- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Анна Правда По моему хотенью
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Оставалось только ждать. Ждать рассвета и надеяться, что тупоголовые злыдни не додумаются звать Вия. Хотя с ним Жанна была в довольно приятных отношениях.
Зато представилось свободное время для размышлений. Нужно было собраться с мыслями и трезво оценить плачевностью своего положения. Во-первых, особняк отныне не был безопасен. Ранее его защищали закопанные вокруг дома обереги от Лешего: мешочки с солью, осиновыми веточка и лошадиными ушами. Каждый из семи мешочков был привязан к семи кочергам и спрятан глубоко под землей. Вместе они образовывали защитный круг, многие годы прекрасно защищавший дом от лесной нечисти во главе с их предводителем. Способ Лешего обойти обереги для Жанны пока оставался загадкой.
Во-вторых, он забрал остатки снадобья, которое поддерживало бы молодость Жанны еще несколько месяцев, а без него наведаться в избушку придется значительно раньше. Впервые промелькнула мысль, что красота, богатство и успешность достались ведьме слишком большой ценой. Эта идея была, как нечто инородное в голове, как мелкая заноза, которую хотелось поскорее вытащить, но никак не удавалось. Будучи полусгнившей старухой, Жанна действительно обратилась к Лешему с мольбой показать, где в его лесах спрятана молодильная яблоня и колодец с живой водой. Тот показал, не взяв платы, а лишь уверение, что Яга перед ним в долгу. Со временем новая соблазнительная внешность ведьмы разожгла в Лешем буйную страсть, и Жанна подчинилась ей, рассчитывая на покровительство и выгоду. Как раз пользуясь положением, ведьма и упросила любовника спрятать избушку от людских глаз в лесной глуши, когда в 90-х годах перебралась из Петербурга в столицу. Тогда избушка последовала за хозяйкой под маской миловидного дачного домика на прицепе грузовика. Пришлось израсходовать не мало универсальной пыли, чтобы скрыть ее истинный вид. К тому времени Жанна уже обзавелась квартирой в Москве, а также особняком на Волге, к территории которого и прибыл незаурядный груз под покровом ночи. В Петербурге Жанна проживала в частном доме, где могла под видом пристройки без труда скрывать избу с помощью магии. Но в Москве хотелось роскоши - баснословно дорогого жилья, несомненно, в центре. Вот и пришла идея запрятать избушку далеко в лесу.
“И не придется пыль килограммами молотить, и загород выезжать буду почаще” - рассуждала Жанна, когда набирала номер телефона Лешего, чтобы поделиться гениальными мыслями и попросить воплотить их в реальность. Тогда, впрочем, и по сей день, Леший царствовал в лесах от Финского залива до Казани – правитель древний и одержимый властью. Он не отказал своей любовнице и подыскал местечко для тайника - тот самый кратер от военной бомбы. Той же ночью после прибытия избушки явился и Леший, преодолев расстояние между Петербургом и Москвой за несколько минут, обратившись ветром. Он оценил небольшие размеры избы, ее возможность к самостоятельному передвижению, примерился, подходя ближе к березовой роще, с которой граничил участок особняка, и с силой ударил ладонью в землю. Та вздыбилась и зашевелилась волной вглубь леса. Деревья раздвинулись, освобождая проход: некоторые наклонились или, вырывая корни из целины, переползли подальше, а некоторые просто переломились. Путь был свободен до самого кратера. Избушка вальяжно зашагала по личной красной дорожке, затем уселась поудобнее в уютной яме и осталась там на долгие годы. Благодаря колдовским силам Лешего, место тайника обходили грибники, на него не могли случайно наткнуться подгулявшие подростки, и с воздуха избу было не увидеть. Все, что происходило в лесу, полностью подчинялось воле властителя. Но, даже если и смог бы кто-то отыскать древнюю избушку, то у нее имелся неутомимый охранник - кот Ежа. Благодаря нему, Жанна и была сейчас спокойна за сохранность избы: кот обладал способностью к оборотничеству, а Леший страшно боялся собак-четырехглазок - особого окраса, у которых над глазами два белых пятна. Ежа в момент опасности мог обернуться в такую собаку и защитить вверенное ему хозяйство. Источник магии, запасы яблок и живой воды были в безопасности, но Леший мог и заплутать Жанну, когда бы она собралась наведаться за свежим снадобьем, или насадить непроходимый лес на пути, да мало ли что еще. Он уже нисколько не был подвластен ей. Как-то Жанне стало уже не по силам его терпеть – не к месту был этот роман Госпоже Гвидонской знаменитому тарологу и специалисту в астрологии – потому она заявила Лешему о расставании. Тот рассвирепел. Но, к глубочайшему удивлению, выполнил и последнюю просьбу Яги – помочь отделаться от Кощея, с которым Жанне было не ужиться в одном городе. Леший спрятал его смерть. С помощью лесных чертей он выкрал заветную иглу и скрыл ее где-то на просторах подвластных лесов.
