Анна Верская Вдова. Дело пропавшей воспитанницы. Дело «Лекарство от скуки»

Иллюстрация обложки https://chatgpt.com/backend-api/estuary/content?id=file_00000000f5bc7246a159a447099c7bd1&ts=494910&p чат джпт

© Анна Верская, 2026

ISBN 978-5-0070-5823-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Дело пропавшей воспитанницы

Глава первая

Апрель в Москве выдался капризным. С утра солнце заливало Сытинский тупик таким щедрым светом, что Глафира, выйдя на крыльцо за углём, вернулась раскрасневшаяся и объявила: «Весна, барыня! Ей-богу, весна! Скоро почки пойдут, а там и одуванчики». Но к полудню небо затянуло серой пеленой, подул северный ветер, и с карнизов перестало капать. Сосульки, ещё час назад ронявшие хрустальные слёзы, застыли, будто природа передумала плакать и решила ещё немного подержаться за зиму.

Аглая Матвеевна сидела у окна с вязанием. За последние годы кружевная шаль, начатая ещё в разгар истории с «Братством теней», изрядно удлинилась — теперь она свисала с колен почти до пола, и Глафира шутила, что к Троице барыня довяжет её до погреба и придётся привязывать к перилам. Спицы мелькали в пальцах с прежней сноровкой, но мысли Аглаи Матвеевны были далеки от узора. За последние месяцы она закрыла три сложных дела, и теперь, в вынужденном бездействии, чувствовала странную пустоту — как после генеральной уборки, когда всё уже натёрто до блеска, а ты стоишь и не знаешь, чем занять руки.

Вязание успокаивало. Оно давало рукам работу, а голове — возможность думать о чём-то, кроме преступлений. Но преступления, как назло, не шли из головы.

Дмитрий, уехавший в суд затемно, оставил на столе записку: «Вернусь поздно, слушается дело о векселях. Не ждите к ужину». Глафира, убиравшая со стола, фыркнула:

— Ишь, векселя. А векселя-то, поди, липовые, как у того купца с Полянки, что в прошлом годе судился. Помните, барыня? У него ещё жена сбежала с фельдшером, а он векселями прикрывался, чтобы долги не платить. Векселя рисовал, как дети рисуют картинки. А потом ещё обижался, что его в тюрьму посадили.

— Помню, — рассеянно ответила Аглая Матвеевна. — Ты, Глаша, всё-то помнишь.

— А как же не помнить? — Глафира вытерла руки о передник и подошла поближе, понизив голос до заговорщицкого шёпота. — Я, барыня, вчера от молочницы такое слышала — обхохочешься. У наших соседей, Салтычихиных, что через два дома живут, беда. Прасковья-то, старшая дочь, сбежала. Говорят, с заезжим офицером. Мать теперь лежит пластом, а отец грозится в полицию идти. Да только что полиция? Офицер-то, сказывают, уж третий день как из Москвы выехал. Ищи ветра в поле.

— Соседи, Глаша, — наставительно заметила Аглая Матвеевна, не отрываясь от спиц, — это чужая жизнь. А в чужую жизнь лезть без приглашения — последнее дело.

— Так я ж не лезу! — Глафира всплеснула руками. — Я ж только к слову. А ещё, слыхали, у Калужских ворот новую лавку открыли? Французскую. Мыло там продают с запахом фиалки и ещё какое-то, розовое, для рук. Дорогущее — рубль за кусок. Говорят, все барыни туда ездят. Даже княгиня Белозерская заказывала. Я у её горничной спрашивала — та говорит, барыня в восторге.

— Вот пусть барыни и ездят. А нам с тобой, Глаша, и простого мыла довольно.

— Простое мыло, барыня, хорошо, да только от него руки сохнут. А у меня и так кожа — не дай бог. В прошлом годе, помните, я себе пальцы до крови расчесала, когда с этим мышьяком возилась в отрадненском деле? — Глафира критически осмотрела свои красные, натруженные руки. — Мне бы теперь что-нибудь нежное. Может, всё-таки заказать у француза? Я бы сама заплатила.

— Ты сначала до лавки дойди, — усмехнулась Аглая Матвеевна. — А то пока дойдёшь, передумаешь. Ты же у нас скряга.

