Анна-Лу Уэзерли Черное сердце

Anna-Lou Weatherley

BLACK HEART (Detective Dan Riley #1)

This edition is published by arrangement with Darley Anderson and Associates Ltd and The Van Lear Agency

Перевод с английского Евгения Никитина

© Никитин Е., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Полу, навсегда х[1]

Время нельзя ни объяснить, ни предугадать. Оно просто есть. Рассмотрите его миг за мигом – и вы поймете, что мы просто насекомые в янтаре[2].

Глава 1

Она толкнула вращающиеся двери, и цоканье шпилек разнеслось по роскошному вестибюлю отеля. Многолюдно. Это замечательно. Ее взгляд метнулся от портье, стоявшего за блестящей дугообразной стойкой регистрации, к группкам толпившихся вокруг разодетых японских туристов, бизнесменов и богачей. За их спинами громоздился багаж – дизайнерские саквояжи и чемоданы. Она идеально спланировала момент. В «Ла Реймонд», одном из самых престижных пятизвездочных отелей Найтсбриджа[3], допускался поздний выезд – разумеется, за дополнительную плату, но таких ВИП-клиентов это не волновало. Так что она оставалась практически незаметной среди всеобщей суеты.

К тому же на улице сильный дождь, что тоже на руку: в такую сырость люди всегда озабочены тем, как бы не испортить прически и дорогие костюмы. Она смахнула несколько дождевых капель с плечиков плаща с поднятым воротником от «Бёрберри»[4] и направилась прямо к лифтам, сосредоточившись на том, чтобы не поскользнуться на мокром мраморном полу: в таких условиях лакированные туфли на шпильках – вещь коварная.

Она вошла в лифт, одарила пассажиров короткой улыбкой, прежде чем повернуться к ним спиной, пробраться на третий этаж и подняться еще на два лестничных пролета до пятого. Номер 106, пентхаус. Она позвонила и услышала за дверью движение мощного тела.

– Привет, Папа-Медведь[5]. – Она вошла в номер, швырнула сумку на огромную круглую кровать и распахнула плащ. И сразу заметила «магнум»[6] во льду, а на одной из пышных подушек – перевязанную белой ленточкой маленькую голубую коробочку от «Тиффани»[7] в форме утиного яйца. По 60-дюймовому телевизору с плоским экраном приглушенно шла какая-то порнушка. Она почти одновременно сбросила плащ и тонкое черное платье на бретельках на обтянутый шелком шезлонг, составлявший с другим такую же изысканную пару.

– Ну, привет, Златовласка. – Он вытаращил глаза на ее дорогое белье, которое сам же и выбрал в магазине «Ажан Провокатёр»[8] специально для сегодняшней встречи. – Выглядишь потрясающе.

Она поправила чулок.

– Должна сказать, отличный выбор. – Она полюбовалась своим отражением в большом напольном зеркале. – Мне особенно нравится, как баска облегает талию, а эти трусики-уверты…[9] – Она искоса взглянула на него. – Грязный, мерзкий, плохой Папа-Медведь. – Она посмотрела, как он с ухмылкой развалился на кровати. Тяжелое тело впечаталось в тонкие простыни. Мужчина был полуобнажен, живот выпирал над обтягивающими трусами. – Сними их.

Он тут же радостно подчинился.

– Шампанского? – Он потянулся за бутылкой. – У меня для тебя подарочек.

– Потом. – Она толкнула его обратно на кровать и оседлала. – М-м-м-м, Папа-Медведь, уже такой твердый. – Она закрыла глаза и тихонько застонала, опускаясь на него.

– Только для тебя, мой ангел, все только для тебя.

Она со смехом запрокинула голову и начала жестко насаживаться на него.

Он чувствовал себя как на батуте.

– Детка, детка, притормози, я хочу… я собираюсь…

Слишком поздно.

Она взглянула на его круглое лицо, с которого постепенно сходило выражение экстаза вслед за почти мгновенным оргазмом: на лбу блестели капельки нездорового пота.

– Прости, – она пожала плечами, – я просто очень сильно тебя хотела.

Он чуть не замурлыкал от удовольствия: его самооценка увеличивалась почти так же стремительно, как уменьшалась эрекция.

– Ты… ты – нечто особенное. Ты знаешь об этом, Златовласка?

Она улыбнулась: все получилось.

– Может, выпьем шампанского в ванной?