Таким образом сбылись три желания Бабы Яги: молодость и красота, сохранение тайны магии и одоление врага. Леший же пообещал вернуться за долгом, принеся с собой встречные три желания. Одно Жанна уже косвенно исполнила – отдала снадобье. Остальные два вызывали большие затруднения. Жанна понятия не имела, где мог зацвести красный цветок папоротника, да еще и на крови трех мертвецов. А эту информацию необходимо было выяснить за пять дней. Ситуация с детьми была куда сложнее. Очевидно, Лешему требовались Лешачата – проклятые матерями людские дети, которых бы он вырастил в лесу как своих. Проклинать словесно детей было не обязательно: таковым считался любой ребенок, оставленный в детдоме, или растущий с маргинальными родителями; семья могла быть даже благополучной, но если ребенок был предоставлен сам себе, то он тоже мог стать проклятым. Но как украсть двенадцать детей? Еще каких-то лет сорок, а то и тридцать назад это не стало бы большой проблемой. Не было такого заселья камер на улицах, отслеживания СИМ-карт и прочих технических наворотов. Жанне предстояла сложная, долгая работа.
Одна из крикс стала сбрасывать посуду с полок.
– Да, чтоб тебя... – проворчала Жанна и встала на ноги.
Дом напоминал один из кругов ада.
“Интересно, как я объясню службе клининга, что тут произошло?” – подумала она и потянулась все телом.
Несколько часов в размышлениях несколько успокоили расшатанные визитом Лешего нервы, и Жанна пришла в себя, но терпение было на исходе. Она глянула в окно – горизонт начал наполнятся светом. Оставалось недолго. Но тут мелкий лесной черт, пробегая, задел каминный совочек, брошенный на пол кем-то из лесной нечисти, и тот нарушил цельность круга. Магический занавес приоткрылся. Сквозь небольшой просвет Ягу увидел безголовый дикий человек и двинулся к ней, издавая довольное призывное бульканье.
– Вот, дьявол! – выкрикнула Жанна и бросилась сгребать соль обратно, но поздно – местонахождение было установлено. В миг вся лесная нечисть окружила жертву и начала биться в невидимые стены круга. Кто-то вгрызался зубами, кто-то впивался когтями, постепенно разрушая преграду. Некоторые сучковатые пальцы уже могли схватить ее за края одежды, как вдруг раздался петушиный крик. Нечисть на секунду замерла, а после бросилась на утек, ломая остатки целых вещей. Дом затих.
Жанна бросилась в уборную, а затем с умиротворенным лицом вернулась на кухню. Открыв шкафчик с сейфом, она набрала код. Дверца с щелчком открылась. Жанна положила ключ от избушки на место и обратила внимание на предмет в глубине сейфа. Он напоминал яйцо Фаберже с замочком по центру. Жанна протянула к нему руку, достала и надавила на защелку. Половинки яйца распахнулись, внутри было пусто. Смерть Жанны исчезла.
Глава 9. Теодор Шикбан
2 июля 202.. г. Москва
– Вика, я кончился…
Среди огромной художественной мастерской сидел молодой человек в полном отчаянии. Его тонкие измазанные краской пальцы вцепились в длинные пшеничные волосы, обхватывая голову. Вокруг царил потрясающий творческий хаос, изобилующий цветом, формами и структурами. Сквозь окна в скошенной крыше просачивался мягкий солнечный свет, озаряющий каждую пылинку, витающую меж работ мастера. Бесчисленные мольберты гордо представляли всевозможные полотна: от крошечных, напоминающих спичечные коробки миниатюр до масштабных творений в несколько квадратных метров. С них смотрели искусно изображенные глаза портретов, в большинстве - женских. Многих можно было с легкостью узнать. Известные актрисы, примеряющие новые образы, нагие модели, столь же статичные в жизни, как и на холстах, популярные певицы. Мастерская вмещала буйство литературных, исторических и фантазийных образов: тут и звезда экранов в небе над Москвой восседала на метле, словно возлюбленная мастером Маргарита; и нежная полупрозрачная балерина растворялась в воздухе красок; и Мона Лиза, созданная из коротких квадратных хаотичных штрихов, напоминала крокодиловую кожу; и мать-одиночка в дебюте запоя, уцепившаяся за холст лишь одними больными глазами.