— Я не скряга, я бережливая, — обиделась Глафира. — Это разные вещи. Скряга деньги в чулок прячет, а я их с умом трачу. Вот, к примеру, вчера на рынке видела отрез отличной шерсти — всего по три рубля за аршин. Думаю, может, вам на новое платье? Серое-то ваше уже заносилось.

— Серое меня ещё не подводило, — ответила Аглая Матвеевна и перевела взгляд на окно. За стеклом ветер гнал по двору обрывки прошлогодних листьев. Где-то далеко, на Пресне, заливалась лаем собака. Утро текло медленно и тихо, как и положено утру в доме, где не случилось ничего страшного.

В прихожей хлопнула дверь — почтальон, как всегда, просунул корреспонденцию в прорезь и был таков. Глафира вышла и через минуту вернулась с одним конвертом.

— Вам, барыня. Без обратного адреса. И бумага дешёвая. Как бы не какая-нибудь просительница. — Она протянула конверт и осталась стоять рядом, явно надеясь, что барыня прочтёт вслух.

Аглая Матвеевна отложила вязание и взяла конверт. Бумага действительно была простой, жёлтоватой, какую продают в писчебумажных лавках по копейке за лист. Почерк на конверте — неровный, с наклоном влево, с кляксой на букве «ять». Так пишут либо в спешке, либо в слезах. От письма едва уловимо пахло ванилью — запах кондитерской, сладкий и почему-то грустный.

Она вскрыла конверт и прочла. Глафира, затаив дыхание, следила за выражением её лица.

— Что там, барыня? Опять кого-то убили?

— Пока не убили. Пока — исчезли. — Аглая Матвеевна перечитала письмо и задумчиво постучала пальцами по подлокотнику. — Девочка из пансиона. Говорят, сбежала с любовником. Подруга не верит. Просит помочь.

Она протянула письмо Глафире. Та, шевеля губами, прочла написанное, перекрестилась и вернула листок.

— Господи, опять сироты. И опять беда. Вы, барыня, возьмётесь? У вас ведь отпуск был. Сами говорили — месяц отдыха.

— Отдых, Глаша, — сказала Аглая Матвеевна, поднимаясь, — это не когда ничего не делаешь. Это когда делаешь то, что хочешь. А я хочу разобраться.

Она прошла к бюро, достала сафьяновый блокнот и записала на чистой странице:

«Елизавета Вяземская. Пансион Прибыловой. Исчезла. Версия о любовнике — ложь (со слов подруги). Полиция не помогла. Найти Ольгу К. и расспросить».

Потом она села за письменный стол и написала короткий ответ:

«Ольга. Я помогу вам. Завтра, в полдень, в кондитерской Вольфа на Тверской. Назовитесь швейцару, он проводит вас ко мне. Ждите. А. Корелина».

Запечатала конверт, надписала адрес пансиона и протянула Глафире:

— Найди мальчишку-посыльного. Пусть отнесёт немедленно.

— Будет сделано, — Глафира сунула письмо в передник и уже от двери обернулась. — Барыня, а можно я тоже в кондитерскую? Для поддержания сил? У них там миндальные пирожные — говорят, объедение.

— Можно. Но сначала — дело.

Глафира исчезла. Аглая Матвеевна осталась у окна, глядя на серое небо. Апрельский ветер швырял в стекло капли дождя, и по Сытинскому тупику, кутаясь в шинели, спешили редкие прохожие. Где-то в большом городе, в стенах благопристойного пансиона, молчала девушка по имени Ольга. Она ждала ответа.

И ответ пришёл.

Глава вторая

На следующее утро Аглая Матвеевна поднялась рано. За окном моросил мелкий, нудный дождь — не апрельский, весёлый, а какой-то осенний, затяжной, словно природа никак не могла решить, плакать ей или смеяться. В доме было тепло: Глафира, вставшая затемно, уже растопила печь и теперь хлопотала на кухне. Пахло свежезаваренным чаем и поджаренным хлебом. Где-то в глубине сада, на старой яблоне, мокла одинокая ворона и время от времени издавала звук, похожий на скрип несмазанной петли.

— Доброе утро, барыня, — пропела Глафира, внося в гостиную поднос. — Я тут подумала: может, вам сегодня серое платье надеть? Оно у вас счастливое. Все дела в нём раскрыли.