Она слезла с него и проскользнула в ванную комнату. Впечатляюще, подумала она при виде большого встроенного джакузи с золотыми кранами. Открыла горячую воду, внимательно изучила ассортимент дорогих средств для ухода за телом, поколебалась между маслом для ванн «Джо Мелоун»[10] с лаймом, базиликом и мандарином и «Л’Окситан» с инжиром и в итоге остановила выбор на первом. И, что-то напевая, начала выливать сладкую ароматную жидкость в текущую воду.

– Ну же, Медведь, где шампанское? – крикнула она в сторону спальни, изучая свое отражение в зеркальном кафеле. На ней все еще оставались баска и подтяжки для чулок, и она начала их снимать, устроив дразнящее шоу перед зеркалом, пока не осталась совсем обнаженной.

– Температура что надо, – заметила она, когда он неуклюже прошлепал в ванную – голый, если не считать ведерка со льдом и «магнума» в руках.

Он разлил по бокалам охлажденное шампанское.

– М-м-м, божественно, – промурлыкала она, – шампанское в ванне – это так по-декадентски.

Она убрала повыше светлые волосы, закрепила заколкой с зажимом-бульдогом и осторожно, чтобы не намочить их, опустилась в ванну.

– Ну что, ты залезаешь, Папа-Медведь?

Мясистая туша неуклюже погрузилась рядом. Уровень воды резко поднялся.

Она откинулась назад, положила ноги на его выступающий живот как на подушку и пошевелила напедикюренными пальчиками, слегка хихикая и потягивая напиток.

– Знаю-знаю, мне надо сбросить это в спортзале. – Он неловко потрогал излишки выпирающей плоти. – Я как раз собирался, – извиняющимся тоном добавил он, доставая шоколадные трюфели «Шарбоннель и Уокер» из коробочки, прилагавшейся к «магнуму». Те самые, что она заказывала. Отправил одну конфету в рот, а другую протянул ей.

– Это не для меня, милый. – Она сморщила носик. – Нужно следить за фигурой.

– Ты что, шутишь? Ты само совершенство.

– Совершенство для тебя, Папа-Медведь.

Он рассмеялся как одурманенный, не в силах отвести от нее глаз. Кончики ее темных сосков то выступали над водой, то опять ныряли, дразня его.

Ее пальцы ног спустились ниже по его животу.

– Написал записку? – поинтересовалась она приторным голоском.

Он проглотил еще один трюфель.

– Записку? – На секунду он растерялся. – А, да-да, она у меня в кейсе.

Она похотливо улыбнулась, массируя его пальцами ног в интимных местах и соблазняя взглядом.

– Мой милый, дорогой Папа-Медведь. – Она наблюдала, как его голова начала понемногу клониться на плечи, а веки отяжелели.

– Боже, я чувствую слабость, – вдруг громко вздохнул он, – и меня слегка мутит. – Он заворочался, пытаясь избавиться от неприятного ощущения, вода плескалась по бокам.

– Наверное, ты перенапрягся. Нужно немного вздремнуть, – предложила она. – Прийти в себя перед потрясающим концом.

– Концом?

Она взяла влажное фланелевое полотенце.

– Дай-ка вытру тебе лицо, ты весь в шоколадной крошке…

Она неодобрительно шикнула на него, как на ребенка. Встала на колени, прильнула к нему всем телом и прижала полотенце к его рту. На долю секунды его глаза расширились, но приступ дурноты подкосил рефлексы, и он не сумел поднять руку. Попытался что-то сказать – голос прозвучал глухо.

– Что такое, Папа-Медведь? Боюсь, я не понимаю.

Он вцепился в ее руку, по-прежнему пытаясь что-то выговорить, но получалось все медленнее, невнятнее и бессвязнее.

Она подмигнула, с улыбкой глядя ему прямо в глаза:

– Спокойной ночи, Папа-Медведь. Сладких снов.

Его голова с глухим стуком ударилась о керамическую ванну, откинувшись на плечи.

Вырубился. Ну наконец-то.

Она со вздохом забрала у него бокал с шампанским. Его рука почти комично свесилась с края ванны, и ей пришлось сдержаться, чтобы не расхохотаться. Но скоро стало не до смеха: он постепенно начал тонуть. Она рассчитывала, что этого не случится из-за его огромных габаритов, и почувствовала раздражение. Все из-за скользкого масла для ванны.

– О нет, только не это. Большой жирный долбаный Медведь.