Редкие мужские изображения скромно прятались среди массы дамских лиц. Несовершенной техникой и тривиальностью они более напоминали старания новичка, чем работы опытного талантливого мастера. Покрытый ровным слоем пыли за рядом других картин уместился и автопортрет: нечто унылое, не вызывающее трепета.
– Ты снова всю ночь работал? - вздохнула Виктория.
Она закашлялась от пыли и запаха краски и распахнула стеклянные дверные створки, ведущие на широкий балкон. Спертый воздух разбавил свежий ветерок, игриво задев шелковую ткань темно-зеленого комбинезона и сорвав с волос молекулы восточных духов.
– Этот аромат… Я давно не чувствовал его на тебе…
– Я решила тебя порадовать, – Виктория живо развернулась, так, что звякнули золотые украшения на ее руках, и приблизилась к художнику.
Докоснувшись до подбородка изящными пальцами, она развернула его лицо к себе. Оно было печальным и утомленным. Зеленые глаза потеряли золотую искорку.
– Чем больна душа художника на сей раз? – с нежной улыбкой спросила Виктория.
Тот лишь кивнул в сторону холста на мольберте. Холст был пуст.
– Тео, тех картин, что есть сейчас, уже достаточно для полноценной выставки. Я не понимаю, зачем ты истязаешь себя.
– Они не все подходят... – еле слышно ответил Тео.
– Здесь столько картин, что тебе позавидовал бы и Айвазовский.
– Ты преувеличиваешь.
– Да, возможно, на пару сотен меньше, но выбрать точно есть из чего. Вот, например, те, что у северной стены. Ты же сам их отобрал, как стопроцентные варианты.
– Я был не в себе, когда выбирал этот смрад, – фыркнул Тео.
– Смрад?
– От них несет посредственностью, – пояснил художник.
Виктория подошла к смрадным картинам. Она ни в коей мере не разделяла единственную страсть жениха. Искусство вообще мало трогало ее, особенно в жизни после смерти. Музыка не задевала струн души, литература не наводила на глубокие размышления. Книги Виктория всегда выбирала практичные, нацеленные на личное усовершенствование: психология, финансирование, тайм-менеджмент и ничего, что рассеивает мысли, цепляя их за навязанные авторами чувства. Театр и кино изредка отличали ее вечера от многих прочих, являясь лишь поводом сверкнуть в обществе и завести новые интересные знакомства. А живопись... Живопись была лишена и малейших просветов смысла: корпеть над копией того, что видишь, а затем присваивать ей великую ценность, идею, искать секреты, затаенные в задумке автора – все искусственное, синтетическое, выдуманное по причине несовершенства человека. Но магия – вот то истинное, первозданное и чистое. Без примеси чувств – это эмоции без переработки. Не видоизменённая историей и социумом, а сохранная из века в век. Могущественная сила, позволяющая творить чудеса, а не портреты человеческого отродья.
– Милый, ты очень строг к себе. Это прекрасные картины, просто великолепные!
Преувеличенный тон голоса даже самой Виктории показался неестественным, и она осеклась, украдкой взглянув на художника. Но тот не был способен заметить и самую явную ложь, утопая в тине терзаний.
– Тео, а все портреты прибыли?
– Нет… Кажется, нет. Последние ожидаются в течение недели. А несколько так и не удалось получить у обладателей.
– И черт с ними, – заключила Виктория.