— Серое так серое, — согласилась Аглая Матвеевна, принимая чашку. — Ответ от Ольги не приходил?

— Нет, барыня. Но мальчишка вчера клялся, что доставил записку прямо в руки швейцару. Так что, бог даст, получила она её.

— Вот и хорошо. Значит, в полдень ждёт нас в кондитерской.

Они выехали загодя, чтобы успеть к назначенному часу. Пролётка катилась по мокрой мостовой, разбрызгивая лужи. На Тверской, несмотря на дождь, было людно: дамы под зонтиками, разносчики с лотками, извозчики, переругивающиеся из-за места у тротуара. У входа в кондитерскую Вольфа и Беранже толпились студенты — кажется, праздновали сдачу экзамена.

Аглая Матвеевна оставила Глафиру в общем зале с твёрдым наказом «не объесться», а сама прошла к отдельному кабинету, который заказала накануне. Швейцар, предупреждённый заранее, проводил её и отдёрнул портьеру.

Кабинет был маленьким, но уютным. Стены, обитые тёмно-бордовым штофом, приглушали шум с улицы. На круглом столике, покрытом белой скатертью, стоял серебряный кофейник, две чашки и вазочка с сухим печеньем. За окном, затянутым кисеёй, смутно угадывались силуэты прохожих. И здесь, у окна, сжавшись в комок, сидела девушка.

Ольга Корсакова оказалась именно такой, какой её вообразила Аглая Матвеевна по письму: худенькая, бледная, с тёмными кругами под глазами — теми, что бывают от бессонных ночей, а не от болезни. Одета она была в форменное платье пансиона — тёмно-синее, с белым воротничком, — и держалась скованно, как человек, который привык, что каждое его движение могут счесть нарушением правил. На коленях у неё лежала муфточка из дешёвого кроличьего меха, которую она нервно теребила. Перед ней стояла чашка шоколада — нетронутого, уже подёрнувшегося плёнкой.

— Вы… вы Аглая Матвеевна? — спросила она дрожащим голосом, приподнимаясь. — Я Ольга. Ольга Корсакова. Это я вам писала. Спасибо, что пришли. Я боялась, что вы не ответите.

— Я всегда отвечаю, — сказала Аглая Матвеевна, опускаясь на стул напротив. — Садитесь, Ольга. И рассказывайте. Всё, что знаете. С самого начала. Без утайки. В письме вы многого не написали — я это чувствую.

Ольга покраснела и опустила глаза.

— Я боялась писать лишнее. Вдруг письмо попадёт не в те руки. Госпожа Прибылова читает нашу переписку. Она говорит — для нашей же безопасности. Но я знаю: она просто хочет всё контролировать. Если кто-то получит письмо без её ведома — накажет.

— Госпожа Прибылова — это начальница пансиона?

— Да. Анна Фёдоровна. Она… — Ольга запнулась, подбирая слово. — Она строгая. Очень строгая. Говорит, что мы должны быть благодарны, что нас вообще взяли в пансион. Что мы — сироты, бесприданницы, и никто, кроме неё, о нас не позаботится. И мы должны слушаться. Во всём.

— А если не слушаетесь?

Ольга промолчала, но её пальцы, теребившие муфточку, побелели.

— Хорошо, — сказала Аглая Матвеевна, наливая себе кофе. — Давайте по порядку. Расскажите мне о Лизе. Какой она была?

И Ольга заговорила. Сначала тихо, запинаясь, потом всё быстрее, словно боялась, что её прервут.

Лиза Вяземская была круглой сиротой. Её отец, небогатый помещик из Тамбовской губернии, умер, когда ей было пять лет. Мать скончалась через год. Других родственников не нашлось, и девочку отдали в пансион госпожи Прибыловой — одно из тех заведений, что принимают сирот из «благородных» семей и обучают их за скромную плату, вносимую опекунским советом. Лиза жила там с семи лет и знала пансион лучше всех. Она была весёлой, живой, острой на язык. Читала запоем, мечтала стать учительницей. Никакого любовника у неё не было — Ольга ручалась за это головой.