Она выскочила из ванны, встала у него за спиной и попыталась поднять за подмышки. Это оказалось нелегко: мужчина мертвым грузом откинулся на спину и все время соскальзывал обратно в ванну. Она выругалась про себя, сдернула с вешалки одно из пушистых белых полотенец и сунула ему под спину. Это помогло удерживать его в вертикальном положении, но она понимала: нужно торопиться.

– А теперь побудь здесь, Папа-Медведь, я сейчас вернусь.

Голая и по-прежнему мокрая, она метнулась в спальню, чтобы взять необходимое; пока она рылась в большой сумке, адреналин уже зашкаливал. Затем вернулась в ванную, взяла его за руку и одним взмахом сделала глубокий разрез вдоль запястья. Из раны тут же хлынул фонтан ярко-красной артериальной крови. Она отшатнулась, но недостаточно быстро: кровавые брызги попали на лицо и грудь. Твою мать! Словно загипнотизированная, она наблюдала, как кровь вытекает из главной артерии, образуя большую лужу на блестящем белом мраморном полу. Потом быстро взяла другое запястье и повторила процедуру. Фонтан получился не таким сильным, как в первый раз, но этого и следовало ожидать: он уже истек кровью. Она отодвинулась, чтобы оценить свою работу, и наблюдала, как из него уходит жизнь. Вода в ванне из розовой стала ярко-красной, как краска.

Через несколько секунд второй прилив адреналина вывел ее из транса, она оглядела себя и недовольно фыркнула. Ну и видок! Схватила с бортика ванны фланелевое полотенце и прополоскала под краном, наблюдая за покачивающимися над водой пальцами его ног. Убедилась, что на ней не осталось следов крови, и спустила в унитаз фланель с завернутым бритвенным лезвием. Затем обогнула кровавую лужу и уже собралась выйти из ванной, но перед этим бросила прощальный взгляд на дело рук своих. И подумала, что отсюда, из дверного проема, все выглядит еще более впечатляюще, почти кинематографично. Его кровь разбрызгалась по зеркальным плиткам, медленно стекала на край ванны и обратно в воду. Поразительно, какая у него бледная кожа на фоне ярко-рубиновой крови. Вздувшийся живот торчал наружу, едва различимые гениталии плавно колыхались под водой. Голова запрокинулась под неестественным углом, как будто шея сломана; глаза широко распахнуты, в них застыло выражение отчаяния, словно их обладатель каким-то образом все понял. Конечно, он мертв. Воистину прекрасная, даже возвышенная картина. Она наклонила голову под тем же углом, как у него, чтобы подольше насладиться моментом.

Вернувшись в спальню, она хотела было заказать доставку еды в номер, но передумала. Лучше обойтись без дополнительных следов ДНК, которые придется заметать. По дороге домой купит изысканный бургер – из тех, которые ей так нравились в новой закусочной рядом с домом.

Она налила себе еще один бокал шампанского и достала из сумки одежду – черные просторные брюки, футболку «Адидас», шапку-бини, байкерские ботинки, бомбер цвета хаки. Неторопливо оделась, сложила платье и плащ вместе с туфлями на шпильках в сумку, снова нанесла макияж – «смоки айс»[11] и ярко-красные губы, – как ей казалось, в стиле панк. Помада под цвет воды в ванне. Затем собрала волосы на макушке, надела темный парик до плеч и поправила перед зеркалом, прежде чем натянуть сверху шапку.

«Неплохо», – похвалила она отражение, восхищенная своим полным преображением. Сделала еще глоток шампанского, нашла в модно обставленной кухонной зоне сухую тряпку, натянула резиновые перчатки и начала протирать все поверхности, используя принесенную с собой банку «Мистера Шина»[12] и напевая старую композицию «Оазиса»[13], название которой так и не вспомнила. Этот запах напомнил ей дом матери.

Когда с тщательной уборкой было покончено, она открыла приготовленный ей подарок.