Она принимала непосредственное участие в организации выставки картин Теодора Шикбана – художника-портретиста, верного суженного и многократного пациента психиатрической больницы. Виктория с удивительным упорством и рвением взялась за эту работу, когда Тео обмолвился о зародившемся желании выставить картины на суждение публики. Она всецело его поддержала и подтолкнула к окончательному решению. За довольно короткий срок была выбрана и подготовлена площадка, продуманы концепция и оформление выставки, проработана рекламная компания. На удивление, одним из самых сложных аспектов проекта стало получение портретов. Внушающая часть работ была подарена либо продана лицам, на них изображенным, либо лицам, мало относящимся к героям на портретах, но упорно их преследовавшим. Тео банально считал их преследователями, сталкерами, и, несмотря на свою сентиментальность, не верил в пространные рассказы покупателей о том, как они восхищены талантом той или иной селебрити. Но больше, чем живопись, он любил деньги. Поэтому картины легко разлетались по городу, и собрать их вновь оказалось задачей не из легких. Многие обладатели не пожелали расстаться с дорогими им вещицами: кто-то из опасения за сохранность картины или их самих – один политик даже упомянул историю Дориана Грея, с тревогой отнесясь к просьбе предоставить ее на время выставки; кто-то по им одним понятным причинам; а кто-то из искренней корысти. За один из портретов правообладатель запросил сумму с шестью нолями за полгода экспозиции.
Виктория взяла на себя задачу добычи экспонатов: связь с клиентами, оформление договоров, страховка и транспортировка. Сумма с шестью нолями, надо сказать, выплачена не была, невзирая на уверения Тео, что именно этот экспонат несет особо важную ценность. Виктории пришлось выдумать историю, что портрет сгинул в пожаре. Тогда Тео не выходил из дома на протяжении трех дней, оплакивая свою работу.
Тем не менее, экспонаты были собраны в мастерской, ожидая своего часа, а художник пребывал в полном раздрае и на грани нервного срыва - все по плану.
– Теодор, к началу выставки тебе необходимо быть в форме, и работа над новой картиной – это не лучший путь к ней, – заключила Виктория. – Забудь эту безумную идею и расслабься: выставка укомплектована, я сама проверю то, что еще в пути, и завершу последние приготовления.
Русалка вновь приблизилась к художнику. Тот наконец нашел в себе моральные силы подняться на ноги и обнял Викторию за плечи. Его белая измятая рубашка с закатанными рукавами пестрела мазками краски. Ее изумрудный шелковый комбинезон служил эталоном прагматичности. Виктория убрала упавшие пряди волос с его лица: каждая косточка черепа четко выделялась под бледной кожей. Художник был красив. Но не на столько, чтобы воспламенить затопленное сердце русалки. Она провела пальцами по его тонкой бородке и поцеловала в губы.
Синхронно прозвучали два смартфона: один деликатно дзинькнул в кармане брюк Тео, другой разразился шаблонной мелодией в сумочке Виктории. Едва засиявшие золотые искорки в глазах художника вновь потухли.
Виктория поторопилась ответить на звонок:
– Да, Жанна, здравствуй!
Тео отошел к окну, чтобы не мешать разговору и проверить свой телефон. На экране горело оповещение от контакта «Гвидонская».
«Мне необходима твоя помощь», – говорилось в сообщении.
Глава 10. Космический червяк
2 июля 202.. г. Москва
Я так и остался голодным. События после поцелуя развивались стремительно: мне прилетела хлесткая пощечина, Лиза ахнула и подскочила к подруге, одновременно успокаивая ее и выспрашивая, смогла ли та что-то увидеть, а девочка-вишня, не стесняясь выражений, высказывала все, что обо мне думает. Пока я впопыхах натягивал кеды в коридоре, до меня все же донесся рассказ о видении, которое подруги обсуждали на кухне после того, как Марьям вытолкала меня к выходу. Согласно озарению девочки-вишни, со мной на кухне находился какой-то неприятный кудрявый тип, чего быть однозначно не могло. Но и записок барабашкам я не писал.
Перебирая воспоминания о самом незаурядном дне моей непримечательной жизни, я доплелся до дома. Урчащий желудок заставил сперва зайти в продуктовый, расположившийся на первом этаже девятиэтажки. Денег хватило лишь на две упаковки лапши быстрого приготовления да пачку дешевых сосисок.
Лифт все еще не работал. Тяжело дыша, я поднялся на шестой этаж, нащупал в кармане джинсов ключи и отпер дверь. Время приближалось к десяти вечера, поэтому в коридоре царила кромешная темнота. Я шагнул в нее, будто в пустоту, неуверенный, что под ногой окажется пол. Наощупь свалил на комод будущий ужин, привычно провел по стене рукой в поиске выключателя и зажег свет. Затылок свело внезапной холодной судорогой, будто к коже приложили кубики льда, начиненные стальными иглами. Но то была не боль, а нежданный страх. Я обернулся и тут же отпрянул, рухнув в угол коридора на табурет и вцепившись руками в стены. Передо мной стоял неприятный кудрявый тип.