— Она была мне как сестра, — сказала Ольга, и голос её дрогнул. — Мы всё делали вместе. Она никогда бы не сбежала, не сказав мне. Никогда.

— Когда вы видели её в последний раз?

— Четыре дня назад. Вечером. Мы сидели в дортуаре. Лиза была какая-то странная. Молчала. Я спросила, что случилось. Она сказала: «Ничего. Завтра». А потом пришла m-lle Жаккар и велела гасить свет. Утром Лизина постель была пуста. И больше её никто не видел.

— M-lle Жаккар — это помощница начальницы?

— Да. Она швейцарка. Следит за порядком. Очень строгая. Если кто-то нарушает правила — записывает в книгу, а потом докладывает госпоже Прибыловой. Мы её боимся.

— Что сказала госпожа Прибылова, когда Лизы не оказалось?

— Она собрала нас всех в зале и сказала, что Лиза сбежала. Что она — лгунья и интриганка. Что она тайно принимала в саду офицера и что её видели с ним в ночь перед побегом. Она сказала, что Лиза опозорила пансион и что мы не должны о ней говорить.

— Вы поверили?

— Нет! — Ольга вскинула голову. — Лиза не могла. Она была честная. И офицера никакого не было. Я знаю. Я бы знала.

— Вы сказали об этом госпоже Прибыловой?

— Сказала. Она ответила, что я — глупая девчонка, которая ничего не понимает в жизни. И что если я буду задавать вопросы, меня тоже исключат. А мне некуда идти. — Ольга опустила глаза. — Я замолчала. Но я не поверила.

Аглая Матвеевна отпила кофе и задумалась.

— Ольга, — сказала она после паузы, — вы упомянули, что Лиза была напугана за день до исчезновения. Что именно она сказала?

Ольга наморщила лоб, припоминая.

— Мы сидели на подоконнике в коридоре. Она молчала, а потом вдруг сказала: «Я узнала такое, что мне не простят». Я спросила — что? Она покачала головой. Я спросила — от кого узнала? Она ответила: «Не важно. Я должна подумать. Я не знаю, что мне делать». И больше ничего.

— Она не назвала имён?

— Нет. Только сказала, что ей страшно. Что если то, что она узнала, — правда, то это очень, очень плохо. И что она не может молчать, но и говорить боится.

— Она была в тот день где-нибудь помимо пансиона?

— Нет. — Ольга задумалась. — Хотя… она ходила в библиотеку. У нас урок истории был, и она хотела взять книгу. Библиотека в конце коридора, рядом с кабинетом госпожи Прибыловой. Может быть, она что-то там увидела? Или услышала?

Аглая Матвеевна записала в блокнот: «Библиотека. Рядом с кабинетом Прибыловой. Возможно, Лиза что-то видела или слышала». Потом подчеркнула слово «кабинет» дважды.

— Что ж, Ольга, — сказала она, закрывая блокнот, — вы мне очень помогли. Теперь слушайте меня внимательно. Вы вернётесь в пансион и будете вести себя как обычно. Никаких вопросов, никаких расспросов. Если кто-то спросит, где вы были, скажете — ходили в церковь. Помолиться за Лизу. Это не вызовет подозрений.

— А вы?

— А я завтра приду в пансион. Под видом тётушки, которая ищет место для племянницы. Мы с вами не знакомы. Поняли?

Ольга кивнула.

— И ещё одно. — Аглая Матвеевна достала из муфты маленькую карточку. — Вот адрес моего поверенного. Если со мной что-то случится или если вы узнаете что-то важное — пошлите записку. Но только в крайнем случае.

Ольга взяла карточку дрожащими пальцами и спрятала в муфточку.

— Спасибо, Аглая Матвеевна. — Она подняла глаза, и в них стояли слёзы. — Я знаю, что вы поможете. Я чувствую.

Аглая Матвеевна встала.

— До свидания, Ольга. И помните: вы не одна. Теперь у вас есть союзник.

Она вышла из кабинета. В зале её ждала Глафира, которая за время разговора успела выпить две чашки кофе и съесть миндальное пирожное.

— Ну что, барыня? — спросила она, поднимаясь.

— Завтра идём в пансион, — ответила Аглая Матвеевна. — Ты — как моя горничная. Я — как почтенная вдова. Будем искать правду.