– Хм-м-м. – Она достала из коробочки серьги от «Тиффани», поднесла одну к свету и оценивающе взглянула, как украшение поблескивает между большим и указательным пальцами. – Очень мило, спасибо, Папа-Медведь. – Она вынула из ушей маленькие золотые сережки-кольца, вставила бриллиантовые, улыбнулась отражению в зеркале и откинула волосы, чтобы получше рассмотреть. Допила бокал, налила еще половину, аккуратно обернув бутылку салфеткой, и обошла пентхаус – проверить, не осталось ли следов Златовласки. Она действовала очень осторожно, стараясь не трогать лишнего: скрупулезность в таком деле важна. Нельзя для кого-то оставлять улики. Осмотрела основное помещение и заглянула в ванную. Она не пользовалась туалетом, не вытиралась полотенцем, а фланелевое полотенце и бритвенное лезвие спустила в унитаз. Однако на всякий случай тоже протерла здесь все поверхности, особенно раковину, в которой умывалась. Осмотрела пол в поисках каких-нибудь волосков, чешуек лака для ногтей, ворсинок и тому подобного и осталась довольна: ни малейших следов.

Присела на краешек ванны и еще раз посмотрела на него. Кровотечение прекратилось, пухлая левая рука безжизненно свесилась через край ванны, другая погрузилась в красную жидкость.

Кровь на запястье и на кисти уже запеклась, открытая рана потемнела до цвета баклажана. Его глаза были по-прежнему открыты, и на долю секунды она подумала, не закрыть ли их в качестве последнего жеста доброй воли и благодарности за подарок. Но здравый смысл подсказывал: не надо. И все же она была рада, что он не мучился. Его организм вырубился довольно быстро из-за мышьяка, который он проглотил вместе с шоколадными трюфелями. Ах да, шоколадки! Она взяла маленькую коробочку в форме сердца. Из шести трюфелей остались только два. Прожорливый, ненасытный Папа-Медведь. Она достала две последние конфеты, обернула туалетной бумагой, смыла в унитаз и снова опустила коробочку на пол.

Допив остатки шампанского, отнесла бокал на кухню, тщательно вымыла горячей водой с мылом, вытерла кухонным полотенцем и поставила назад в ведерко со льдом рядом с недопитой бутылкой. Какое расточительство, вздохнула она. Может, по дороге домой купить что-нибудь еще кроме изысканного бургера. И вспомнила про бумажник и начала искать. Он нашелся на прикроватном столике рядом с «ролексами». Открыла и обнаружила там почти пятьсот фунтов наличными. Взяла двести тридцать, а остальное оставила. Они так и договаривались, значит, это точно не воровство. Теперь кейс. Он сразу же открылся с приятным щелчком. В эту секунду она и вправду почувствовала к нему что-то похожее на любовь: на взлом кодового замка потребовалось бы время, но возиться не понадобилось. Заботливый Папа-Медведь. Она порылась в его бумагах и через несколько секунд нашла нужную.

Записка от руки на плотной бумаге, как она и просила. Она достала бумагу из кейса вместе с модной серебристой шариковой ручкой. Босиком прошлепала в ванную, небрежно взяла его за руку, вложила ручку ему в пальцы и сильно надавила. Затем положила записку рядом с ванной и как бы случайно уронила шариковую ручку. Взглянула на каминные часы, которые видны прямо из двери: 15:45. Она пробыла в номере всего сорок пять минут вместо часа, который отвела на выполнение задания, и была довольна, что управилась вовремя. А точно ничего не забыла? У нее засосало под ложечкой, словно подсказывая: да, забыла. Она на секунду застыла, мысленно перебирая список. Бритвенное лезвие! Черт возьми, мысленно выругала она себя, доставая из косметички новое лезвие, и вернулась в ванную. Обмакнула лезвие в запекшуюся кровь на полу и попыталась зажать между большим и указательным пальцами трупа. Однако он явно был не в силах удержать его. После третьей попытки она сдалась, осыпая его проклятьями и наблюдая, как лезвие на долю секунды задержалось в его пальцах, прежде чем упасть в лужу крови рядом с ванной. Как и задумано, решила она.

Вернувшись в комнату, стянула резиновые перчатки, закинула в сумку, в последний раз огляделась по сторонам и пробежалась по мысленному списку. Убедившись, что ничего не упустила, достала из сумки мягкую игрушку – маленького медвежонка, кинула на кровать, взяла сумку, обулась и открыла дверь рукавом куртки.

– Прощай, Папа-Медведь, – тихо произнесла она, закрывая за собой дверь и снимая с ручки табличку «Не беспокоить».

Глава 2

Самоубийства. Неприятная у нас работа. Вы, наверное, думаете, что суицид – лишь малая толика того, с чем полицейским приходится иметь дело на службе. Но самоубийства особенно сильно выбивают меня из колеи. Я сочувствую и этим людям, которые покончили с собой, и тем, кого они оставили. Поверьте, не так давно я сам находился на грани отчаяния. И все же сердце ушло в пятки, когда позвонил мой шеф Кен Вудс.