– И какого черта ты не сдох?
Все органы чувств на секунду прекратили передавать сигналы в мозг, и я собирал их по кусочкам. Глаза отказывались верить в то, что в запертой квартире мог кто-то оказаться, но тряхнув головой, я все же предположил, что это живой человек, а не плод нездоровой психики. Пальцы прошуршали по выцветшим обоям, я сглотнул, вновь почувствовав привкус утренних сухариков, в нос ударила кислая вонь от мусора, который я так и не удосужился вынести.
– Оглох что ль?
Вдруг я понял, что незнакомец мне что-то говорит.
– В... вы кто?
– Конь в пальто! – недовольно ответил он.
Незнакомец стоял в проходе, подбоченившись, и презрительно меня разглядывал. Он был высоченного роста и довольно худ - кости черепа выпирали под тонкой кожей, впалость груди была заметна даже под тканью футболки, а руки напоминали конечности кузнечика. Донельзя кудрявые смоляные волосы, темные глаза и горбатый нос выдавали в нем гостя столицы. Пальто не было. Были старые папины треники и мои домашние тапочки в виде Губки Боба.
– Ну, люди! Ни жить, ни умереть нормально не могут!
Наконец, мне в голову закралась мысль, что неплохо было бы вызвать полицию, я тут же завозился в одежде в поисках смартфона.
– Эй, а ну-ка! Что удумал? – незнакомец выхватил устройство из рук и, схватив меня за ворот куртки, втолкнул в комнату.
– Да, кто ты такой?! Что тебе нужно? У меня нечего красть! – страх в голосе смешался с возмущением.
– Я знаю. Я, Ваня, все про тебя знаю.
Пока я воевал с неработающим по каким-то причинам городским телефоном, незнакомец хлопнул входной дверью, шмыгнул на кухню, покопался в ящике со столовыми приборами и вернулся ко мне уже с увесистым ножом для разделки мяса. Увидев блестящее лезвие, я выронил трубку телефона, попятился и упал в кресло, со спинки которого тут же поднялось облачко пыли.
– Тихо, тихо. Мы можем договориться, – он придвинул стул и сел напротив, держа нож на коленях. В сочетании с веселыми тапочками выглядело комично. – Итак, почему ты не спрыгнул?
– Куда?
– Коту под муда! Давай не придуривайся, Вань! Еще раз – я про тебя все знаю. Так что выкладывай.
– Раз знаешь, тогда зачем спрашиваешь?
– Ты давай не зли меня! – воскликнул кудрявый, сильнее сжав рукоять ножа. – В последний раз спрашиваю - почему ты живой?!
– Ладно, ладно, – я примирительно выставил ладони перед собой, желая избежать колюще-режущих, – передумал просто, вот и все.
– Что у вас тут происходит? – раздался женский голос в пространстве комнаты.
От неожиданности я впился в ручки кресла и принялся лихорадочно выискивать в темноте источник звука.
– Разъяснительная беседа, – ответил кудрявый в пустоту, проедая меня чернющими глазами и покачивая в руке ножик.
– Веня, ты с ума сошел?
Голос вдруг материализовался: краем глаза я заметил зеленое пятно справа, и развернувшись, увидел, что у балконной двери стоит высокая рыжая женщина. Зеленым пятном являлось ее очень старомодное платье в пол. Схватившись за голову, она с недоумением смотрела на моего захватчика Веню. Тот молчал и закатывал глаза.
– Что творишь? Зачем нож взял? Зачем показался? – сыпала вопросами рыжая, пока я, кажется, терял рассудок.
“Может я все-таки спрыгнул с того злополучного балкона, и мне все это кажется? На загробный мир мало похоже – наверное я хорошо приложился об асфальт, но не умер, и валяюсь сейчас в какой-нибудь больнице в коме утыканный трубками, а клетки мозга развлекают меня сверхценным бредом” – размышлял я, пока передо мной разворачивалась вполне себе обыденная сцена семейной ссоры двух супругов, слишком долго проживших вместе.
– Нина-а! Я для нас же стараюсь! Ты сама мне всю голову просверлила квартирой в Москве!
– Ну не с ножом же на него кидаться! Говорила же тебе остолопу – надо тонко, аккуратно, чтобы не вызвать подозрений!