— А правда-то есть?

— Правда всегда есть, Глаша. Просто иногда она прячется. — Аглая Матвеевна взяла муфту и направилась к выходу. — Но мы её найдём.

Пролётка тронулась. За окнами проплывала весенняя Москва — мокрая, суетливая, ещё не проснувшаяся после зимы. Аглая Матвеевна смотрела на неё и думала о Лизе Вяземской. Где она сейчас? Жива ли? И что такого страшного она узнала в библиотеке рядом с кабинетом начальницы?

Ответы должны были найтись завтра. В пансионе госпожи Прибыловой.

Глава третья

Утро среды началось с того, что Глафира никак не могла найти чулки. Она перерыла комод, заглянула под кровать, перетряхнула саквояж и даже, к недоумению Аглаи Матвеевны, сунулась в буфет — «на случай, если домовой утащил». Чулки нашлись в переднике, куда Глафира сама же их и сунула накануне, «чтобы не забыть». После этого происшествия она окончательно уверилась в том, что день будет суматошным, и на всякий случай перекрестилась на икону.

К десяти утра всё было готово. Аглая Матвеевна надела серое шёлковое платье, то самое, проверенное, и дополнила его скромной брошью с агатом — вдова, но не бедная; почтенная, но не чопорная. Глафира облачилась в тёмно-синее платье горничной, накрахмалила передник и прихватила с собой ридикюль, в который, помимо носового платка и флакончика с нюхательной солью, предусмотрительно положила револьвер.

— Глаша, мы идём в пансион, а не на дуэль, — заметила Аглая Матвеевна.

— А я всегда так, — невозмутимо ответила Глафира. — В пансионах, барыня, тоже стреляют

Пролётка, нанятая на весь день, ждала у ворот. Кучер, пожилой рязанский мужик с бородой, похожей на замёрзший веник, нахлобучил шапку и тронул лошадей. Ехали молча. Глафира, сидевшая рядом с барыней, разглядывала проплывающие мимо дома и время от времени отпускала замечания вполголоса: «Ишь, занавески-то какие, бархатные», «А у этих ставни кривые — видать, хозяева бедствуют», «Смотрите, барыня, кошка на крыше — к дождю».

— К дождю? — Аглая Матвеевна покосилась на неё. — Ты же вчера говорила, что ворона на яблоне — к дождю.

— Так и ворона, и кошка — всё к дождю, — убеждённо ответила Глафира. — Разные приметы, а итог один. Мокро будет.

Пансион госпожи Прибыловой располагался на Большой Полянке, в двухэтажном каменном особняке с высокими окнами и строгим фасадом, выкрашенным в бледно-жёлтый цвет. Над входом висела вывеска: «Пансионъ для благородныхъ девицъ А. Ф. Прибыловой». Буквы были выведены золотом, но краска уже начала облупляться, и слово «благородныхъ» читалось с трудом. У ворот стоял швейцар — пожилой, с лицом, изрезанным морщинами, как кора старого дуба. Он лениво поднялся, услышав стук колёс, и, узнав, что прибыла дама по делу, посторонился.

Внутри было чисто и тихо. Пахло воском, сухими травами и ещё чем-то — едва уловимым, лекарственным. Может быть, лавандой. Аглая Матвеевна запомнила этот запах. Он напомнил ей о деле в театре — но сейчас было не время для воспоминаний.

Их провели в небольшую приёмную с высокими потолками и белыми стенами. На стенах висели гравюры — виды Москвы, портрет государя, карта Российской империи. В углу стояли напольные часы, которые мерно отбивали секунды. Мебель была тёмного дерева, добротная, явно не из дешёвых. Аглая Матвеевна села на стул с прямой спинкой, Глафира встала у двери, всем своим видом показывая, что она здесь — лишь безмолвная тень.

Через несколько минут дверь отворилась, и в приёмную вошла начальница.

Анна Фёдоровна Прибылова оказалась женщиной лет пятидесяти, высокой, сухощавой, с благородной осанкой и холодными, ничего не упускающими глазами. Одета она была в тёмно-серое платье строгого покроя, с белым кружевным воротником, скреплённым брошью из агата. Волосы, тронутые сединой, были убраны в высокую причёску по моде середины шестидесятых годов — но держалась она так, будто мода вообще не имела над ней власти. Двигалась она плавно, говорила негромко, но каждое её слово звучало так, словно было вырезано из камня.