– В люкс-отеле «Ла Реймонд» в Найтсбридже обнаружен труп. Какой-то банкир в пентхаусе. Опознан как Найджел Бакстер, сорок семь лет. Похоже на самоубийство.

– Почему самоубийство?

– У него перерезаны запястья, – бесстрастно поясняет Вудс. – Горничная только что обнаружила его в ванне, полной крови.

Я вешаю трубку, вздыхаю, разворачиваюсь и еду на место.

Добираюсь до отеля, горничная встречает меня вся в слезах. Она потрясена, что вполне объяснимо. Ей платят не настолько много, чтобы иметь дело с подобным дерьмом. Мне, кстати, тоже.

– Я… я нашла его сегодня утром.

Судя по акценту, она из Восточной Европы.

– Как вас зовут?

– Ирена. – Она шмыгает носом и утирается рукавом.

– Ирена, не подскажете – на двери номера была табличка «Не беспокоить»? – Я стараюсь говорить как можно мягче: бедняжка выглядит так, будто вот-вот грохнется в обморок.

– Нет… Не было, сэр… Я проверяю, прежде чем зайти.

Я киваю и делаю пометки. Рядом с горничной стоит управляющий, преисполненный собственной важности. Хотя, возможно, я слишком тороплюсь с выводами: еще одна опасность моей работы. Управляющего зовут Мартин Спенсер – не особо подходящее имечко для такого шикарного отеля.

– Стандартный двухместный номер у нас стоит около шестисот фунтов, – говорит он мне, как будто это имеет какое-то значение.

– За ночь?

Он бросает на меня взгляд.

– Да, за ночь. А номер в пентхаусе – около трех тысяч фунтов.

Я вскидываю бровь. За такие деньги можно ожидать, что простыни мне поменяет Анджелина Джоли.

– Мистер Бакстер был вашим постоянным клиентом?

– Нет, – резко отвечает управляющий. – Насколько мне известно, нет. Но у нас много клиентов, детектив, я незнаком со всеми лично. Однако могу еще раз проверить, бывал ли он здесь раньше.

Как любезно с его стороны.

– Не знаете, мистер Бакстер заселился один?

– Да, по словам портье, и никто не регистрировался в качестве его гостя.

У горничной такой вид, будто ее вот-вот стошнит. Поэтому я быстро спрашиваю ее, в котором часу она вошла в номер сегодня утром. Она смотрит на своего начальника, словно просит разрешения заговорить.

– Думаю, около одиннадцати, – взвинченно отвечает она.

Сейчас 11:38. Видимо, в пентхаусе, где лежит труп, уже дежурят двое констеблей. Поэтому я киваю, спешу на лифте наверх и молюсь, чтобы они ничего не трогали.

Выхожу из лифта. Телефон пищит. У меня есть приятная догадка, кто это может быть, и я оказываюсь прав: это Ширли, девушка, с которой я познакомился в интернете. Мы встретились пару дней назад после недельного обмена любезностями в виртуальном пространстве. Те немногие женщины, с которыми я знакомился с тех пор, как после смерти Рэйчел начал онлайн-поиски счастья – если оно вообще достижимо, – были заинтригованы тем фактом, что я полицейский. Тем более детектив-полицейский. Наверное, кого-то это впечатлило. Хотя одну-двух явно оттолкнуло – наверняка у них появились мысли о долгих часах на службе, посменной работе и эмоциональном осадке, который может возникнуть при общении с убийцами, насильниками, педофилами и прочими отбросами.

Рэйчел никогда не возражала против моей работы. Она была той женщиной, с которой я собирался провести остаток дней. Она должна была стать матерью моего ребенка – или даже детей. А потом ее у меня отняли. Вот только что она была здесь, мы жили вместе – и все закончилось. Завершилось. Конец. Кусок дерьма, который врезался в ее мотоцикл, получил два года. Смерть по неосторожности в результате опасного вождения. А я и ее семья получили пожизненное заключение. Жизнь без Рэйчел. И без нашего десятинедельного ребенка, который рос внутри нее.

Не читаю сообщение – оно уже вылетело из головы, едва я вхожу в номер 106. Запах смерти и духов – первое, что я замечаю. У меня острое обоняние; Рэйчел уверяла, что я могу учуять воробьиное пуканье за десять шагов.