– Какие подозрения, Нин? Мы же не люди, чтобы нас на допрос вызывали и пальчики снимали...
– Да? А жить ты как здесь потом собрался? Спрыгнул бы он сам, завещание уже готово – вот и все дела. А теперь что с ним делать?
– Зарезать! – выпалил кудрявый.
– Да, а дальше что? А куда его потом прятать? А перед Домовым как оправдываться, что мы тут вольничаем - людям показываемся, почем зря?!
– Нинуль, да не узнает никто, что ты переживаешь? Домовому уже давно глубоко начихать на соблюдение правил, да и на нас всех тоже! Кто мы для него? Так, мелкие сошки...
Казалось, еще немного и они дойдут до битья посуды, хлопанья дверьми и обещаний развестись. Я решил, что пора что-то предпринять, хоть это и был, возможно, только сон. Когда кудрявый несколько отвлекся на рыжую подругу, я собрал из недр характера все мужество и попытался ногой выбить нож у захватчика. Вышло не убедительно. Нож вылетел, крутанулся через кулак кудрявого и со звоном приземлился на паркет. Тот, поразив прыткостью, не помедлил его поднять, встав с табурета и повернувшись на меня. Я, кое-как сгруппировавшись, врезался плечом в его костлявую грудь, оттолкнув к другому концу комнаты прямиком в стеклянные дверцы серванта. Раздался звон разбиваемого стекла. Рыжая ахнула и схлестнула руками, а я схватил с подоконника горшок с полузасохшим алоэ и швырнул его в кудрявую голову. Горшок разлетелся на две части, осыпав моего неприятеля песком, дренажные камешки звонко поскакали по осколкам стекол.
– Ну, с меня хватит! – Веня поднялся как ни в чем не бывало, сбросил с плеча скрюченное растение и выдал такой хук правой, что в момент удара я подумал, что увижу свой затылок. Мир потемнел, глаза застлала тягучая багровая пелена, я провалился куда-то так глубоко, где обитают разве что призраки подсознания.
Мне было лет восемь, когда я почти сутки блевал дома в тазик, пока со смены не вернулся отец и обнаружил сына в столь плачевном состоянии. Он профессионально выверенным движением пропальпировал мне живот и тут же вызвал бригаду скорой, а по дороге в больницу успел хорошенько меня отчитать за безответственное отношение к себе.
– Я думал пройдет, – промямлил я, лежа в карете скорой. Отец молча покачал головой и потрепал меня по волосам огромной ладонью
Из приемного отделения меня быстро доставили в хирургическое, несколько врачей очень больно щупали живот, а после УЗИ диагностировали аппендицит. Полностью голого, накрытого только странно пахнущей простыней меня провезли на каталке через коридоры больницы и спустили на огромном лифте в зеленые подвалы, где располагалась операционная. В белом помещении на холодном столе было страшно, но никого это не беспокоило. Вокруг суетились женщины в больничных костюмах, они что-то делали с моими руками и ногами. Мужчина с черными густыми усами в белом колпаке с нарисованными собачками и котами, накрыв мой нос и рот маской, сказал считать от десяти до нуля. Пахло крайне мерзко, я кривился, но считал. Десять, девять, восемь... Я увидел свое голое распластанное тело, парящее средь звездной галактики. Оно улетало все дальше и дальше, пока звезды не сменились плотным ничем.
Примерно та же картина наблюдалась и сейчас: космос, и я парю среди него. Черная пелена в россыпи мерцающих крупинок. Планеты неестественно выстроились в ряд будто это страница из детского астрономического атласа, а не настоящий межгалактический полет. Вдруг Сатурн, словно стараясь оторваться от траектории полета, завращал кольцами, как хулохупами. Он напоминал толстяка, старающегося сбросить перед летом пару килограмм. Хулохупы становились все шире и шире, расстояние между кольцами увеличивалось, а сами они постепенно окрашивались в разные цвета: красный, оранжевый, желтый, зеленый... Пока обручи планеты не превратились в радужную игрушку-пружинку. Игрушка вытянулась в трубу, затем согнулась, отскочила от Сатурна и зашагала ко мне. Все быстрее и быстрее яркие колечки складывались и расправлялись, напоминая огромного космическо-мармеладного червя. Приблизительно со скоростью света радужная груда настигла меня и врезалась, сияя вспышкой сверхновой.