— Аглая Матвеевна Корелина, — представилась вдова, поднимаясь. — Я писала вам накануне. Моя племянница, дочь покойного брата, нуждается в хорошем пансионе.

— Да, я помню ваше письмо, — ответила Прибылова, указывая гостье на кресло. Сама она села напротив и сложила руки на коленях. — Расскажите о племяннице. Сколько ей лет? Какое воспитание она получила?

— Ей пятнадцать. Она читает по-французски, знает начала истории и географии. Играет на фортепиано. Характера, боюсь, несколько живого — но это возрастное.

— Живость характера — не порок, — заметила Прибылова, — если она не переходит в распущенность. Мы здесь воспитываем скромность и послушание. Девицы должны знать своё место в жизни. Особенно сироты.

— Моя племянница — не сирота, — мягко поправила Аглая Матвеевна. — У неё есть я. Но она нуждается в женском попечении.

— Понимаю. — Прибылова кивнула. — Что ж, я покажу вам пансион. Вы должны видеть, куда отдаёте девочку.

Она поднялась и повела Аглаю по коридору. Глафира следовала на почтительном расстоянии.

Пансион действительно выглядел безупречно. Коридоры были чисто выметены, на окнах висели свежие занавески, в классной комнате стояли ряды парт, и на каждой — чернильница с пером. В дортуаре, где спали воспитанницы, кровати были заправлены так аккуратно, что, казалось, ни одна девочка не осмеливалась повернуться во сне. Всё дышало порядком.

Но Аглая Матвеевна заметила то, чего не должна была видеть обычная посетительница: слишком дорогую мебель для благотворительного заведения. Ковры на полу — настоящие, персидские. Картины на стенах — пусть и скромные, но в золочёных рамах. Серебряный кофейник, мелькнувший в кабинете начальницы. И ещё — глаза. У некоторых воспитанниц, попадавшихся навстречу, были затравленные глаза. Они опускали взгляд при виде начальницы. Одна девочка, лет четырнадцати, едва не уронила книгу, когда Прибылова прошла мимо.

Аглая Матвеевна запомнила это.

В конце коридора они столкнулись с двумя людьми, которые явно не были воспитанницами.

Первой была m-lle Жаккар — швейцарка, помощница начальницы. Она оказалась невысокой, сухопарой женщиной лет сорока, с острым носом и бесцветными глазами. Одета она была в тёмно-зелёное платье, скроенное по строгой моде, и держалась так прямо, будто проглотила аршин. На поясе у неё висела связка ключей. Она поклонилась гостье без улыбки и что-то тихо сказала Прибыловой по-французски. Та ответила коротко, и m-lle Жаккар исчезла за дверью, даже не взглянув на Аглаю.

Вторым был учитель музыки — Аркадий Петрович Левицкий. Он оказался молодым человеком лет двадцати пяти, худощавым, с бледным лицом и длинными пальцами пианиста. Одет он был в сюртук, из которого давно вырос, и держался скованно, как человек, который привык, что на него не обращают внимания. При виде начальницы он вздрогнул и чуть не выронил папку с нотами.

— Аркадий Петрович, — произнесла Прибылова с холодной любезностью, — это Аглая Матвеевна Корелина. Она, возможно, отдаст свою племянницу в наш пансион.

— Очень приятно, — пробормотал Левицкий, кланяясь. — У вас есть вопросы по музыке? Я могу показать инструмент.

— Благодарю, — ответила Аглая Матвеевна. — Моя племянница играет на фортепиано. Я бы хотела услышать, как учат здесь.

Левицкий замялся, бросил быстрый взгляд на Прибылову. Та кивнула.

— Что ж, — сказал он, — прошу в класс.

Класс музыки был маленькой комнатой с единственным окном. У стены стояло старенькое пианино, на пюпитре лежали ноты — что-то из Моцарта. Левицкий сел за инструмент и заиграл — не Моцарта, а что-то другое, печальное, минорное. Играл он хорошо, но нервно: пальцы то и дело срывались, и он начинал фразу заново.