– Здравствуйте, сэр. – Двое констеблей почтительно кивают мне.

– Мы опознали тело, на прикроватной тумбочке лежал бумажник, – добавляет констебль-мужчина.

– Хорошо. – Я еще раз осматриваюсь. – Что-нибудь еще трогали?

– Нет, сэр, – отвечает констебль-женщина, – криминалисты уже на подходе.

Я киваю:

– Хорошая работа.

Номер огромный: просторное помещение студийного типа с белыми кожаными диванами и стеклянными вазами с зелеными яблоками. На полу – большой ковер с рисунком «зебра», на низком стеклянном столике – открытый кейс. А еще здесь шикарная кухонная зона с громадным холодильником в американском стиле для хранения льда и кучей других высококлассных прибамбасов. Похоже, ни к чему не прикасались. Один из констеблей показывает мне удостоверение личности Найджела Бакстера – его водительские права. И я замечаю адрес регистрации в Челси[14]. Жалюзи опущены; открываю их, чтобы впустить немного света и лучше рассмотреть обстановку, перед тем как натянуть пару синих латексных перчаток. На прикроватной тумбочке вижу «ролексы», а на кровати – маленького плюшевого мишку. Кровать круглая и большая – достаточно вместительная для оргии – и выглядит так, словно на ней кто-то сидел или по крайней мере лежал: подушки сдвинуты, на простынях небольшие вмятины. На полу возле кровати валяются мужские трусы «Кельвин Кляйн»[15]. Похоже, их сбросили в спешке, ластовицей вверх.

Я киваю констеблю, и он ведет меня в ванную комнату. Бакстер лежит в ванне, голова запрокинута набок, глаза и рот открыты. Левая рука вся в крови от запястья и ниже свисает с края огромной ванны. Рана выглядит глубокой, и я замечаю, что она сделана вдоль. Труп обнажен. На кафеле возле ванны много крови – капли, брызги, струйки. Несомненно, это от разрыва артерии, когда Бакстер – или кто-то другой – вскрыл запястья. Уже посиневшие пальцы ног зловеще торчат из красной воды.

– Здесь пахнет духами, – говорю я констеблю.

И услышав, как в номер заходят криминалисты, на минутку выхожу из ванной, чтобы дать указания.

– Когда все заснимете, упакуйте его вещи и медведя и опечатайте номер, ладно? Будет стандартное расследование. – Я колеблюсь. Я еще не сообразил, что к чему, но подсознательно чувствую неладное.

– Окей, и проверить все на отпечатки, да?

Одна из криминалистов поднимает на меня взгляд. Она в курсе, что это не стандартная процедура при самоубийстве.

Прибыли парамедики. Отправляю к ним констеблей. Сначала мне нужно во всем разобраться, оценить ситуацию. На полу рядом с лужей крови валяются записка, серебряная ручка и бритвенное лезвие – обычное мужское одностороннее. Оно почти все в крови, и я даю команду криминалистам упаковать его. В записке сказано: «Моя единственная, неповторимая, прости меня, пожалуйста» – и поцелуй вместо подписи. Там же на полу – пустая коробка в форме сердца из-под шоколадных конфет. Все это складывают в пакет.

Осматриваю ванную и замечаю, что на вешалке только одно банное полотенце. И фланелевого не хватает. Я снова ощущаю запах духов, и у меня возникает странное ощущение, будто я знаю его. Знакомый запах: интересно, не этим ли ароматом раньше пользовалась Рэйч? Она не особо увлекалась всякими девчачьими штучками и не слишком усердно ухаживала за собой, но все равно оставалась женственной даже в байкерской кожанке. И ей нравились духи. Жаль, я не так уж часто покупал их для нее.

Я рассматриваю средства для ванны и делаю пометку в блокноте спросить в отеле, не пропало ли что-нибудь. В мусорной корзине пусто.

Коронер Вик Лейтон осматривает тело. Мне нравится Вик: она эксцентричная, но дружелюбная, остроумная и очень хорошо выполняет свою работу.

– Какое предполагаемое время смерти, Вик? – интересуюсь я.

Она слегка пожимает плечами в знак приветствия. Жест, означающий – не стоит продолжать общаться в таком духе.

– Думаю, вчера днем между 14:00 и 17:50.

Я киваю:

– И что думаешь?

– Трудно сказать. Очевидно, он – или кто-то еще – был настроен решительно. Порезы вертикальные.