась и оставила след на одежде убийцы.

Второе. За день до исчезновения Лиза была напугана и сказала подруге: «Я узнала такое, что мне не простят». Она ходила в библиотеку, которая находится рядом с кабинетом Прибыловой. Что она там услышала? Или увидела?

Третье. В пансионе явно что-то скрывают. Слишком дорогая обстановка для благотворительного заведения. Слишком запуганные воспитанницы. Слишком много тайн.

— Глаша, — позвала Аглая, откладывая перо, — ты вчера говорила с горничной пансиона, пока я беседовала с Прибыловой. Что ты о ней думаешь?

Глафира отставила утюг и задумалась.

— О горничной? Хорошая женщина. Простая. Но запуганная. Говорит, Прибылова — зверь. Улыбается, а глаза холодные. Вроде и не кричит никогда, а все перед ней трясутся. Уволить может в любой момент, а места в Москве сейчас нет — сами знаете, сколько народу приезжает.

— А что она говорила о Лизе?

— Говорит, Лиза была смелая. Одна из немногих, кто не боялся. — Глафира взяла следующую наволочку. — Может, поэтому и погибла.

Аглая Матвеевна кивнула и снова склонилась над блокнотом. Она выписала имена всех, кто, по её сведениям, видел Лизу в последний день или мог с ней говорить. Список получился из пяти человек.

Первой в списке стояла сама Анна Фёдоровна Прибылова — начальница пансиона. Она последней говорила с воспитанницами на вечерней молитве. Она имела доступ к любой комнате в любое время. Она знала всё, что происходит в пансионе. И она явно что-то скрывает — достаточно вспомнить, как побледнела, когда Аглая упомянула Лизу.

Второй — m-lle Жаккар, помощница. Швейцарка с ключами. Она обходила дортуары перед сном и могла заметить, что Лизы нет. Или, наоборот, могла вывести её из спальни, не вызвав подозрений. Она немногословна, но глаза у неё цепкие, как у хорька. И она предана Прибыловой — или боится её настолько, что выполнит любой приказ.

Третьим Аглая записала купца Гущина, попечителя пансиона. Севастьян Прохорович Гущин — богатый коммерсант, владелец нескольких мануфактур. В пансионе его видели часто — слишком часто для человека, который просто жертвует деньги. Ольга говорила, что он приезжал за день до исчезновения Лизы, был у Прибыловой в кабинете и вышел оттуда красный и злой. О чём они говорили? И почему Гущин, по словам горничной, «всегда привозит подарки» некоторым воспитанницам?

Четвёртым стал учитель музыки Левицкий. Он был влюблён в Лизу — или она в него, это ещё предстояло выяснить. Но в последний вечер Лиза приходила к нему, и он сам признался в этом при первой встрече. Он нервничал. Он боялся. Он что-то знает — и молчит.

Пятым Аглая записала околоточного надзирателя Семибратова. Этого человека она ещё не видела, но слышала о нём от Зарубина. Семибратов бывал в пансионе «по службе» — проверял соблюдение правил пожарной безопасности, порядок, документы. Но бывал он подозрительно часто. И, по словам горничной, всегда запирался с Прибыловой в кабинете. О чём может говорить полицейский чин с начальницей пансиона за закрытыми дверями?

Аглая перечитала список и задумалась. У каждого из этих людей была возможность поговорить с Лизой наедине. У каждого — или почти у каждого — был мотив. Но какой именно? Этого она пока не знала.

— Глаша, — сказала она, — завтра я начну с учителя музыки. Он самый нервный из всех. А нервные люди проговариваются первыми.

— А что ж с ним говорить? — Глафира отставила утюг. — Он же на себя не наговорит.

— Может, и наговорит. Если правильно спросить.

Она закрыла блокнот и подошла к окну. За стеклом чернел сад. Где-то далеко, на Большой Полянке, в окнах пансиона горел свет. Там, за этими окнами, жили девочки, которые боялись. Там работали люди, которые знали правду. И где-то там, возможно, до сих пор ходил убийца — в том самом сюртуке из дорогой шерсти, с царапинами на запястьях или с обломанными ногтями Лизы, застрявшими в ткани.

Завтра она начнёт задавать вопросы. А пока — чай, вязание и ещё одна бессонная ночь. Потому что спать спокойно, когда где-то рядом ходит убийца, Аглая Матвеевна не умела.

Глава седьмая

Утро понедельника началось с манной каши. Глафира, стоя у плиты, помешивала её деревянной ложкой с тем сосредоточенным выражением лица, какое бывает у алхимиков, варящих философский камень. Каша получилась без комков — Глафира знала секрет: молоко должно быть холодным, а крупу нужно сыпать тонкой струйкой, непременно помешивая по часовой стрелке. «Против часовой — к ссоре», — говорила она, и Аглая Матвеевна, не верившая в приметы, всё же никогда не мешала кашу сама.

За завтраком говорили о шерсти. Вернее, говорила Глафира, а Аглая слушала вполуха, думая о своём.

— Я, барыня, вчера на рынке видела отрез отличной шерсти, — рассказывала Глафира, накладывая кашу. — Тёмно-синий, почти чёрный. Дорогой — восемь рублей за аршин. Купец говорит, из Англии привезли. Я пощупала — мягкий, а ворс длинный. Сразу видно — господская вещь. Если из такого пальто сшить — на десять лет хватит.

— Ты к чему это, Глаша? — спросила Аглая, отрываясь от блокнота.

— А к тому, что волокна, которые вы из-под ногтей у Лизы достали, — они ж от такой же дорогой шерсти. Я сама видела: тонкие, длинные, и цвет глубокий. Такую простой люд не носит. Такую носит либо богатый купец, либо офицер в отставке. Либо кто-то, кто хочет выглядеть как богатый купец.

— Полезное наблюдение, — заметила Аглая Матвеевна. — Значит, убийца — человек с достатком. Или тот, кто имеет доступ к дорогой одежде.

— Вот-вот, — кивнула Глафира. — А ещё я подумала: может, это тот самый учитель? Ну, который музыке учит. Он хоть и бедный с виду, а может, у него пальто от прежних времён осталось? Или подарил кто?

— Вот это я и собираюсь выяснить. — Аглая отодвинула тарелку и поднялась. — Глаша, одеваться. Мы едем к Аркадию Петровичу Левицкому.

Учитель музыки жил на Сретенке, в доходном доме купца Полуянова — том самом, где когда-то держал салон граф-магнетизёр. Теперь дом обветшал: штукатурка облупилась, водосточные трубы проржавели, и на лестнице пахло уже не сандалом, а мышами и жареным луком. Глафира, поднимавшаяся следом, ворчала:

— И как он тут живёт? А ещё музыке учит. Небось, рояль у него поперёк комнаты стоит, и спать негде.

— У учителей музыки редко бывают рояли, — ответила Аглая Матвеевна. — Обычно они ходят по домам и играют на чужих.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.